Аша, не выходи!.. ☉

— Это случилось на Долгую Ночь — отец говорил, что раньше так называли Нуль-Переход, — он фыркает. — Разумеется. Когда ещё, как не на большой лунарный праздник. Как я уже сказал, они разговаривали обо всём на свете, кроме того, кем были они сами. — Они были детьми — возможно, подобная откровенность их пугала. — Заделать своих детей они не испугались. Она лежит у него на плече, он гладит её по синим прядям. В темноте комнаты она смотрит на свои пальцы. — В этом нет ничего страшного. По крайней мере, пока мать не узнает и не выгонит тебя из дома. Он косит на неё. — Да ты эксперт. Она в шутку бьёт его кулаком в грудь и переворачивается, чтобы заглянуть в глаза. — Не уходи от темы. Итак, они построили свой фундамент на зыбучем песке. Я хочу уже узнать, как всё развалилось. Он делает вдох и продолжает: — Наречённая организовала на праздник большую охоту. И вот там, — он выразительно смотрит ей в глаза. — Джон, наконец, увидел, кто она такая.. ⇥       Просто лежать и смотреть друг на друга. Общаться без слов, упиваться каждой чёрточкой, чувствовать телом. Касаться так, словно имеешь на это право…       Он утверждал, что между закатом и рассветом есть тайный мир, и, если они смогут попасть туда, то никогда не состарятся и вечно будут вместе.       Аша попросила повторить Вступление, и, в этот раз, блестяще прошла на Зрячую. Она пообещала себе во что бы то ни стало вылечить Джона, даже, если для этого потребуется просить помощи у других более опытных бальсамиц, нежели Геси. Аша была рада видеть себя хозяйкой его сердца — вот только сердце для этого должно быть здоровым. Рядом с ним она чувствовала себя совсем иначе. Гораздо более смелой — или глупой? — у неё появлялись силы. Аша чувствовала, что им благоволят боги.       И Джон ей верил. Они любили предаваться мечтам. Он говорил ей, что они убегут. Заберутся так далеко, как смогут, Джон построит им дом — хороший дом, закрывающий от солнца и непогоды. Они разводили бы животных, растения, а Аша… Он выкопал бы для неё подвал с клеткой и ледником и, ради блага их обоих, никогда бы туда не спускался.       Это было так странно… Он полюбил её с первого взгляда, с того момента, как понял, что она не собирается нападать. С того момента, как она улыбнулась. Он так боялся, что она больше не придёт, что их встреча оказалась случайностью — но случайности не было. Аша рассказала ему, как видит этот мир. И обычный до этого мир заиграл для него новыми красками. Красными, белыми, жёлтыми. Джон пытался представлять вещи, как видела бы их она. Рассматривал свои руки, пытаясь увидеть тепло вен. Давно приевшиеся обычаи и ритуалы теперь казались странными и интересными. Джон как-то смастерил для Аши механическую Орлицу — какую запускают на Первый Луч, с подвижными крыльями, из палочек и перьев, приклеенных к ним смесью извести и мягкого сыра — и пообещал, когда разберётся в конструкции, сделать такого же Волка, чтобы те всегда были вместе и охраняли их. Аша бегала по овину, смеясь от восторга, ведя в руке птицу, которая сама махала крыльями, а Джон думал, что ещё не видел ничего прекраснее. Он так и не понял, что произошло, когда впервые поцеловал её, но то пьянящее чувство радости и доверие сблизили их ещё больше.       Джон твердил, что они должны убегать. Аша уверяла, что время ещё есть. Она ещё многому могла научиться. Пока не станет заметно, кого она носит под сердцем. Жизнь в тайне, в постоянном страхе изматывала, будоражила кровь. И она явно того стоила…       Подмастерье столяра должен не только работать с деревом, но и уметь сам выковать себе инструмент — от кузнеца подарков не дождёшься. Верстак, станок, стамески и струпцины, пилы — каждый изготавливал для себя сам. И, хотя Джон уже несколько раз пытался переубедить отца, сложную работу ему не доверяли: орнаменты и узоры для мебели и инструментов, реликварии, киоты — всё делал отец. Джон занимался утварью. Посуда, основы под резьбу, орудия, простая мебель. Джон знал разные хитрости: как лучше расколоть чурку, чтобы тарелка прослужила дольше, под каким углом вырезать проушину, чтобы шип держался крепко. Сейчас отец пригласил его парить древесину.       Прозрачный утренний воздух, уже такой холодный, что вместо росы на траве оставался иней. И пар. Густым столбом поднимавшийся над ямой. Воздух над ней уже так нагрелся, что не видно дыхания. Отец всё приготовил: разогрел печь, пролил водой солому в яме, вбил две палки — рядом лежала третья, видимо, изгиб был нужен совсем небольшой, вот только…       — Отец? — Джон огляделся в поисках доски. — А где…       — Я проверял тебя сегодня утром, однако так и не нашёл.       Сколько Джон себя помнил, у отца был хриплый голос. Отец говорил, это от работы со стружкой и древесной пылью. Отец говорил, что у Джона он станет таким же. И сейчас отец не отрываясь смотрел, как поднимается пар. Как он становится гуще. Как жар от печи разогревает камни на дне ямы, они — солому. А сердце Джона упало и замерло. Их хрупкий мир грозил рухнуть. Где-то недалеко запела птица. Стрекотание насекомых, распаренное лицо отца, блестящие в его бороде капли пива, жар от ямы — ещё никогда мир вокруг не казался Джону таким живым и чётким.       Отец поднял на него взгляд. Тяжёлый взгляд — ещё более тяжёлый от уже принятого решения.       — Чья это девка, сын? Умоляю тебя, скажи, что Томаса. Я пойму. И ты больше никогда с ней не встретишься.       — Нет!       Слово сорвалось с губ раньше, чем он успел его остановить. Отец ударил его.       — Ещё когда ты пришёл с разрезанным языком, я всё понял. Не поверил. Но понял, — снова удар. — Да ты почти пригласил их к нам в дом — из-за тебя теперь никто не может быть в безопасности!       — Если бы Аша хотела, она бы давно перебила нас всех!       — Ты прав. Эти твари никогда не охотятся вблизи своих жилищ. Значит, они точно где-то рядом. Ты сейчас же скажешь мне, где они живут — и может быть я прощу тебя.       — Но я не знаю.       Отец снова ударил его. Вокруг ямы начали собираться люди, и на их лицах была написана та же мрачная решимость.       — Не ври мне! Она должна была отвести тебя в дом, чтобы остальные могли жрать с тебя!       — Она этого не делала!       Отец притянул его к себе за грудки.       — Сучёныш. Бесполезный, как и твоя мать.       Он столкнул Джона в яму и, прежде чем он успел подняться, зафиксировал, вбив в солому третий кол.       — Отец! — Джон сразу закашлялся от горячего пара. Остальные подошли ближе, хмурым молчанием выражая согласие.       Если земля красного цвета, люди говорили, что на ней когда-то пролилась кровь, земля впитала её и окрасилась в предостережение. Акшари, как узнал Джон, верили, что это кровь самой земли. Выступившая от того, что землю ранили тяжёлым плугом.       Отец смотрел на него, и лицо его оставалось безучастным.       — Полежи немного. Может быть, вспомнишь.       Горячий пар обжигал горло и заставлял кашлять. Джон попытался расшатать колья, но их вбили ещё сильнее. В груди заболело. Голова становилась тяжёлой. Он подумал о локоне и засунул руку в карман, нащупав его. Перед глазами была Аша. Как она однажды залезла на дерево, чтобы увидеть рассвет. Как держала его руку в своих, согревая дыханием замёрзшие пальцы… Он должен был предупредить её. Должен был…       Всё стало чёрно.       Возвращение в лоно Древней Матери — погребальный обряд, при котором акшари возвращались в землю, а их тела становились пищей новым посевам.       Они нашли Ашу с началом третьего дня. Прочесав весь лес и так и не найдя ни замаскированные двери ни механизмы, приводящие их в движение — люди нашли их овин. Можно было отыграться на ней. Они знали, что рано или поздно, она придёт.       Что случилось потом Аша помнила плохо: предостережения охотников, которые видели людей, осознание, что что-то случилось, ужас, верёвки, грубые руки — всё вытеснил разрывающий её тело изнутри жар. Её бросили рядом с чем-то, чего она не видела среди алых теней — и только затхлый запах разложения и свежего Нет… дерева, который она гонит от себя прочь, убеждая себя, что это кукла, ведь рисунка крови не видно. Лёгкие Нет… прикосновения напряжёнными пальцами сначала к одежде, шов Нет!.. на внутренней части рукава, который она зашивала, прячась со смехом от света свечи, дальше НЕТ! спазм в горле — к одряблевшей… липкой коже на шее… Аша не хочет… не может заставить себя смотреть дальше, она знает, и что-то внутри неё… Больное сердце. Вой. Низкий, надрывный. Она слышит его и не понимает, кто во всём мире может выть с таким горем. Мир, который они выстраивали вокруг себя через прикосновения, фразы, запахи, мечты, рухнул, оставив после себя лишь тяжесть и обломки. Жар.

