Welcome home, baby

Из-за тесной повязки из черного шелка Тэхену совсем ничего не видно. Ни лучика света, ни одного штриха или линии очертаний Чонгука. Это сердце Кима вгоняет в панику и обостряет его ощущения, заставляя парня теперь четче слышать мельчайшие шорохи, ощущать лучше запахи, чувствовать прикосновения… Тэхен слишком отчетливо слышит, как шаркают ноги Чонгука по полу, как рядом с кроватью громко опускается на тумбу стакан, в котором игриво бьются друг о друга и о стеклянные стенки стакана кубики льда. Ким не понимает пока что, что это так резко стучит по стеклу стакана, но все слышит. Слышит, как плещется в бутылке вино совсем недалеко, ощущает на теле своем жаждущий взгляд, пожирающий его по миллиметрам, но так стремительно, что совсем скоро не останется уже ничего от того самого Ким Тэхена, который уже слишком давно не принадлежит даже самому себе. Губы все продолжают сохнуть, причем у обоих сразу, и сразу оба брюнета облизывают их снова и снова… Чонгук от голода и предвкушения, Тэхен от жажды и тянущего где-то внутри чувства неизвестного… И задыхаются. От желания. Оба. Тэхен, правда, немного стремительнее… Когда шеи его касается поцелуй, Кима прошивает током, а за болезненно приятным разрядом электричества по позвоночнику его спускается тонкая дорожка приятной дрожи, постепенно намеревающаяся захватить каждую клеточку его тела. Ни одна не сопротивляется. Второй поцелуй дурманит голову избытком нежности и страсти, причиняет боль запястьям, которые Тэхен отчаянно пытается освободить из плена кожаных браслетов, чтобы вонзить пальцы в обнаженные плечи любимого мужчины; заставляет выгнуться и отвернуть голову, раскрывая больше участков кожи для столь желанных поцелуев. Прикосновение льдинки к коже лишает пульса и забирает дыхание, срывает с кончика языка глухой стон и выгибает Тэхена дугой с той же скоростью и плавностью, с которой кусочек льда, зажатый между зубами Чонгука, скользит по коже Тэ. Это так ощущается… господи. Когда Чон шепотом с ним говорит, почти что прижавшись к уху своими губами, когда дразнит теплым дыханием похолодевшую кожу и насыщает воздух вокруг Тэхена нотками выпитого не так давно красного, Ким готов поклясться, что до утра не доживет — сгорит к чертям от перевозбуждения. Поэтому парень хнычет очень несдержанно и старается не двигаться, чтобы талая вода, еще холодная и залившая его пупочное кольцо, не вылилась за пределы, еще сильнее играя с его накаленными нервами. Он кусает губы и мысленно молится, умоляет его пощадить и помиловать, но не решается заговорить о подобном вслух. Тем временем из стакана со льдом достается еще один кубик. Готовясь к тому, что в любое мгновение может позорно кончить без единого прикосновения и стимуляции, Тэхен крепко жмурит глаза под маской из гладкого черного и набирает побольше воздуха в легкие, стараясь не задействовать в акте дыхания брюшной стенки, чтобы не расплескать холодную воду все-таки. Он пытается предугадать, где на этот раз его кожа будет обожжена диким холодом и чертовски привлекательным чувством сладкой тягучести, собирающимся по сосудам в самый низ живота — туда, где уже не может собраться больше. Предугадать не получается… А Гук обводит льдинкой искусанные губы своего парня, провоцируя его тихое мычание, но отнимает замороженную воду от алых губ сразу же, как те в ней находят спасение. Отнимает и отдаляет, чтобы медленно нарисовать влажный круг вокруг возбужденной горошины темного соска. — Мх-м… Тэхен стонет и сжимает губы с тонкую полоску, заламывает бровки и трясется, не в силах вынести того, что с ним происходит. Разливает уже нагревшуюся от жара его тела воду, оставшуюся от первой льдинки, что его коснулась, по низу живота и заставляет ее стекать по огненным бокам на постель, которой та вряд ли достигнет, ведь, кажется, раскаленное желанием тело Тэхена заставит ее испариться. Так и происходит. Он дрожит и хнычет, а Чонгук терпеливо играет с его нервами и самообладанием. Мучает, играясь с соском парня, затем переводит свое внимание на другой… а потом склоняется над ними по очереди и нежно дует на них увлажненные, глухие стоны