Краткое пособие, как приручить лисицу.

Снежная. Ах, эти родные края. Эта ревущая вьюга, сегодня бушующая особенно сурово. Этот почти оглушающий хруст снега и льда под ногами. Этот мороз, почти режущий кожу лица. Время было точно к полудню, однако небо было во мраке. Область вечной Полярной Ночи. - Кажется, сегодня Царица не в духе? – приговаривает Тарталья негромко, точно себе под нос, сам с собой разговаривая, да старательно осматривая небо. К лицу ладонь подставляет, чтобы в глаза не так упрямо попадал снег. Судит о происходящем по погоде. - О чём ты говоришь, Чайльд? – доносится голос Пульчинеллы, на что Тарталья лишь качает головой. Не хочет говорить, да и не знает, о чём именно стоит беседовать сейчас, а о чём лучше умолчать. До сих пор ведь не в курсе, зачем призвали его, да и компанию всех остальных. Других Предвестников Тарталья, словно осторожничая, сторонится. Впрочем, кто-то и вовсе не покидал свою повозку, а потому и Пульчинелла тому жестикулирует, предлагает укрыться и готовиться к отправлению. Тарталья соглашается немо, да руки под тяжёлой шубой прячет, пока рядовой открывает перед ним дверь. Предвестник успевает пропустить мысль, что совсем немного отвык от всей этой надменности. Отвык от того, что перед ним двери открывают, а не он перед миниатюрной Путешественницей. Он даже прибыл далеко не самый последний, а его повозка в конце. Зачем тогда было так спешить, если не можешь быть впереди? Хотя, всё же, и чёрт с тем, что последний едет, так даже лучше. Случится что, у него будет преимущество во времени, чтобы среагировать. Да, Снежная – это совсем не то, что другие регионы. Да и Драконий Хребет совсем не был на неё похож. В воздухе Полярной Ночи всегда чувствуется сонливость, мозг не успевает привыкнуть к тому, что темнота вокруг – не признак, что пора спать, зато телу успевает передавать сигналы, из-за которых сильнее ощущается усталость. Темнота эта давит на голову, острее реагируешь на всё вокруг, но реакция словно совсем-совсем немного отстаёт. Весь стан пробирает холодом, и только это не даёт задремать Тарталье, по кончик носа спрятавшемуся в тёплом красном шарфе, заботливо Люмин для него связанном. Где бы она вязанию не научилась (пусть он и подозревал, где, и словно чувствовал от шерсти едва слышимый аромат Инадзумского чая), подарок был крайне полезным. Однако, Тарталье сейчас непозволительно думать о ней. Нужно сконцентрироваться на этой встрече, и на этой проклятой повозке, спешащей по витиеватой тропе зимнего леса. Сейчас он не в той обстановке, чтобы думать о чём-либо, кроме своей преданности воле Царицы и о том, что он в её желаниях – лишь кровожадный воин, да пешка. И сейчас уж точно не та обстановка, чтобы дремать. Полярная Ночь тем и коварна – усыпит тебя, покуда во сне видится комфорт и спасение от мороза. А потом этим морозом она тебя и умертвит. Сначала болезненно замерзают ступни, следом холод остро проходится вверх по ногам, вбиваясь в поясницу. И пока весь корпус дрожит, едва трескаются губы, да немеют руки – холод в сердце давящим страданьем отдаёт. Не сумеешь до огня добраться, в танце противостоящего вьюге – и тебе конец. Не просто так выходцы из Снежной рассказывают, что на их родине можно замёрзнуть насмерть, если будешь стоять на месте. Да и не даром с раннего детства местная ребятня знает несколько… жестокие считалочки. Однако, угроза от непогоды ощущается совсем нестрашно, когда главная опасность блуждает меж девятью фигурами в светлых шубах, увешанных драгоценными камнями. Тарталья осматривается, стоит выйти со своей повозки, и почти по щелчку понимает, что к чему. Он видит её – усыпальницу, поблёскивающую золотыми