Live spark

Все началось еще до того, как к Рохану домой завалились подростки. Ранним утром, проснувшись на удивление поздно для своего режима, Рохан не успевал привести дом в порядок. С самого пробуждения все валилось с рук и ничего не получалось. Мужчина, злой как черт, принял ванную, выпил чай и, еще толком не просохнув, махнул рукой, когда на пороге показались Коичи и Джоске. Он почти не удосужил обратить на них внимание, отметив, что уже привык, когда они приходили к нему домой, как к себе. Подростки ушли в общий зал с учебниками из библиотеки, а мужчина приводил себя в порядок и тщательно вытирал мокрые потемневшие почти до болотного цвета волосы.        Рохан был рад увидеть Коичи — его гнев тут же испарился. Мальчишка выглядел мило и наивно и толком не предпринимал никаких попыток нравиться кому-то и был таким простым, что Рохану это очень нравилось. Он любил простых людей. Джоске был абсолютной противоположностью, но Рохану он тоже почему-то немного нравился. — Почему вы так рано приходите, у вас уроки должны заканчиваться не раньше трех часов. — Половина состава учителей болеет. — ответил Коичи. — Снова какая-то эпидемия. А нас с Джоске и еще несколько ребят отпускают, потому что мы участвуем в организации концерта к Новому году. А еще мы готовим номер, но пока это секрет. Джоске занимает хорошую роль! — Надо же, — Рохан приподнял брови. Простой лепет про обычные школьные будни успокаивал его и разгружал мозг, — как интересно. И Джоске не рассказывал. — Я посчитал это неважным, — хмуро ответил парень. Он был сосредоточен на письме и выглядел так серьезно, что Рохан не смог не улыбнуться. И все-таки Джоске стал старше.        Рохан постоял у окна позади подростков, пока они совещались насчет доклада. Погода не налаживалась: сильные осадки выпадали круглые сутки, из-за чего некоторые районы почти затопило. Можно было и не рассчитывать на снег в декабре: в лучшем случае высыхающие лужи и безоблачное небо.        Рохан уныло, но тихо вздохнул. Ему хотелось вырваться куда-то и поехать на некоторое время, чтобы отдохнуть от перепадов температур и давления. А также давления со стороны директора.        В последние дни после первой картины он названивал Рохану часто. Был день, когда он позвонил молодому человеку восемь раз. Сутками спрашивал, как обстоят дела, а Рохан только и делал, что писал да писал. Любое дело в один момент надоедает, так вот надоело и мужчине. Но он продолжал получать немало денег от директора за один только просмотр картины. Вскоре Рохан нарисовал их шесть. Один портрет был тот самый, где парень сидел на его столе на кухне. Затем Хигашиката сам предложил идею для следующей — лежа на столе, смотреть на Рохана как будто в объектив камеры. Глаза на этом портрете вышли особенно живые. Потом был еще портрет, сделанный в его студии — Джоске сидел на стуле в самой примитивной позе и одежде, но при этом выглядел так изящно, что директор пришел в восторг от этой картины. Было еще два портрета на фоне других работ Рохана, а также картина, на которой Рохан постарался особенно сделать акцент на лице Джоске, а не на дожде за окном. Итого у него было шесть портретов Джоске. Он планировал сообщить об этом позже, чтобы его снова не завалили работой, и пока отдохнуть от нескончаемых красок, кистей, холстов, игр теней и света, пока он устанавливал освещение, и от лица Джоске, которое начал видеть даже во снах. — Я тебе говорю: механические колебания и электромагнитные — не одно и то же. — Да, я понимаю, но есть несколько фактов…        Рохан взял книгу с полки, сел в кресло позади и расслабленно уткнулся сразу в середину страниц. Он иногда слушал, как подростки обсуждают домашнее задание или другие лишенные напряжения темы, и Рохану становилось легко на душе. Он закончил читать неинтересную главу и закрыл книгу. Он посмотрел на Джоске. Парень выглядел задумчиво и серьезно. — Почему вы без Окуясу? — Ему повезло, — ответил Коичи, — поехал с родными в уик-энд до конца полугодия. Заодно и на футбольный матч попадет. Джоске, Тоттенхэм одержит победу, отвечаю! Видел, как играют? — Ну, не знаю, — лениво ответил он, — на Ливерпуль тоже прогнозы неплохие. Обе команды друг друга стоят.        Рохан недолго наблюдал за подростками, а после Коичи потянулся. Это говорило о том, что они закончили работу. — Сегодня не будет дождя. Предлагаю сходить в кафе за углом. — Я бы с радостью, — улыбнулся Коичи, искоса глядя на Джоске, — но меня мама с сестрой попросили ровно в это время прийти домой и помочь кое с чем. Спасибо за приглашение и за то, что позволяете нам заниматься у Вас! — Ничего, в следующий раз. Джоске?        