Завязывай

Все идёт нормально. Сатору продолжает на людях напяливать маску шута, продолжает сдирать ее с себя в общежитии, когда остаётся один на один с призраками, говорящими хриплым низким голосом. А потом Сатору забывает нацепить слепок арлекина, когда рядом Сёко. Забывает второй раз. Третий. Четвёртый. Закономерность. Сатору не видит смысла играть перед ней придворного шута, когда его все равно видят насквозь, когда на его фантомную шапочку с бубенчиками реагируют поджатыми губами и хмурыми бровями. Сёко знает больше, чем кто-либо в жизни Сатору… теперь. С недавних пор. Приходится себе напомнить, что прошло два месяца. Уже не недавних. За два месяца меняется столько, что организм не выдерживает, начинает сбоить, теряя память, путаясь в действительности и отрывках редких снов, цепляясь за отголоски прошлого, засыпая, держась за руку с призраком. Призраком знакомым и изученным. Тем, у которого хриплый низкий голос. Организм, ебаная бесполезная машина, перестаёт нормально функционировать уже на вторую неделю. На четвёртую Сатору пытается отличить подделку мозга и реальность. На шестую не может вникнуть в суть любого, даже самого простого вопроса, отчаянно и крайне безуспешно пытаясь концентрироваться на собственных мыслях. Сатору не может отследить их порядок, не успевает ухватиться даже за одну, блядь, мысль, даже ту, что мелькнула всего секунду назад, и это чертовски, блядь, страшно. Когда всегда выверенные движения становятся плавными и нечеткими, Сатору отстраняют от заданий на неделю. Неделя в стенах колледжа — пытка. Неделя в каких-либо стенах — ебаный ужас. Потому что у Сатору все меньше сил, и его единственный антидот, гребаная панацея исчезли, растворились вместе с понимаем действительности. Организм нуждается в спокойствии, хотя бы мнимом, хотя бы в крошке умиротворенности, граничащей с ебейшим страхом. Сатору не помнит, что было два часа назад, его не выпускают из стен колледжа, мысли путаются и совершенно отказываются собираться в слова и подобие связных предложений. Клетка, в которую заточены остатки мозга, если не их фарш, захлопывается капканом, въедается зубьями с первом полным днём, проведённым в переделах комнаты. (Сатору отказывается за ее пределы выходить) Мозгу нужно за что-то ухватиться — Сатору цепляется за Сёко. Это глупо, ужасно стыдно и жалко. Если бы у Сатору были силы хоть что-то из этого спектра чувствовать, он обязательно бы вышел из чужой комнаты сразу же. А сейчас: одиночный стук в дверь и Сатору в чужой комнате. Он не может знать точно, но предполагает, что сейчас около трёх утра. И Сёко должна послать его на хуй, захлопнуть перед его носом дверь. Должна выгнать с порога тут же, потому что это по-уебски: притаскиваться в три утра с непонятной причиной для столь раннего (или столь позднего) визита. Но Сёко почему-то не шлёт на хуй, не выгоняет из комнаты грубыми фразами или тихой просьбой съебаться. Сёко лишь открывает сонные, крайне уставшие глаза, в которых отчаяния с горечью поровну, и долго в Сатору всматривается. Не выгоняет. Не шлёт на хуй. Не просит съебаться. Сёко обреченно смотрит на Сатору, и взгляд ее все больше сгущается, все больше напоминает предгрозовое небо, вот-вот готовое взорваться молниями и проливным дождём. Но Сёко смаргивает тучи. И тихо-тихо выдыхает, хлопая по матрасу: — Ложись. Сатору ничего не отвечает. Возможно, потому что в изречении своих мыслей у него в последнее время охуенно большие проблемы. Может, потому что ему в принципе нечего сказать. Тело обрушивается рядом, и кровать до ужаса тесная, рассчитанная разве что на две Сёко, но явно не на широкоплечего Сатору, но плевать. Но так похуй, если честно. Сатору отодвигается на самый край, чтобы освободить как можно больше места, не мешаться Сёко хотя бы сейчас. Не мешаться со своими проблемами и отсутствием нормального функционирования, хотя бы Сёко. Они не говорят ни слова. Они друг друга не касаются, оставляют неебически много места между собой на такой же неебически тесной кровати. Сатору засыпает первым.

***

В эту ночь он впервые не просыпается от кошмаров. И не чувствует рядом с собой знакомого призрака.