звёздами на куполах в совсем слабо уловимом свете северного сияния. Тут же на языке, кажется, вполне реально ощущается слизь и горечь. Эта встреча – названные похороны Синьоры. Не нужно быть особо наблюдательным, чтобы понять настроение встречи. Пара-тройка Предвестников сторонятся, возможно вполне искренне скорбя по погибшей Розалине, в то время, как на лицах остальных – безразличие и вымученное почтение, вызванное тяжёлым взглядом Педролино – Первого Предвестника. Он, в свою очередь, не одаривает остальных своим длительным присутствием, напротив, почти сразу, без слов, пропадая в стенах явно недавно воздвигнутого здания. Оставшиеся восемь Предвестников в своём темпе следуют его примеру. Внутри усыпальницы много пространства, каждый находит себе удобную тень, чтобы расположиться. В центре, в свете почти неестественном, но точно сочащимся с больших окон, стоит гроб, и стоит его завидеть, Тарталья себе под нос издаёт тихий, почти отсутствующий смешок. Знает ведь, под крышкой – лишь пустота, и это смешит его. Не слишком ли много внимания пустой коробке? Однако, под дурманящее пение Коломбины и впрямь создаётся впечатление, что гроб отнюдь не пуст. Но всё эта Коломбина, к крышке лицом прислонившаяся. Пение её только повышает концентрацию зла на каждый квадратный метр пространства вокруг. И как она вообще умудрилась оказаться там, ведь до того он точно видел её где-то позади? Так или иначе, неважно, как, но сам он и не планировал устраиваться где-то на свету, поближе к центру. Замечает одну из скамей, тенью колонн укрытую, там и садится, руки на груди скрестив. - …Вам ни за что не понять. - доносится до его слуха голос Арлекино, стоящей где-то впереди него, да желчь на кого-то сплёвывая. Эта особа за словом в карман никогда не полезет, жаль, что Тарталье было настолько всё равно на диалоги вокруг, что он и не услышал, кого именно своими едкими речами она провоцирует, - Поэтому лучше бы вам заткнуться, не то ещё детей до слёз доведёте. – о, кажется, она провоцировала всех сразу. Тарталья, так или иначе, это дуновение в свой адрес уловил моментально. - Эй, довольно. – его голос звучит даже через чур легко, будто дружелюбно, - Даже мне кажется, что сейчас не подходящее время для схваток. О, нет. Время, как раз-таки, было точно подходящим. Они и правда словно впервые собрались всей группой, и даже если откинуть причину встречи, напряжение меж всеми буквально кипит в воздухе. Арлекино… была настолько самоуверенной или настолько глупой? Неся на себе ауру безумия, в глазах Тартальи она выглядела вымученно жалкой, невежественно претенциозной, и точно нарывающейся на неприятности. Особенно глупой она была, если не понимала, что Тарталья – бомба моментального действия, стоит зажечь фитиль, и он моментально вспыхнет. Пожалуй, не будь Педролино где-то неподалёку, и ответ его ей был бы совсем иным. Вот Капитан перекидывается парой фраз с Дотторе о Скарамучче, и это самую малость заставляет напрячься. Пусть миссия по поимке предателя была не передана лишь Одиннадцатому (или правильно теперь называть его Девятым?), Тарталье не хотелось оказаться вовлечённым в диалог, в котором обсуждается их не результативность. Или, вдруг, его в частности. Любые диалоги в миг смолкают, стоит Педролино прервать их лишь одним своим шагом. Все Предвестники тут же поднимаются, выказывая ему своё внимание (однако, до сих пор, лишь ему, а не Синьоре). Они быстро и почти с уважением обрамляют гроб своими фигурами, слушая тяжёлую речь Первого, напоминающую о том, что важен лишь их путь. - Именем Её Величества Царицы, мы завладеем силой богов. – почти гремит по холодным стенам его голос, заставляющий