Парень, смотрящий сквозь Рохана, вопросительно поднял брови. — Сходим в кафе вдвоем?        Он замялся, но быстро совладал с эмоциями на лице. — Хорошо, да. Но все равно там паршивая погодка. Не люблю такое. — Я думал, ты и в этом найдешь что-то глубокое.        Они все начали одеваться. Рохан завязал на шее шарф и краем глаза посмотрел на то, как Коичи весело толкает Джоске, смущенного и злого. Они вышли из дома, а Рохан на всякий случай спрятал в сумке зонт.        Надо купить машину, пока есть средства, подумал он.        Коичи распрощался с ними и повернул на другую дорогу. Вскоре он исчез во влажной туманной дымке. С его уходом Рохан и Джоске словно снова стали чужими друг другу. — Ты что бы хотел? Мне доплатили, я могу купить тебе что-то. — Я весь день думаю о синнабонах! Я хочу объесться до сахарной комы. — Много сладкого вредно. И вообще ведешь себя как ребенок. Сколько тебе уже, восемнадцать? — Семнадцать с половиной. А мне, знаете, все равно. Вы сами предложили. Я хочу сладкое. Это отличный антистресс, — Джоске ухмыльнулся, — и Вам советую. А если много думать, то мозг вскипит. — Тебе это не грозит, — улыбнулся Рохан, — а отличный антистресс — это забрать заявление у работодателя.        Они шли до кафе за углом целую вечность и просто наслаждались свежим воздухом. Они никогда не гуляли вместе, но почему-то оба думали, что это был тот самый день, когда совместная прогулка лишним не станет. Рохана она взбодряла. А главное — он не уставал от Джоске так, как от его портретов — молчаливых и очень внимательных. Он бы предпочел, чтобы парень иногда перебил его, или вставил свое мнение, или рассказал что-то глупое или странный факт, который потом не шел из головы. Но не молчал. Рохан неосознанно начинал думать, что если Джоске молчал, то у него случилось что-то ужасное. — Вы бы хотели увидеть пингвинов? — Почти каждый день вижу дома. Еще немного, и он у меня поселится, скажу тебе. — Смешно, очень. На самом деле я не очень люблю пингвинов. Но в них есть что-то притягательное. Как, в прочем, и во всем. Так бывает часто. Ты не любишь что-то, а потом думаешь, как же это похоже на тебя. И уже не ненависть просыпается, а симпатия.        Название кафе было как-то связано с пингвинами. Рохан никогда не запоминал, ему это было не нужно. Гораздо важнее было то, что он мог в нем заказать. — Я бы ни за что не жил там, где холодно круглый год. Снег люблю, но иногда и он надоедает, верно? — Джоске посмотрел по сторонам и они перешли дорогу. — Я бы хотел побывать в Америке. — Не удивительно. Все такие, как ты туда стремятся. А потом вспоминают свои возможности и смиряются.        Хотя у тебя, кажется, очень большие амбиции, думает Рохан. — Нет, я бы не стал там жить. Моя родина Япония. Я бы тогда переехал в Киото для постоянного проживания. Но это потом. Сначала я бы путешествовал. Мне хочется побывать во всей Италии. И еще посетить Ватикан. Говорят, там много кошек. Я люблю их.        Я тоже, хочется сказать Рохану, чтобы не молчать самому. Но они заходят в пустое кафе и садятся у стены: мужчина всегда садится там, потому что так он чувствует себя лидером, держащим всех под контролем и на виду. Скоро им принесут много разных десертов, капучино и кофе.        Они с Джоске разговаривали на отстраненные темы и были более, чем довольны своими пустыми смыслами в словах. Любые диалоги с Джоске ни о чем, подумал Кишибе, оказались бóльшим, чем диалоги с кем-то другим о чем-то. Рохан поймал себя на том, что с трудом сдерживает улыбку, когда видит, как Джоске пачкает губы, щеки и кончик носа из-за того, что кекс неудобно укусить. Мужчина отвел взгляд на окно, и его кольнуло неприятное предчувствие. Он нахмурился и угрюмо посмотрел на парня. — Джоске, у меня есть серьезная тема. — Я слушаю. — Я и без того отдаю тебе долю своего дохода, потому что пишу картины благодаря тебе. Но нам, по сути, не доказать, что все законно. Это в случае нужды, если какая-нибудь шишка попросит подтверждение. Советую тебе сейчас подумать и сказать мне, хочешь ли ты и дальше, чтобы я писал твои портреты на холстах и их видела большая часть света. — Большая часть света? — Да. Я планирую продавать их, Джоске. Если ты хочешь работать со мной, нам предстоит зафиксировать наш договор не только на словах, но и на бумагах. Это также делается для твоей безопасности. — Я не думал, что все приобретет такой характер… — парень повел губами и изогнул брови в глубокой задумчивости. Рохан знал, что поставил его перед тяжелым выбором, но им было необходимо решить это. Рохан хотел стать тем, кто не даст согласие от лица Джоске, если его заметит какое-нибудь агентство, посланное его директором, и захочет забрать себе, как щенка из приюта. Рохан хотел иметь гарантии, что Джоске будет в безопасности, и хотел обеспечить ему эту безопасность, потому что никогда бы не использовал его в корыстных целях. Пусть думает, что Рохан его обманывает или пытается подставить. Возможно, когда-нибудь он поймет, что мужчина хотел только как лучше, препятствуя заключению контракта на стороне с сомнительными кампаниями. — Это все серьезнее, чем мне казалось. Но я согласен. По крайней мере, пока это не мешает мне учиться, я согласен. Да. — Ты несовершеннолетний. Потребуется только твоя подпись и письменное согласие. Остальные бумаги заполню я сам.        