Аша, не выходи!.. ☉

⇥ … он утверждал, что между закатом и рассветом есть тайный мир, и, если им повезёт…       Ей не повезло.       В какой-то момент жар словно бы ушёл. Плод вобрал в себя всю убийственную ярость Солнца, и тело выкинуло его. Приближался вечер. Солнце — по-осеннему низкое, но такое жестокое — уже скрывалось за деревьями, а люди, в страхе перед ночью, бросили свою жертву и поспешили под защиту огромного забора и своих домов. Аша осталась одна. Тень принесла покой и прохладу. Вернула разум в границы истерзанной плоти, и разум этот больше не был прежним. В Аше по-прежнему жила любовь, только теперь любовь была смертельно ранена.       Распятая над землёй, Аша снова потянула руку. С запястья слезла кожа, и рука вместе с Ашей упала на траву. Из горла, раздирая, вырвался тихий хрип. Верёвка с завязанной на конце грязно-бордовой петлёй и так и висящей на ней кожей безжизненно повисла на вбитом в землю коле. Зубами и непослушными пальцами Аша смогла освободить вторую руку. Затем ноги. Пришла пора идти домой.       Ноги не держали, и она ползла, пусть каждое движение отзывалось невыносимой болью. Раскалённым металлом взрезая кожу. Солнце высушило слёзы. Аша ползла вперёд, оставляя позади крупицы себя: израненного тела и искалеченной души. Мысль о доме стала её смыслом. Боль — жизнью.       О теле Джона, брошенного ночным животным, мимо которого проползла, она даже не вспомнила. — Она всё равно умрёт. — Она дошла до сюда — дай ей шанс. — У неё помутился рассудок — а от этого и у тебя. — В ней есть силы бороться! — Глупая мать. Тратить лекарства на ту, кому они не понадобятся. Тратить наше время: люди обязательно придут по следу, мы должны уходить! — Я сама понесу её и буду выхаживать. Она — моя ноша, всегда ею была…       Вернувшись под своды пещер, Аша поняла, что боится тех, кто обступает её. Она не узнавала лиц. Боялась их прикосновений. Она брыкалась и кусалась, грозя ранить себя ещё больше, кричала, пока не опустилось, в покинувшем её аромате ночных трав, спаситильное забытье.       Иногда она слышала голоса. Знакомые. Далёкие. Иногда ей казалось, что она слышит скрип и много разных звуков — и всё движется. Иногда она просыпалась в кошмарном бреду, и всё возвращалось: Джон, жар, кислый затхлый запах дерева, холодная липкая кожа, сладкий запах крови. Она чувствовала присутствие, руки обнимали её, и она плакала, счастливая, потому что он вернулся.       До середины зимы Аша провела в постели. Лекарства запустили естественные регенеративные процессы, питание поддерживало их и придавало сил, но повреждения были слишком серьёзными. Один глаз у неё ослеп. Часть волос слезла вместе с кожей, а та кожа, что осталась, больше никогда не была красивой. Долгое время ей было трудно сидеть и ходить, но к ней вернулся разум, и разум был ясным. В ней до сих пор жила любовь, но теперь она стала проклятием. Любовь так и не оправилась от шока и жила внутри, заполняя и искажая всё существо. Неосознанно, нечаянно выжигая всё, что ещё осталось.       В начале весны, когда к Аше вернулись силы, а ночи ещё оставались длинными, она и несколько лучших охотников отправились в путь. Двигаясь по ночам и отдыхая днём, они должны были преодолеть много миль к их старому дому, мимо разрушенного овина — в деревню. Время уничтожает следы. Не было больше тела, вбитых в землю кольев, найденного и сломанного деревянного волка. Кровавого следа примятой травы и поломанных веток, по которому после шли люди. Ничего больше не рассказывало, как долгие недели потом они ждали возмездия. Как с оружием и факелами патрулировали лес, не спали в своих домах, выматывая себя догадками и страхом. Время. Оно просто ещё не пришло.       Аша остановилась, встали и охотники. От жителей их отделял пятиметровый забор и массивные ворота.       — Осмотрите периметр. Ничего не найдёте — зайдём здесь.       Её голос охрип. Красота осталась в прошлом. Они забрали её любовь, молодость, радость, её материнство.       Они забрали у неё всё.       Ворота распахнулись с гохотом, и тут же залаяли собаки. Акшари не таились, шли в лоб, как никогда до этого. Аша вела их, и вид её вселял трепет, заставляя отступать даже умелых воинов. Акшари не щадили никого — но и не догоняли убежавших, клином рассекая нестройные ряды защитников, разрывая всех, кто попадётся. Это была не Охота. Это было послание. Людям и акшари. Что жизнь, какой они её знали, закончилась.       Предрассветные сумерки осветили следы ночной бойни. Аша, пока могла, осматривала ещё горящие развалины домов, тела под крышами, на улицах, но теплом светился только огонь. Они убили всех. Высокие стены их не спасли. Кто-то из охотников тронул её за плечо: нужно было уходить. Холодное молодое солнце опалило израненную кожу. Больше она не сможет также свободно бегать под Солнцем, но Аша стояла. Ещё чуть-чуть. Немного. Охотники ждали её в тени, у начала леса. Они придут на старое место, приведут себя в порядок — и только потом отправятся домой.       Наконец, Аша подобрала с земли чёрный камень, развернулась и кинула его через плечо, в знак того, что никогда больше не вернётся.

Ламашту, великая летопись, гласит, что первые Наречённые пытались договариваться с людьми. Назначали послов. Шли на уступки, предлагали компромисс. Но люди всегда видели в акшари лишь чудовищ.

Аша Яростная, так её прозвали, повела за собой Народ в новое, куда более жестокое будущее, где акшари вырывали у людей право жить в своём мире и на своих условиях. С тех самых пор имя Аша стало означать силу. Граничащую с безумием храбрость. В каких-то общинах его носили с гордостью — в других порицали, но так или иначе, следующие сто пятьдесят лет люди находились в страхе перед неуловимой предводительницей вампиров, которая не боялась света. Кожа её была покрыта ожогами и шрамами, а глаза светились от ненависти и злобы.

Аша так и не смогла попасть в мир между закатом и рассветом. Но вот странность… Когда её хоронили, в её вещах нашли старый почерневший пучок травы…