Владыки Тени и Солнца, за что!..

Он шёл изнутри, словно огонь зарождался в самом её теле, а она не могла ни уползти, ни отвернуться. Свет солнца пронизывал кожу иглами, сквозь закрытые глаза попадал в голову, высвечивая самые потаённые её мечты и страхи. Показывал их миру. Делал реальными. Она растворялась в этом свете…       Её клевал огромный орёл. Волк с половиной хвоста рвал её плоть…       Он утверждал, что между закатом и рассветом есть тайный мир, и, если им повезёт попасть туда, они никогда не состарятся и вечно будут вместе… — Он сдал её. Представляешь? Когда охота закончилась, всё, что Джон в ней видел было чудовище — и он сдал её! Бедняжку распяли под солнцем, она умерла в муках. Я пытался найти в Сети эту версию, но, разумеется, её нигде нет. Маленькая жестокая сказка пошатнёт им всё, что пытались построить, — он фыркает. — Может, твой маленький подкидыш сможет её найти? Она сидит, обхватив свои ноги. Задумавшись. История была красивая и очень грустная — гораздо более грустная, чем та, которую представляют публике — и гораздо более жестокая, неудивительно, что её решили заменить. Но что-то в ней, как будто, было не так… Она знала, как сладко влияет слюна акшари на разум — и вряд ли после такого ты захочешь предать… — Чтобы я остался ему должен? — голос вырывает из раздумий. — Да ни за что! — он смеётся так заразительно, что и она начинает смеяться вслед за ним, и это прогоняет грусть и возвращает лёгкость. Хрустальные грани его клыков ярко сверкают в тусклом свете, когда он поворачивает к ней голову. — Возможно, некоторые истории просто хотят быть забытыми, — подносит ее руку к своим губам, легко целует костяшки пальцев. В этом жесте — всё: обожание, преклонение, нежность, обещание. Немного задерживается и этом положении, после чего поднимает глаза, и его взгляд вызывает мурашки. — На чём мы остановились?..