остальных едва склонить голову, да прикрыть глаза. Однако, далеко не все спускают с лиц свои ухмылки или безразличие. Гроб меж фигурами теперь больше казался столом среди военного собрания, а каждый силуэт олицетворял груз истинного мнения, что никогда в здешней группе озвучено не будет. - Абсолютный покой. Таков дар Царицы, такова Её милость. – голос Педролино почти неестественно заглушает даже рёв вьюги, пока уже стоящие вне усыпальницы Предвестники наблюдали, как здание покрывается непробиваемым слоем льда. Как ледяные преграды застилают пространство вокруг. При всём желание «милость» Царицы уже невозможно было преодолеть, чтобы вновь попасть внутрь. Усыпальница теперь не казалась чем-то, вроде места, куда преданные Родине жители могли приехать, чтобы оказать уважение и благоговение. Выказать благодарность принесённой жертве на пути к лучшему будущему. Пусть Предвестники и были теми, кому плевать на почести снежного народа, и уж тем более каждый осознавал риск смерти – это было чем-то… … что моментально отпечатывается у Тартальи в разуме. - Милый шарф. - выплёвывает Арлекино через время, когда, закончив с речью, исчез Педролино, а за ним и большинство из остальных. Тарталья раздражён, ему хотелось выбить из неё всю эту спесь. Но больше, чем препираться с ней, ему хотелось поскорее отправиться домой. Сейчас всё вокруг было… ещё более промёрзшим. Обнажи он свои клинки, водой поющие, и те, кажется, моментально льдом покроются, следом разбиваясь и рассыпаясь на землю. Сейчас ему было не до этого. - Знаешь, как говорят, - и всё же, Тарталья тоже не тот, кто оставит подобное совсем без внимания, - поберегись, гадюка, не прикуси свой язык. Не то отравишься. – отвечает он ей, а после исчезает быстрее, чем удостаивает Арлекино возможностью ему ответить. Он удивлён, что похороны – действительно единственная причина такого сборища. Но рад, что теперь его повозка полностью лишь в его же распоряжении. Тарталья приказывает доставить его в порт, а там уж неважно, будет ли свободен и готов к отправке корабль, где можно было арендовать целую каюту, или ему придётся ютиться в толпе других пассажиров в общей зоне – хотелось лишь поскорее завидеть более приятные глазу земли. Более родные просторы скромной деревушки Морепесок. Там проходит пару дней прежде, чем Аякс прощается со своей семьёй. На пороге, произнося улыбчивое «до свидания», вновь получает комплименты (на сей раз искренние) своему шарфу – от матери, и пару треплющих касаний по своей чёлке – от Тони. Он бы и рад задержаться здесь подольше, но долг не смеет ждать. А ещё Люмин. Он знает, что Путешественница уверена в его возращение целым, да невредимым, но зачем заставлять свою Царевну тосковать по нему ещё дольше? Знает и, что семья по нему тоскует совсем не меньше, но дни эти, здесь проведённые, лишь наполовину смогли отвлечь его от зародившегося силуэта ледяной усыпальницы в голове. Дом, наполненный громкими разговорами, ароматом сытного борща, да горечью огненной воды, был всё также Аяксом горячо любим, но он не смел проецировать на него свои тревоги. Да и на Люмин не смел, но кажется, впервые, ему захотелось оказаться где-то гораздо больше, чем в родном доме. Беспокойство его, укрытое задумчивостью, однако, наверняка мимо глаз родни не прошло. Но не будет же он ведать младшим про своё смятение. А вот Люмин… можно было рискнуть. Если найти нужные слова, чтобы мысль выразить, она за неё ни за что не осудит. Выслушает, приголубит, к груди прижмёт, по макушке погладит. И возможно, этого будет достаточно. - Поторопись на корабль, дорогой брат, - тянет Тоня, улыбчиво, но тоскливо, - и передавай горячий привет красавице