заставляя Тэ выдыхать в пространство спальни и выгибаться, выгибаться… Это выглядит красиво и ощущается приятно, так что Чонгук не справляется и оставляет на груди парня поощрительный поцелуй, прежде чем вернуться к своей мести. И вот кубик льда — еще один — третий, ложится на язык Чонгука, и Чон какое-то время просто следит за тем, как Тэхен старается прийти в себя. Гук осторожно касается его бедра кончиками немного шершавых, но бесконечно нежных всегда для Тэхена пальцев, и гладит неторопливо его раскаленный бок, талию тонкую талию, влажный животик…. А Ким все стонет, не представляя даже, что пытка его совсем не окончена, что она начинается только. Пальцы дразнят чувствительную горошину, задевая ее слишком часто, чтобы наивно или на полном серьезе считать это ненамеренным, но именно так и стараясь все преподнести. Пальцы сжимаются вокруг чувствительной кожи, трут, давят, поглаживают…. Тэхена уничтожают, воздействуя лишь на одну точку, на скопление окончаний нервных. Совсем скоро сосок Тэхена зверски горит, член с каждым мгновением пульсирует все сильнее от жажды ласки. Это очень жестоко и бесконечно тяжело. Брюнет напрочь теряет рассудок и тихо стонет, а во рту Чонгука растворяется последняя крупица льда… теперь огненного соска Тэхена касаются прохладные губы и подбрасывают парня поцелуем неторопливым прямо в воздух. — Ч-че-е-ерт! Взгляд, искрящийся озорством и неугасающим желанием глаз резво стремится наверх, пробегает по распахнутым губам, а ладонь проходится жадным движением по мужской груди, прижимая ту обратно к кровати, мешая выгибаться так сильно, как Тэхену хотелось бы, чтобы справиться с каплей, хотя бы с капелькой чувств, что в нем разбушевались. Гук мучит: целует губами прохладными кожу, что просто пылает, прекрасные пытки устраивает своим ледяным языком для саднящей горошины, царапает ту зубами и вдыхает до головокружения глубоко сладкий запах любимого тела, что пьянит своим ароматом сильнее недавно выпитого красного. — П-пожалуйста… Тело горит, Тэхену нужно больше, чем поцелуи всего лишь. Ему нужно почувствовать пальцы — чуть шершавые, бережные, узловатые, в татуировках которые… ему нужно, чтобы те прикасались к его пульсирующей плоти. Ему нужно, чтобы Чонгук прижал его к кровати своим телом тяжелым, прекрасным, теплым, чтобы воздуха в грудной клетке не стало, чтобы в тело его быстро и глубоко проникали, чтобы голос слабел, исчезал… Тэхену нужно другое… Поэтому он дерзко ведет бедрами вверх, надеясь хоть на какое-нибудь трение, и поэтому не справляется больше с желаниями и просит… умоляет. Потому его и не касаются больше и не целуют. Таково его наказание. Такова его кара за неповиновение и за дерзость — ссадины на запястьях и вытянутое на постели тело, жаждущее прикосновений и ласки, до крови искусанные губы, трепещущий в висках пульс и тяжелые вздохи, терпкая нега в сосудах и в ушах яркий звон кубиков льда о стенки стакана. В этот раз Чонгук в рот помещает сразу несколько льдинок, пару раз прогоняя их по своей ротовой полости, не отрывает взгляда от измученного Тэ и вновь склоняется над ним, толкает кубики льда за щеки и обволакивает прохладой своего рта побагровевший от напряжения член своего парня. Того в одно мгновение выкручивает. То ли от неожиданности в большей степени, то ли от ощущений, но крутит так нещадно, что в уголках глаз проступают слезы, тут же пропитывающие черный шелк повязки. Ким то ли кричит, то ли стонет и теряется напрочь, не понимая даже, что именно с ним творится. Ему хорошо, ему плохо… Дурно и он не в состоянии разобрать — он восторжен или же… — Блять! Тэ шипит и пытается отстраниться, отчего ощущает тут же на своих бедрах сильные пальцы. Те давят, прижимают к кровати, пока тесный холодный рот нещадно обволакивает, окружает горячую плоть снова и снова, сводит с ума контрастом температур и рассыпает крупную дрожь по обездвиженному телу. Тэхену нравится — той части его души, которая очень порочна и ни разу в жизни себя не вела прилично, — нравится очень, ей нужно еще и еще… но он хочет остановиться. Потому что еще немного, и он не сможет… потому что он, если честно, не может