В этом мне поможет Йошикаге, точно знаю, подумал Рохан. ***       Рохан смог написать семь портретов Джоске, не считая наброски и считая тот, который он никому не показывал. Эта картина была только для его глаз. Он рисовал ее только для себя, чтобы не показать никому. Она будила в нем то, о чем Рохан даже не догадывался. Когда он организовывал выставку, он направлял освещение на портреты Джоске, осматривая каждый, словно в первый раз, с огромной нежностью. Они ему нравились. Но он ни разу не переносил свою особенную картину в студию и всегда писал ее только в своей комнате. Работа вышла прекрасной. Всего за две недели он смог написать много картин и полюбить каждую так, как любит только мать своего ребенка.        Рохан ходил между портретами и испытывал такие чувства, что не знал, как с ними быть. Во-первых, он чувствовал печаль. Во-вторых, это было что-то, похожее на ярость и угрюмость. Он знал, что Джоске таил в себе огромные неведомые опасности. Но также при этом он был беззащитным. И очень наивным. Рохан чувствовал, что ручался за него. Он знал, что такое — работать моделью. Его организация, сотрудничавшая с модельным агентством, позволяла художникам писать с них картины. Рохану также «посчастливилось» оказаться одним из таких художников. Помимо того, что агентство относилось к своим моделям, как к скоту, они делали это у всех на виду. Но однажды Рохан увидел, что агент избивает модель в подсобке. Рохан не вмешался. Он до сих пор не знал, стоило ли. Но он точно многое пересмотрел с того дня. Например, он точно был убежден, что ни за что не допустит издевательства над ним, даже за огромные деньги. И издевательство над Джоске — подавно.        Рохан представил, как Джоске соглашается на лестное предложение модельного агента, и сначала он утирает Рохану нос тем фактом, что с ним обращаются прекрасно, делится впечатлениями и фотосессиями и говорит, что это именно то, о чем он мечтал, хотя никогда не разглядывал этот вариант до сих пор. И потом он перестает делиться абсолютно всем с Роханом. Тогда уже мужчина бы понял, что школьник попал. А потом он однажды увидит на его руке синяк и поймет все. И не сможет больше это продолжать.        Рохан не мог допустить этого. Нет, он точно не скажет Джоске о предложениях своего директора. Он ни за что не пустит Джоске в эту чертову работу. Он даже готов был начать доплачивать ему, чтобы парень не перемкнул на его сторону.        Только бы не опоздать, думал Рохан, только бы уследить за этим несносным школьником. Он был так погружен в себя и напряжен, что не замечал и игнорировал слова своего работодателя, приехавшего посмотреть картины. А директор ходил между картинами и только удовлетворенно кивал. — Как всегда потрясающе, — суетливый взгляд директора проходился то по одной, то по другой картине, — потрясающе, — повторял он.        Рохан угрюмо стоял у стены, как отчитанный ребенок. Ему уже не льстили комплименты директора, только больше раздражали и сбивали. Он чувствовал себя так, словно его поставили на эшафот и надели петлю на шею. Рохану даже показалось, что ему стало труднее дышать. — Слушай, Рохан, — мужчина подошел ближе и начал понизившимся деловым голосом, — такие портреты стоят целое состояние. — Я знаю.        Директор, как Жеводанский зверь, подкрался к нему. Рохан покосился на окно. Открыть бы, впустить свежий воздух, надеясь, что он прогонит мерзкий одеколон директора и его самого. — Искусство — это тело. Искусство — это все. Помнишь, как ты писал с обнаженной модели? — Да, — напряженно ответил он, наконец посмотрев в его глаза. — Тебе отсыпали нехилую долю. — Я помню. — Такую же долю, какую тебе отсыпали за первый портрет этого юноши желающие купить. Обычный портрет, подумать только…        Директор снова замолчал, чтобы Рохан ответил что-то бессмысленное, но тот кивнул и снова уставился на окно. От яркого освещения в студии у него заболели глаза. — Умножим это число на все портреты, которые ты сделал за это время, и умножим еще раз на