Путешественнице. Он на это смеётся почти неловко. - Я понимаю, к чему ты клонишь, дорогая сестра, - потирает Аякс свой загривок, прикрыв глаза, - и я обещаю. Привезу в следующий раз её фотографию, она правда настолько красива, как я о ней говорю. Хотя… даже больше. - Лучше привези поскорее её саму, - с добрым недовольством подмечает матушка, в бока руками упираясь. Предвестник, ухмыльнувшись, про себя отмечает, что видимо, у него на роду выстроено чувствовать домашнее угнетение от такой позы окружающих его женщин, - не терпится ведь познакомиться. Одними письмами сыт не будешь. - Так значит, вы всё-таки общаетесь за моей спиной, м? - Корабль, сынок. Ты опоздаешь на корабль. Тарталья, Чайльд, Аякс. Неважно, кем именно он себя сейчас ощущал, однако спешил, как за троих. Он мог бы переместиться в обитель прямо из Снежной, но это не лишит его необходимости преодолевать расстояние до Инадзумы на корабле, а потому стоило сделать это сразу. Он совершает несколько пересадок, а до Острова Рито добирается почти в полночь, всю дорогу, тянущуюся с раннего утра, и глаз не сомкнув. На него несколько странно смотрят местные жители – и это совсем не мудрено. Не каждый день увидишь на причале тёплого региона хмурого парня в такой большой шубе. Тарталья малость чувствует, как капельки пота собираются на висках, но отчего-то даже не удосуживается скинуть с себя сверкающий золотыми цепями и рубинами груз. Нужно было лишь найти место (зачем-то) поукромнее, отыскать глубоко во внутреннем кармане маленький жетон, и вновь позволить туману поглотить его, перемещая его в новый дом. Дом, кажущийся сейчас самым настоящим из всех других в этом мире. - Аякс? Не знала, что ты можешь вернуться так поздно. – Люмин, кажется, едва ли заспанная, потирает глаза, да зевает, показавшись наверху. Спала она или ещё нет, но точно мгновенно услышала шум двери, внезапно в дом отворившейся. Она незамедлительно спускается по лестнице, и с каждой преодолённой ей ступенькой Тарталья всё больше замечает удивление на её лице. Видит, как бегло проходится взгляд её золотых глаз по нему. Ах да, она ведь прежде не видела его, одетого таким образом. - Добро пожаловать домой. – подходит она, улыбается ему, но нечего более делать не спешит. Осматривает, любопытная лисица. Он делает глубокий вдох прежде, чем что-то сказать, но кажется, стоит только рот открыть, и всё внутри него рушится. - Обними меня, пожалуйста. – совсем тихо звучит его голос, но Люмин этого достаточно, чтобы тут же в лице перемениться, и кажется, сразу всё понять? Она подтягивается к нему на носочках, обнимает за шею, крепко-крепко, и про себя Тарталья на секунду успевает порадоваться, что в Инадзуме не идёт снег, и совсем не холодно, как в Снежной. Он рад, что не вернулся в обитель оттуда, ведь Люмин было бы совсем неприятно утыкаться лицом в мокрый и холодный мех его шубы, в попытках найти кончиком носа шею. Будь у него более лёгкое настроение, Тарталья не смог бы не прокомментировать то, как всё также очаровательно выглядит картина напрягающей носочки Люмин, чтобы хоть как-то сбавить разницу в их росте. Но вместо того, он лишь также крепко обнимает её, руками укрывая спину, возможно прижимает к себе так, что ей и дышать почти нечем, и сам приспускается на свои колени, укрывая пол длиной своей одежды. Люмин не отпускает его, а после только и сама на полу с ним и усаживается. Спустя неизвестное количество времени и две попытки выяснить, ел ли Тарталья, и отдыхал ли он хоть чуть-чуть в дороге, Люмин сама стягивает с него и перчатки, и шубу, и пиджак, и тянет его за собой на кухню. В комнате ещё пахло едой, а значит, не так давно Путешественница