***

А потом это повторяется на следующий день. И ещё на один. И снова. Единственный огрызок свободы в стенах колледжа — комната Сёко. Цепкий капкан, сжимающий глотку с каждым днём все сильнее, — опечатанная комната Сугуру. Сатору все меньше появляется в своей, чтобы лишний раз не встречаться даже взглядом со знакомой дверью, которую теперь не имеешь права открывать. Чтобы лишний раз не встречаться с призраками с их знакомыми голосами, что теперь, по атрофированному сознанию, бьют сильнее и куда больнее. Куда точечнее. Засыпать с Сёко быстро становится привычкой. Сатору же спал с кем-то — с Сугуру — сколько? Два года каждую ночь? Когда семьсот тридцать дней спишь с кем-то, привыкнуть засыпать одному — почти нереально. Сатору полтора месяца пытался. Сорок шесть дней против семьсот тридцати — ничто. Поэтому Сатору идёт другим путём: и засыпает с Сёко. Это все ещё не то, это никогда не сравнится с тёплыми, согревающими и надежными объятиями. Хотя бы потому, что Сатору с Сёко в принципе не обнимаются, что между ними столько расстояния, которое те не сокращают даже во сне, что можно смело размещать ещё одного человека. Сёко ничего не спрашивает — Сатору не тот, кто даст ей ответы на вопросы. Хотя бы потому, что Сатору вообще мало говорит. Сатору, которого нельзя было заткнуть, вдруг замолкает. И Сёко ничего не спрашивает. Кроме своего молчания, Сатору не даёт Сёко ни единого повода спрашивать — Сёко не та, кто должен тратить собственные нервы и здоровье на очередного придурка в ее жизни. Даже если очень разбитого. Даже если до пиздеца надломанного. До самого основания разрушенного.