два. Ты сможешь купить себе особняк в Румынии, вложить в инвестиции, а также стать одним из самых проплаченных художников своего века! И это только благодаря этим картинам! Рохан, ты знаменитый художник, тебя знают не только на Западе, но и в Южной и Центральной Европе! К тебе приезжали на выставки с многих стран. Просто представь, каких высот ты добился и сколького добьешься еще благодаря этому юноше. — Мне это очень льстит, — бесстрастно сказал Рохан и отошел на шаг, поскольку его начало тошнить от одеколона, — но Джоске — не средство для заработка. Я не использую его. И пишу с него портреты. И все обоюдно. У нас даже есть договор в письменном виде, в котором четко прописано, что вне школы он имеет право рассчитывать на часть моего дохода, но при этом я не допущу заключения контрактов на стороне. Если хотите, я могу принести эти бумаги.        Рохан выглядел довольным. Он победил. Он поставил его на место! По крайней мере директор не сможет подступиться к Джоске в ближайшее время. А сам мужчина удивленно заморгал. — Как скажешь, да. Но ты понимаешь, к чему я клоню, мальчик мой? — Вы напомнили мне одну из моих бывших. Она никогда не говорила прямо и только намекала. Наверное, поэтому я ее бросил. — Я хочу видеть от тебя работу обнаженного юноши! И прежде, чем ты откажешься, — директор сунул руку в карман и вынул связанную пачку долларов. Рохан изумленно сглотнул. Ему внезапно поплохело, — хорошенько подумай. Позвонишь, когда надумаешь. Меня не провожай.        Директор улыбнулся и отправился на выход. Рохан остался совсем один с огромной суммой денег. Его трясло. Кошмар.        Он подошел к окну и открыл его, прислонившись к стене. Он не мог надышаться и все смотрел на деньги в своих руках.       И при этом он даже не продал эти картины и остался в плюсе. В большом. Он представил, сколько бы ему отвалили деньжат, если бы он решился как и раньше пустить картины на аукцион. Он хмуро сжал деньги и засунул в карман. Он обязательно купит что-то для Джоске или сводит его в интересное место. ***        Когда Джоске снова пришел к нему, Рохан был настроен на работу. Парень зашел в его студию с бунтарской ухмылкой, пахнущий холодом и свежестью. Он немного постоял у зеркала, пока Рохан ставил холст на мольберт.        Ему было неловко и стыдно смотреть на парня. Он буквально использовал его, чтобы заработать. Но Джоске ведь был не против, тем более, они заключили договор. Тогда почему у Рохана такое чувство, будто он использует наивную пьяную девушку, почему он чувствует себя так, словно принуждает к чему-то? Почему он чувствует себя так паршиво? — Сегодня я бы хотел изобразить тебя немного иначе. Это будет особенный сеанс, — тихо и хмуро сказал он. Если бы Джоске прямо сейчас сказал «нет», он бы пошел и заварил ему чай и они бы до ночи разговаривали о пустяках… — Валяйте.        Рохан допил кофе и поставил чашку на край столика с множеством красок. Он облизнул кончики губ и посмотрел на наивно стоящего у зеркала Джоске. — Сможешь позировать без одежды?        Джоске думал не долго, только промычал, закатил глаза и кивнул. Если бы Джоске прямо сейчас сказал «нет», он бы пошел и заварил ему чай и они бы до ночи разговаривали о пустяках… — Ну… Думаю, да, — неуверенно, но достаточно быстро ответил он. — Совсем без одежды, — уточнил с быстро бьющимся сердцем Рохан, — ты будешь сидеть голышом, в чем родила мать, пару часов. А потом эту картину увидит весь мир. — За развращение малолетних может срок светить, Вы знали?! — Идиот. Это искусство, Джоске. Все, кто отдают себя искусству, сумасшедшие. И ты тоже, поскольку ранее согласился на это. Если тебя не устраивает, давай расторгнем контракт. Но тогда ты лишишься дохода.        Зачем он это сказал? Разве это не шантаж, не принуждение? Почему он не пошел и не заварил ему чай, чтобы они до ночи разговаривали о пустяках?.. — Совершенно голым! — возмутился Джоске. — Да меня мать родная таким не видела, а тут перед Вами! Художники не могут без порнографии. — Я доплачу тебе, сколько потребуется. Если совсем туго, представь, что я доктор. Для врача пол пациента не имеет значения. Это просто субъект, который он должен вылечить. Также и у художников: ты — лишь часть композиции.        