была здесь с Паймон, сейчас явно крепко спящей в своей комнате. Тарталья же отчего-то чувствует себя несколько неловко, сидя за столом и лишь наблюдая, как девушка ходит туда-сюда по кухне, стараясь поскорее организовать для него ужин. - Это совсем не обязательно, мне было бы достаточно и завтрака, когда наступит утро. - Вот уж тоже, - хмыкнув, Люмин даже не оборачивается к нему, что-то перемешивая в кипящей кастрюльке, - тебе надо поесть. А как закончишь, я тебя уложу, лягу рядышком, и ты мне обо всём расскажешь, хорошо? – после всё же на секунду обернувшись, она вновь одаривает его своей улыбкой. Совсем тёплой и доброй, и вся неловкость внутри него тут же исчезает. Ему захотелось прямо сейчас подхватить её на руки и унести куда-нибудь, где кто-нибудь мог бы в одночасье поженить их. Он и думать не смел, существует ли во вселенной ещё одна такая же девушка, столь заботливая и замечательная. Не смел, потому что никто бы не смог сравниться с ней. - Хорошо, Аякс? – переспрашивает его Люмин, завидев, как он вновь просто отстранился, погрузившись в свои мысли. Даже и не догадываясь, о чём именно он думает. Она была совсем не против оставить любые разговоры до утра, но точно против дать ему уснуть голодным. Тарталья тут же очнулся, множество раз кивая. - Хорошо, Царевна. Уже оказавшись в постели, Тарталья обласкан и поглощён уютом. Сытый, переодетый, укрытый мягким одеяльцем, он бы и правда не прочь уснуть, однако, ему совсем не хочется, чтобы этот обеспокоенный взгляд перенёсся и на завтрашний день. Он ведает Люмин не так уж много: не пересказывает диалоги, ни слова не ведает о Арлекино, или о гулком напоминании Педролино про их цель. Не упоминает скользкий диалог о Скарамучче, ведь стоило бы Люмин о нём сказать – и та бы разнервничалась, вспоминая их встречу в Инадзуме, а Тарталья тут же от злости бы с кровати подорвался, вновь собираясь весь регион перевернуть, но найти его. Найти и не дать ему и шанса живым остаться, и дело было даже не в украденном Сердце Бога. Зато, он ведает о том, что действительно волновало его. - Знаешь, - подаёт Люмин голос, до того лишь заботливо парня по голове поглаживая, да слушая, - думаю, не совсем правильно говорить, что Синьору «убили». Более верно говорить, что она «погибла», ведь в конечном итоге её погубили лишь собственные дрянные амбиции. И откуда Люмин вообще понабралась этой мудрости? Мудрая, нежная, к своей мягкой груди прижимающая Люмин. Счётчик причин, по которой Тарталье стоило мчаться за кольцом, уже перешёл все границы доступных людям значений. - Неважно, какое слово я использовал. – он вздыхает мучительно тяжело прежде, чем повернуться на спину, и засмотреться в потолок, - Важно совсем другое, понимаешь? - Не до конца. – признаётся она, - Ведь ты точно не из тех, кто боится погибнуть. Ну знаешь, тебе палец в рот не клади – ты всю руку тут же откусишь в нетерпении, лишь бы поскорее оказаться в тревожно-опасной обстановке с повышенным риском серьёзно пострадать. Это, пусть и на секунду, заставляет его искренне улыбнуться. - Если я ничего не пропустил, то это первый случай, когда хоронят Предвестника. И это совсем не то, что я себе представлял. Не то, чтобы я вообще себе это представлял. Просто… - ... просто ты представил, как тебя укроют в таком же месте, да? Он прикусывает губу, сдаётся, и кивает. - Пусть Синьора точно не из тех, к кому пришёл бы хоть кто-то, чтобы возложить цветы, разве что мои коллеги, но и среди них подобное бы совершили отнюдь не все, я думаю лишь о том, что это её место слишком… - Отстранённое? - И недоступное. Лишь на секунду, но мне подумалось о том, что в отличии от неё, ко мне бы хоть