***

На пятый день пыток взаперти короткие фразы начинают сменяться подобием связных диалогов. Сатору делает охуительные успехи в складывании слогов в слова. Боже, давайте все вместе поздравим этого мальчишку, что к восемнадцати почти научился излагать свои мысли! Даже почти логично! Даже почти выходит! Было бы охуительно смешно, если бы Сатору вообще умел смеяться. То, в чем был мастером, в чем никогда не было равных, покатилось куда-то прямиком в бездну, а Сатору привычно не стал ловить. Позволил упасть. И вот, теперь шут разучился смеяться. Паяц разучился шутить. До пиздеца страшно. Больший ужас в теле вызывает тихая просьба, звучащая откровенным бредом. Сёко выдыхает ее абсолютно спокойно, но так уставше, что Сатору теряется и не может ничего ответить первые пару секунд. Не то чтобы это великая новость, учитывая последнее состояние Сатору. — Сходишь со мной в душ? Когда Сёко замечает в стеклянных глазах непонимание, когда видит в чужом теле оцепенение и откровенный ужас, приходится выдохнуть шумно и следом уточнить: — Я прошу посидеть тебя где-то рядом, пока я буду мыться. Сатору выдыхает. Вдох все равно выходит до странного сдавленным и болезненным. Почему-то просьба не звучит неправильно, хоть Сатору со словами и замер. Не то чтобы чьё-то голое тело было чем-то странным и шокирующим, особенно, учитывая, что сама Сёко, латая Сатору после битв, явно успела рассмотреть все, что только можно было. Но первая мысль Сатору — они с Сугуру. То, как просьба Сатору сходить в душ вместе заканчивалась сражением двух языков в попытке друг друга сожрать. Так что Сатору явно с прозвучавшим уточнением выдыхает. И идёт в ванную следом за Сёко. Когда дверь хлопает, Сатору сразу обрушивается на пол, спиной к душевой кабинке, и отворачивается к стене, прикрывая глаза. Из чужих уст тут же слышится насмешка: — Ты думаешь, я очень переживаю, что ты увидишь меня голой? Когда ответа на вопрос, что явно является риторическим, не следует, Сёко продолжает уверенным голосом, пропитанным иронией: — Во-первых, за все время мы успели увидеть у друг друга все, что только можно, а во-вторых, ты буквально гей, мне плевать. Что ж, если с первой частью Сатору все же может поспорить, даже, может быть, сумеет найти пару подходящих аргументов, то вторую оспорить явно не получается. Ну, потому что на женщин у Сатору в принципе не встаёт. Так что из уст Сатору выбивается большая реакция, на которую он способен: тихий хрип, подтверждающий сказанное. А Сёко лишь тихо выдыхает: — И я тебе доверяю. Сердце со словами сжимается, Сатору не может этому противостоять, потому что никаких гребаных сил на это у него не осталось, и потому что впервые за последнее время чувствует что-то… что-то тёплое и мягкое в районе груди. Сначала кажется привычной болью. Потом оборачивается теплом. Сатору просто от тепла отвык, покрылся коркой льда, что второй кожей, что примененной бесконечностью, так теперь тело болит от незнакомого ощущения тепла. Когда после морозной улицы заходишь в дом, руки всегда жгутся. Сатору слышит: голос Сёко звучит уставшим, откровенно заебанным. Сатору знает: Сёко справляется сигаретами, и это неправильно. Не то чтобы Сатору мог ее в чем-то винить, когда сам еле передвигает ватные ноги. Но Сатору уверен: Сёко говорит из отчаяния. Поэтому глаз все равно не открывает. Поэтому остаётся прижатым спиной к стеклу душевой кабинки, когда слышит шум воды. И лишь тогда открывает глаза — устремляется ими в полки напротив, выискивая в них хоть что-то, за что мог бы взглядом зацепиться. Сатору понимает: Сёко одиноко не меньше. Ей тоже нужен кто-то рядом. Они нуждаются друг в друге, потому что все растеряли. Ничерта не смогли сохранить. И теперь Сатору спиной сквозь ткань футболки чувствует холод стекла. Чувствует холод не меньший, чем тот, что внутри, но едва ли это замечает. Женские ванные в общежитии до ужаса похожи на мужские, и эта мысль забирается в сознание поглубже. Сатору вспоминает Сугуру, даже если не хочет. Он будто в воспоминания впаян, будто продолжает жить в них, призраком, тенью, тихим голосом и осторожным взглядом. И Сатору выдыхает сипло: — Мы с Сугуру мылись вместе, — говорит больше для собственного успокоения; говорит, чтобы сказать, выплеснуть все и забыть, хотя бы, блядь, попытаться. А Сёко вдруг выключает воду. А Сёко вдруг молчит, и поток воды, звучащий в ушах набатом, резко прерывается, оставляя Сатору в отравляющей тишине. В тишине в уши всегда лезут призраки с их хриплыми низкими голосами. Но Сёко говорит, и голос ее звучит абсолютно неуверенным, больным и просящим, таким, каким Сатору его никогда в жизни не слышал, и Сатору бы обернулся проверить, точно ли это голос Сёко, но не оборачивается. Потому что да, Сёко сказала, что ей плевать, но не плевать Сатору. (Потому что Сатору боится увидеть то, что будет читаться в ее темных глазах) — Тебе не нравится, что я делаю с тобой то же самое, что и он? Хочется воспротивиться, все же обернуться и собственным выражением лица показать ту уверенность, что не отражает голос, но Сатору не оборачивается, только хрипит: — Нет, все в порядке, — морщится от собственных слов, наполовину лживых, потому что Сатору, безусловно, больно от воспоминаний о Сугуру, но это его дурацкий мозг ассоциации тут проводит. Сёко не виновата. И голос его звучит сипло, но уверенно, когда он добавляет следом: — Тебе одиноко. Сёко включает душ. И можно подумать, что разговор закончен, только вот Сёко все равно продолжает говорить, и Сатору думает, что это ему кажется, что его атрофированный мозг додумывает действительность. — На самом деле, я не хочу оставлять тебя одного. Но Сатору улавливает фразу сквозь звон бьющейся об кафель воды. Все ещё кажется, что привиделось, что Сёко на самом деле молчала, но блядь. Но Сатору