Джоске смущенно надулся, как делал пару лет назад всякий раз, стоило его поставить перед тяжелым выбором. И хотя он не спешил отказываться, он и не соглашался. Рохан терпеливо ждал ответа и не смотрел на него. Ему быдо паршиво. Он не планировал в этот день писать еще один его портрет лица, но картина в полный рост — другой разговор. Ему и так понадобилось покупать новую книгу для набросков, потому что изрисовал всю старую лицом Джоске. Но он не знал, почему вдруг попросил его позировать без одежды. Потому что в глубине души купился на гадкое предложение директора и пытался оправдать себя? — Ладно. — Правда? Отлично. Тогда у меня есть еще одна нескромная просьба. — Вряд ли Вы попросите что-то более нескромное, чем раздеться. — Я хочу, чтобы ты растормошил волосы. — Вы с ума сошли, простите?! Я сегодня утром так старался над ней, она вышла еще лучше! Это тяжело: укладывать их, Рохан-сенсей. — Я куплю тебе, что ты попросишь. — Нет. Такие вещи не подкупить деньгами! Мне дорога моя прическа. Я позволяю им быть выпрямленными только в двух случаях — если я буду спать или умирать. — Джоске, мне нужна твоя помощь. — признался Рохан серьезно. Он не был готов умолять и посчитал, что этих слов достаточно. Парень молчал, как надутый индюк. — Очень нужна. Только сегодня, больше не попрошу. К тому же, разве ты не хочешь выпросить у меня все, чего хочется? Только подумай.        Джоске принялся медленно снимать пиджак. Рохан старался не смотреть, как он спадает с его плеч и на нем остается желтая безрукавка. У Джоске были сильные руки. Он снял ее, затем принялся за ненавистые Роханом брюки и сложил одежду аккуратной стопкой. Мужчина отвернулся, когда парень смущенно сверкнул глазами и поддел пальцем резинку нижнего белья. — Мы оба мужчины, чего ты елозишь, как девица на выданье? — Извините уж, не каждый день меня спятившие художники просят раздеться!        Рохан убрал холст с картиной и поставил на мольберт новый, чистый и белый. Он мельком глянул на голого Джоске, отвел взгляд и снова метнулся к нему. Рохан не думал, что увидит то, что он увидел. У парня действительно было подтянутое тело с крупными мышцами, а светлая кожа казалась почти вымышленной. Джоске прыснул. — Как мне позировать?        Рохан прикусил щеку. Он на секунду забыл, как разговаривать. — Встань полубоком, одну ногу так, будто ты переступаешь через две ступени сразу. Руки как-нибудь вверх. Отлично.        Джоске изогнул брови и встал, как он попросил. Рохан взял кисть и принялся тут же намечать картину первыми кривыми мазками. Быстро стало проявляться очертание тела. Рохан старался не отрывать взгляд постоянно, но и не слишком много смотреть на парня, освещенного тусклым светом.        Кишибе все-таки часто переводил взгляд. Он водил широкой кистью по холсту, иногда мурлыча припеву музыке из радио. Кажется, играла песня Смитс’ов «Asleep». Она поразительно подходила к воцарившейся атмосфере и снова будила внутри Рохана новые чувства. Он смотрел на Джоске и испытывал чувство дежавю. Наверное, это было из-за сна. Школьник делал с ним что-то странное, крайне раздражающее Рохана. Но ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. — Молодец, хорошо держишься. Не расплавился уже как двадцать минут. — Что значит «расплавился»? — сонным голосом отозвался он и немного повернул голову. — Не сменил позу. Руку держишь всегда в одном положении. Как будто я поставил фильм на паузу. — Наверное, это хорошо, — улыбнулся Джоске, — только немного скучно. Уже хочу увидеть, что получается. — Ну, это будет не сегодня, — ухмыльнулся простодушно Рохан и сделал линию позвоночника более гладкой. Ему нравился контраст между темным полотном позади Джоске и его светлым телом. А главное, что в процессе он забылся и успокоился. — Я впервые позирую без одежды. Знаете, я думал, — начал парень, — если Вы еще не начали писать голову… Я постараюсь распотрошить волосы. — Правда? Я был бы признателен. Наверняка твое лицо выглядело бы иначе.        Джоске не оступился и принялся вынимать волоски из объемной прически. Рохан издалека чувствовал запах лака, из-за которого они слипались. Он продолжал намечать на холсте изгибы тела, пока Джоске отчаянно потрошил волосы, прощаясь с укладкой. Рохан поднял глаза и изумленно замер. — Ты… боже.        Джоске надул губы, прикусывая шелушащуюся кожицу, и смущенно повернулся в профиль, отбрасывая пряди в стороны. Он выглядел как ожившая скульптура Атланта. Его рельефное тело со светлой кожей хотелось погладить, провести по мышцам кисточкой, чтобы увидеть, как меняется лицо Джоске, как он ежится от мурашек и старается думать о чем-то отвлеченном. И думает слишком громко. Рохан улыбнулся. — Прекрасно. Мне надо точно увидеть параметры твоего тела, — он встал и направился к нему, — и потрогать тебя. Не расценишь это как домогательство?        