кто-нибудь, да наведался. И вряд ли он был бы в восторге увидеть лишь не подпускающую груду льда. - Эй, а ну брось это. – Люмин хмурится, приподнимается на локте, чтобы нависнуть и снова взглядами встретиться. - Ты ни за что на свете не погибнешь, во всём мире нет буквально ничего, что сразило бы тебя. Ты знаешь это, и только потому ты постоянно так рискуешь. Но каждый раз ты выходишь сухим из воды… - … считай это особенностью моего Глаза Бога. - усмехается Тарталья, то ли от самого себя, то ли оттого, как мелко щекочут его лицо пряди пшеничных волос. - Каждый раз твой Глаз Бога демонстрирует свою особенность, - снисходительно поддакивает она, - и на тебе не больше ранений, к которым ты давно привык. И о которых я забочусь. Ты вообще заметил, насколько иначе выглядят шрамы тех ран, о которых заботилась я, нежели те, за которыми почти не ухаживал ты? Счётчик. Счётчик бил в висках. - Да, и я благодарен тебе за это. - Да пусть и нет, неважно. Может быть ты и ведёшь себя порой, как человек, у которого главное задание на день – попытаться погибнуть, но ты ни разу и близко к этому не был. Ты ведь и Глаз Порчи свой всё также не используешь, м? - Не использую. - Ну вот видишь. Да, иногда ты возвращаешься и хнычешь, чтобы я перевязала тебя… - … я не хнычу! - … или можешь вдруг простыть и слечь с сильным жаром, - в этот раз не даёт она себя перебить, - но правда в том, что ты всё равно всегда поднимаешься и продолжаешь идти вперёд. Да, ты во многом запутался, но я рядом, и я всегда помогу тебе. В конце концов, я ведь люблю тебя, и не дам тебе пострадать по-настоящему серьёзно. И твоя семья тебя любит. Мы позаботимся о тебе. Он молчал, всё рассматривая её лицо. Вновь улыбнулся, но на этот раз совсем иначе. Заранее обнял её за талию, потому что предчувствует, что случится через мгновение. - Первый раз. - Что? - Это первый раз, когда ты сказала, что любишь меня. И всё происходит именно так, как подсказало ему его предположение. Люмин, в момент раскрасневшись, тут же пытается от него отстраниться, спрятаться, взгляд увести. Но Тарталья только крепче её обнимает, да тихо-тихо смеётся. - Глупый лис, - бурчит она в его грудь, стоило сдаться крепкой хватке его рук, - я тебе столько всего важного сказала, а ты отметил именно это. - Как же не отметить! Это важно для меня, я рад услышать это от тебя, в конце концов! - Аякс… - Ладно, ладно. Что до Синьоры… Я никогда не ладил с ней, ты знаешь это. Думаю, на данный момент о ней больше нечего сказать. Когда ты Предвестник, приходится мириться с тем, что смерть может настигнуть в любой момент... Но не беспокойся обо мне. Что бы ни случилось, я сделаю всё возможное, чтобы остаться в живых. Аякс её нежно целует. По макушке и по лбу, обнимает теперь не столько крепко, сколько нежно, на себя уложив, да одеялом укрыв поверх. Чудным образом, точно, как благодаря сильному лекарству, отступает его тревога. Ответные объятья Люмин не были колким льдом, как общество других Предвестников или внимание Её величества. - В конце концов, не только вы заботитесь обо мне, но и я о вас. Тебя я люблю, и родных своих люблю, и ты тоже – родная, и все вы - моя семья. Никто из нас не погибнет, у нас другой путь. - Правда? Какой же? - Твой – разобраться с братом, мой – с богами. Наш – продолжать также сладко отдыхать в постели после того, как мы вновь и вновь будем одолевать самых свирепых врагов, которые только попадутся, ведь никто не устоит перед нашим дуэтом! - Какой же ты невыносимый, Аякс. Он вновь улыбается, точно оттаяв, и вновь ласково макушку её целует. - А ещё вместе поехать в Снежную, моя Царевна. В семье все друг с другом должны быть знакомы в лицо.