чувствует чужие маленькие колебания проклятой энергии, что всегда появляются, когда говоришь. Сатору нутром чувствует: Сёко это произнесла. И он съезжает по стеклу ниже, когда выдыхает короткое: — Спасибо, Сёко. Сёко в ответ включает напор сильнее, Сатору знает: ей просто неловко. Они не из тех, кто признаются в охуенно теплой дружеской любви. Не из тех, кто говорит друг другу даже искреннее и тихое «спасибо». Они с Сёко из тех, кто просто рядом. Их способ коммуницирования: взгляд и фантомные объятия. Сатору и Сёко не из тех, кто клянутся друг другу в доверии. Они из тех, кто хлопают по матрасу рядом с собой поздней ночью, когда один из них заваливается на порог другого, кто впускают к себе в кровать, когда второй из них до ужаса продрог. Когда Сёко выходит из душа, Сатору все ещё впаян взглядом в полки напротив, все ещё немного отводит взгляд к стене. Когда Сёко оборачивает тело в полотенце, то тихо зовёт: — Сатору. И Сатору как по команде поднимается. Ноги затёкшие и деревянные, но он все равно встаёт и только теперь встречается с взглядом чернеющих глаз. А в нем — осевшая на краешке радужки горечь. А в нем — благодарность, но еле уловимая, Сатору может разглядеть только потому, что знает Сёко три года и успел в чужие глаза насмотреться. Он обрушивается на Сёко тем же взглядом. Горечь и благодарность. Их отношения сейчас что-то вроде поддержки. Что-то вроде отслеживать состояние друг друга, не давая до конца разрушиться. Сёко следит за тем, что бы Сатору не убился: латает его в самых необходимых случаях, когда Сатору как бы забывает включить бесконечность. Сёко знает: это способ нанести себе физическую боль так, чтобы другие не заметили. Сёко не дура, не другие — все замечает. Не ведётся на очередное «бесконечность пока все ещё хуево работает» — Сатору дотошен в своих техниках, никогда не уходит из зала, пока не отточит до абсолюта. Не ведётся на избитое «забыл» — Сатору не забывает про бесконечность даже рядом с Сёко. Так что Сёко не задаёт лишних вопросов, прекрасно понимая почти необходимость, почти потребность себя разрушить. Она делает то же самое, скуривая полпачки в день. Не ей тут лекции Сатору читать. Но каждый раз, латая Сатору, Сёко знает, что он легко может воспользоваться обратной техникой и сделать все сам. Но Сатору заваливается в кабинет, стаскивает с себя одежду и позволяет латать свои раны ей — и Сёко не задет никаких вопросов. Лишь замечает, как с каждым разом на теле Сатору все больше шрамов. Тело Сатору теперь напоминает разделочную доску. Сёко не задаёт лишних вопросов, потому Сатору не даст ей ответы. А Сатору, в свою очередь, следит за состоянием Сёко, чтобы то не дошло до точки невозврата. Мысленно контролирует количество скуренных ею сигарет, считает банки из-под алкоголя, находящиеся в мусорке чужой комнаты. Сатору сидит рядом, когда Сёко латает других шаманов. Сидит рядом, когда та моется. Не задавать лишних вопросов — основа их существования. Вместо этого они просто следят. И теперь, все ещё всматриваясь светлыми внимательными глазами в темные, чернотой покрытые, Сатору следит. И замечает это. Сатору замечает бегущую слезу. И можно было спихнуть на воду, но Сатору слишком внимательный, слишком дотошный в своей слежке. Сатору не задаёт лишних вопросов, но подходит на шаг, и ещё один, и ещё. Впервые не контролируя свои движения, даже не задумываясь, действуя на каких-то рефлексах, потому что подбежать к плачущей Сёко — обязанность. Можно было не заметить, сделать вид, что не заметил, но он не может позволить Сёко разрушиться, не в одиночку. И Сатору собирает Сёко в охапку своих крепких рук, и прижимает к себе теснее и ближе, когда она прижимается мокрым виском к его груди. Сатору не может уйти, сделав вид, что не заметил, когда Сёко нуждается в нем, как никогда ранее. И он прижимается так тесно, как только может, чтобы доказать: «я рядом». «Я успею тебя поймать, когда ты начнёшь обваливаться» И беспокойное сердце унимается, только когда Сёко оборачивается влажными руками вокруг его широкой спины, ответно прижимая к себе. И Сёко тут же цепенеет. Тихий страх подступает к горлу и сжимает глотку удавкой. — Почему ты не применил бесконечность? Голос Сёко, сиплый и болезненный, звучит ужасом, нарастающим и вспарывающим глотку ножом. Был бы на месте Сатору кто-то другой, кто мог бы получить хоть что-то с объятий с женским телом, скрытым лишь полотенцем, можно было бы подумать, что это просто использование предоставленных возможностей. Но это Сатору. Сатору никакой выгоды с объятий с полуголой Сёко не получает. И Сатору с вопросом не тушуется, потому что знал, что Сёко спросит. Сёко теперь единственная, кто отличает его настоящие касания и объятия от искусственных, потому что знает, как обнимал Сатору раньше, до того, как обучился новой технике, Сёко теперь единственная, кто помнит, как чувствовались настоящие. Так же, как объятия сейчас. И Сатору хрипит избитое, чуть насмешливое, словесно отмахиваясь и дублируя постоянное оправдание: — Забыл. Сёко вновь не верит. Сатору никогда не забывает. И Сатору не замер, когда Сёко спросила, значит, сделал это намерено. Сатору понимает недоумение Сёко, конечно же, он понимает и хрипит следом в чужую мокрую макушку: — У меня нет никакого права обнимать тебя искусственно. Особенно, когда тебе плохо, — замалчивает Сатору. Когда ты разваливаешься у меня на глазах, — не озвучивает Сатору. Когда ты позволяешь себе плакать только тогда, когда это можно списать на капли воды, — думает Сатору. И чувствует, как плечи Сёко начинают подрагивать, с каждой секундой все сильнее и лихорадочнее, слышит чужие тихие всхлипы, что своей громкостью с каждой секундой все нарастают. И Сатору осторожно, успокаивающе и мягко-мягко поглаживает чужую спину сквозь махровое полотенце.