Рохан говорил тихим понизившимся голосом, неприлично интимным для воцарившейся обстановки. Джоске продолжал стоять и с поразительной точностью не сбивался. Для него все было как будто обыденностью, а просьбы Рохана — то, что он слышал и выполнял каждый день. — Я подумаю, — смущенно ответил парень, начиная покусывать губы. Рохан хорошо выучил этот жест. Это еще не значило «да», но уже не значило «нет». — Подумай, а я пока подойду, — Рохан поднялся со своего места, игнорируя помехи радио. Он переложил кисть в другую руку и правой ладонью коснулся его теплого и внезапно очень напряженного плеча с маленькими родинками. Джоске поежился, но продолжил стоять полубоком, глядя прямо и чуть вверх. Рохан добился желаемой реакции. Он сжался — это то, что предполагал Рохан, сделает Джоске. Отведет взгляд и сделает, что Кишибе не существует здесь и сейчас. Но мужчина был настойчивее: он провел кончиками холодных пальцев по его руке вниз, погладил напрягшиеся мышцы и соскользнул на его торс. Джоске прикусил губы. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Рохан опустил руку еще ниже, прямо к паху. Но Рохан погрузился в свои мысли и совершенно не отдавал себе отчет в том, что делал, и даже громкое сердцебиение Джоске не могло достучаться до него.        «Какой нежный. И не сравнить же ни с кем. Вызывает интерес. Я трогал много моделей в студии живописи, но только у него такая мягкая кожа и сильные мышцы. Наверняка ему не составит труда отбросить меня назад на несколько метров. Его сила ужасает… И восхищает.»        Парень молчал и старался дышать размеренно. Рохан смотрел на то, как под его пальцами поднимается и опускается от вздохов грудь, чуть пульсирует вена на шее и напрягается челюсть, когда Кишибе берет его лицо одной рукой, и ему хотелось услышать его мысли, узнать, о чем он думает и чего хочет, как относится к тому, что делает Рохан. Еще мужчина хотел отстраниться. У него правда почти получилось, пока Джоске не открыл рот с покусанными губами. Мужчина задумался и случайно почти жадно схватил его за предплечье. — Рохан-сенсей, — парень вздрогнул и сглотнул, делая совсем уж печальные глаза, которые продолжали смотреть вдаль, — мне это не нравится.        Рохан осоловело посмотрел на парня. В его глазах блеснуло осмысленное выражение, прогоняющее хмельное наваждение. Он услышал, как быстро бьется его сердце и одернул руку так, будто обжегся о пылающий костер. Он отошел назад, промямлив неразборчивое «прости», и сел на свое место, а затем спрятался за мольбертом и принялся истерично водить кистью по картине. Когда Рохан вышел из студии, он, оставшись один, задышал так часто, что, казалось, у него непременно должен был произойти разрыв легких при такой нагрузке. Он покраснел от стыда, что заметил только благодаря зеркалу в коридоре.        «Чем я занимаюсь? Он же еще школьник. Вот даст против меня показания в полицию, и плакало мое перспективное будущее. Черт, нахрена я его трогал? Наверняка испугал. И стыдно же, вроде…»        Рохану стоило приложить усилия, чтобы отогнать плохие мысли, которые так и напрашивались в наполненную впечатлениями голову, и продолжить работать. Он писал Джоске и кусал губы, как он ранее, и в целом чувствовал себя больным шакалом перед молодой антилопой. С тех пор Джоске казался ему каким-то недосягаемым и оттого более прекрасным. Точно, оживший Атлант. — Хочешь чай? Не голоден? — спросил Рохан спустя некоторое время, прервав молчание и творческий момент единения. Его голос был низким и задумчивым. Так он разговаривал только с теми, кого плохо знал. — Можно. — Одевайся. На сегодня все, больше не буду писать.        Рохан учтиво отвернулся, чтобы протереть и без того чистые кисти. Он слышал, как позади Джоске шуршит одеждой и уныло вздыхает, когда осознает, что в этот день больше не в силах уложить волосы. А Рохан в глубине души и рад, что, по крайней мере, сегодня не увидит его с идиотским помпадуром. И название у прически такое же идиотское. Хотя, не ему судить. Он подождал, пока парень оденется, стараясь не пялиться в маленькое зеркало на стене, и повернулся полубоком. Он не мог сдержать своих странных порывов и устоять перед очарованием Джоске, когда у того были растрепанные волосы. — Замерз?        Тихо. Это прозвучало почти как «ты слишком долго стоял без одежды, главное, чтобы не заболел». — Нет, все нормально. В Вашей студии тепло. — Еще бы, — бесстрастно улыбнулся Рохан, — ну, пошли.        Он увидел, как парень задумчиво бредет к двери, и неловко кашлянул. — Я все еще могу купить тебе, что ты захочешь. Или сделать что-то, если попросишь. — Правда? — Джоске мгновенно оживился благодаря захватившему его азарту и задумчиво прикусил губы. С такой эмоцией он выглядел живым. Особенно живым. Обычныи семнадцатилетним подростком с желаниями. — Тогда Вам придется разориться, Рохан-сенсей. — Еще чего, знай меру, — бросил в ответ Рохан.        Он поймал себя на мысли, что улыбается.        Им было уютно сидеть вдвоем на кухне и пить чай. Рохан вспомнил, как они с Джоске недолюбливали друг друга. А сейчас Кишибе сидел и наслаждался его обществом, вел бессмысленные, но такие приятные диалоги, слушал красочные описания будней Джоске в школе. — А как успехи с химией? — Учитель не очень благосклонен ко мне. Не хочет идти навстречу. Но я стараюсь. — Мудак. То есть, ты работаешь на уроках? — Само собой! Я даже однажды поднял руку, хотя не знал ответа на вопрос. — В моей школе относились к этому гораздо проще. Мы просто иногда делали доклады, чтобы получить оценку. Учителя понимали, что нам никому это не надо. — Но при этом Вы были отличником. — У меня было много свободного времени и я решил, что, может быть, это пригодится мне. Как видишь, пригодилось: теперь я объясняю тебе материал. — Спасибо.        Джоске сделал глоток чая. Рохан видел, с каким наслаждением он пил его, поэтому подумал, что перестанет готовить себе кофе и тоже начнет пить фруктовый чай. Его он покупал только для Джоске. Иногда для Коичи.        Парень улыбнулся. Рохан смутился и отвел взгляд — он слишком долго смотрел на него. Это могло навести Джоске на неправильные мысли. Он не хотел спугнуть его. — А у Вас правда сейчас нет отношений? — Да. А что? — Ничего. — Ну а у тебя что? — Девчонки продолжают оставлять письма с признаниями. Хотелось бы, чтобы они перестали сталкерить. Это жутко. — Раздражает, — кивнул Рохан в знак согласия, — и что, совсем никто не приглянулся?        Тебе это не надо, думает Рохан и отчаянно кусает щеку. Отчего-то ему хочется, чтобы Джоске ответил, что отношений у него не намечается. Рохан хотел бы, чтобы парень учился и не отвлекался на посторонние вещи, и при этом волновался так, словно Джоске был ему родным человеком. Его ждало хорошее будущее. Вдали от Рохана, который его использует, и директора, которому это на руку. — Рохан-сенсей, — робко произнес парень, допивая чай, — могу я у Вас переночевать? — Да, — безразлично ответил он, — что-то дома? — Ага. Опять гости. Мне хотелось бы выспаться. — Как вообще так вышло?        Джоске задумался. — Моя мама всю себя ради меня отдавала. Она выгорела. Я посчитал, что нам с ней нужно поговорить и я предложил ей завести новых знакомых, попробовать новые хобби. Сначала она неохотно выходила из зоны комфорта, но потом увидела, что я действительно за нее счастлив, и начала жить на полную. Иногда это переходит границы. Но я правда рад, что она не лишает себя прелестей жизни. Она родила меня очень рано. — Она сильная женщина. — Очень. Я восхищаюсь ею. Она заслуживает лучшего.        Джоске уткнулся подбородком в ладонь. Он посмотрел на Рохана из-под темных прядей волос. Кишибе нравилось, что он был такой лохматый, похожий на ретривера. — А Ваша семья, какая она? — Не знаю, — отмахнулся мужчина, — я уже давно не поддерживаю с ними связь.        Он не горел желанием отвечать на этот вопрос, но под взглядом Джоске сдался. — Это было похоже на животный инстинкт: львица рожает свое чадо, приучает к жизни, а потом навсегда уходит. Наверное, это странно слышать. Но меня все устраивает. Я бы не хотел как-либо поддерживать хорошие отношения с семьей. Это угнетает меня. Особенно когда знаешь, что они любят не тебя, а твои деньги и твой статус в обществе. Мне комфортно одному. — Это звучит очень грустно, — сказал Джоске с неподдельным удивлением. Он замолчал и уставился в точку на столе. Рохан знал, что школьник думал о том, каково быть совершенно одному. У Рохана не было людей, которые помогли бы ему или поддержали или просто были рядом, поэтому Рохану было проще видеть во всех врагов. Это было жутко. Он не мог посидеть в теплом кругу с дорогими людьми и почувствовать любовь в атмосфере, вынужденный сомневаться во всех и каждом. Джоске думал над тем, какая это дикость. — А Вы… — начал он, — доверяете мне? — Мне ничего не мешает сказать тебе «да», Хигашиката, — неожиданно перешел на фамилию Рохан, — что от этого изменится? Только не делай это жалостливое лицо. Я прекрасно живу. — Я сомневаюсь. Разве Вам никогда не хотелось, чтобы с Вами жил кто-то еще, видел каждое утро, улыбался Вашим картинам, готовил завтраки? Неужели Вам совсем не одиноко? И совсем не хочется обняться, чтобы почувствовать тепло? — Хватит, Джоске, — тихо попросил Рохан, угрюмо отодвигаясь назад.        Парень встал, заставив одним только видом встать и Кишибе. Мужчина повернулся к нему боком и поднял руки, чтобы сложить их, но Джоске быстрее перехватил его и прижал к широкой груди. Рохан изумленно ахнул и принялся вырываться, как дикий кот, оказавшийся в руках человека. Он начал испытывать панику. — Отпусти! Мне неприятно! Ты нарушил все границы допустимого!        Джоске печально надул губы и сдвинул брови. Пока он смотрел на Рохана сверху вниз, прилагая усилия, чтобы удержать его, он был похож на маленького обиженного ребенка, которому не дали желаемого. Рохан был не сильно ниже него, всего на пол головы, оттого ему в глубине души стало неловко от такой близости. Джоске положил свою голову ему на плечо и замер. — Я не хочу, чтобы Вы чувствовали себя обделенным и только мечтали об объятиях. — Тебе кто это сказал, придурок? Я замечательно себя чувствую! — Я так не считаю. Я хочу помочь Вам. — Маме своей помоги, чепуха! Идиотское толерантное западное влияние! — взмолился Рохан, предпринимая попытки вырваться куда слабее. — Джоске, мне неприятно! Ты давишь мне на ребра! Я не люблю обниматься! — Хватит жаловаться, Рохан-сенсей! Я заставлю Вас привыкнуть к объятиям. — Я заставлю тебя постыдиться твоих действий, — хмуро ответил отстраненно-напряженный Рохан, который так изогнул спину, что держался только благодаря рукам Джоске на его пояснице, — и обниматься ты совсем не умеешь. Как будто желе держишь, или магазинную размороженную курицу.        Джоске изогнул брови. Выглядел он неприлично красиво. Рохан подумал над тем, как бы парень отреагировал, если бы он схватил его в этот момент за щеки — что он, собственно, и сделал. Хигашиката округлил глаза от удивления и заторможенно обхватил мужчину покрепче, чтобы тот не упал назад — Рохан даже расслабился. Он не сомневался в его силах. Он сжал щеки парня и растянул их. — Больно, Рохан-сенсей! — со смущенным недовольством пробормотал он, надув губы. Кишибе чувствовал себя счастливым. Он красиво улыбался и смеялся над ним, обнажая зубы.        — Ты противный, но немного. — Вы тоже. Но чуть больше.        Они замолчали, и тогда улыбка с губ Рохана исчезла также стремительно, как и появилась, и он кашлянул. Джоске понял его и освободил из своих рук, а сам отошел, чтобы дать мужчине время и личное пространство. Впервые Рохан был так смущен. ***       Пока Джоске спал в соседней комнате, Рохан снова сел заканчивать картину, которую еще никому не показывал. Она ему нравилась больше остальных, поэтому он подбирал особое настроение, чтобы писать ее. Ему нравилось то, как он изобразил его брови, наиболее похожие на те, какие было у Джоске в реальности. Это был портрет, который он не писал с натуры. Ему нравилось, как он сделал губы — пухлые, с играющей на них нахальной улыбкой, а также глаза. Директор наверняка попытался бы ее купить, если бы увидел эти глаза. Они сияли и источали наивную веру, но при этом таили в себе огромную опасность и осторожность. Как будто глаза говорили: «Подойди, но потом не жалей».        Рохан искренне полюбил эту картину. Ему было почти больно от того, что он никому ее не сможет показать, никто не увидит этот шедевр, но в то же время ему хотелось, чтобы картину никто не увидел. Никому, кроме него, не удастся оценить ее по достоинству. Разве что еще и Джоске. Но ему-то Рохан ее точно не покажет.        Когда он сидел над картиной, особенно после трудного дня, ему чудесным образом становилось лучше. Он был готов поверить в то, что картина приобрела особые свойства. Она приносила в его душу покой и равновесие, которое Рохан не испытывал очень давно.        Когда он заканчивал картину, ему вдруг стало тоскливо. Он привязался к ней, почти как к живому человеку, который может избавить его от всего и заставить почувствовать себя особенным, нужным и любимым за то, каким он был.        Когда он выводил кистью последние штрихи, он смотрел только на глаза Джоске. Когда он случайно коснулся костяшкой пальца щеки Джоске, его рука замерла. Рохан уставился на портрет, как на новое произведение искусства. Ему стало тоскливо от того, как глаза юноши смотрели на него. Ему стало очень тяжело на душе от того, что директор хищным зверем охотился на него. Ему стало больно.        Рохан пригнулся к картине. Он схватился за края холста, как за свое единственное спасение, и прикоснулся живыми теплыми губами к губам картины. Они тоже почти сразу стали теплыми, горячими, а затем резко холодными, стоило Рохану отстраниться. Он упал на кровать спиной и всмотрелся в потолок — пустой, как его душа. В соседней комнате скрипнула кровать, отчего Кишибе тоскливо прижался к стене. Даже когда Джоске был рядом, стоял возле него, их все равно разделяла толстая непробиваемая стена. Рохан всей душой хотел ее пробить, но осознание того, что Джоске еще несовершеннолетний, Джоске это не интересует, он потянет на дно Джоске… Он хотел, чтобы парень был счастлив и думал о своем будущем. Без него.