уже. — Хватит, хватит, хватит…! Запястья белеют под жестоким давлением тесных браслетов, когда Тэхен предпринимает попытку от них освободиться… ему больно, каждое движение делает только больнее и не помогает — вырваться не получается. А во рту Чонгука по кругу гуляют кубики льда, обжигающие возбуждение Кима своими нескромными прикосновениями и стремительно подталкивающие его к неизбежному безумию. Тэ пытается вырваться и не задохнуться, а Чонгук не пускает и упивается состоянием старшего и своею над ним властью безоговорочной. Ему определенно начинает нравиться их вечер примирений. Гук Тэхена щадит, когда тает во рту последняя льдинка. Чувствует, что парню нужно еще немного, всего лишь пара движений — и он ощутит эйфорию, но дарить ее своему провинившемуся возлюбленному Чон не спешит. Отстраняется «великодушно», пошло причмокнув намеренно громко, прежде чем выпустить изо рта еще больше налившийся эрегированный орган, дарит возможность отдышаться и понадеяться на то, что муки закончились, а сам облизывается с нахальной улыбкой и снова хлещет вино. Самое время выпить… как раз есть, чем закусить. Поцелуй, которым впиваются в израненные губы, больше похож на попытку съесть — он полон животной страсти и невыносимого желания, контролировать которое Чонгук и сам не в силах. Как не в силах и дожидаться поспешных попыток Тэхена на порыв жадности и зверства ответить. Ладонь несильно сжимается на красивом горле и вынуждает Кима шире раскрыть рот от удивления, а сквозь шершавые от зверства зубов и измывательств Чонгука губы тут же вглубь толкается голодный язык. В закоулках чужой ротовой полости он, холодный, ищет себе тепла, ищет сладости, удовольствия ищет. И находит всего и много, вот только ему недостаточно… Гуку мало. Ему нужно еще. Тэхен не помнит, когда в последний раз вдыхал. У него горят легкие, горит горло, горят уста… нет, его не то, чтобы душат, но он задыхается. Рука Чонгука почти не мешает дышать и если бы Тэ попытался, у него получилось бы сделать глубокий вдох… только он не пытается, млеет и упивается страстью подаренной самым жарким из мужчин и любимым самым, тонет в чужой похоти. Отдается. Играет по правилам своего господина и повелителя… задыхается. Гуку нравится очень. Он целует остервенело, потому что может. Потому что имеет право, может себе позволить… никто больше не может. Никто кроме него. И ничьи больше губы не знают, какова на вкус кожа Тэхена, и никто никогда не будет над ним так же властен, как властен Чонгук. Ничьи руки не вызовут по телу столь много дрожи, и никто не заставит себя так безумно сильно желать, как Тэхен Чонгука желает. Никогда. Ни за что. Они знают оба. Но Чонгук еще не готов перестать сердиться. Его месть не окончена. Еще нет. — Это стоило того? — продолжая сдавливать горло Тэхена своими сильными пальцами, но большим издеваясь теперь над нижней губой парня, хрипло шепчет Чон, с интересом, влюбленно, но возмущенно разглядывая черты, лишенного способности видеть своего страстного мучителя, лица. — Скажи мне, твое веселье в клубе того стоило? Тэхен очень не в порядке, так как он своим воспаленным мозгом вопрос Гука понимает совершенно неправильно. Ведь стать жертвой подобных мучений его неприличная натура, по сути, совсем не была против. Но если он скажет об этом вслух, Чонгук вряд ли поймет его… Ким не отвечает, а Гук наконец позволяет вдохнуть. Ненадолго, правда. Ведь всего пару секунд спустя его губы оставляют горящие метки на сладкой шее, рвано целуют, жадно высасывают нектар из бархатной кожи, вызывают вибрации стонов по всему телу Тэхена, усыпают яркими знаками принадлежности, причиняющими боль и становящимися самыми ценными поводами для удовольствия. Тэхен только его… навсегда и навечно. Каким бы ни был он бессовестным провокатором и сколько бы раз не выводил из себя, Чонгук ни за что его не отдаст, никому не позволит даже подумать о том, что Тэ может принадлежать кому-то другому. — Я так зол… так зол… Мед тэхеновой кожи вызывает зависимость и Чонгук пусть и пытается — не может остановиться ее целовать, терзать своими зубами, ее вылизывать… ему дурно, почти что так же, как дурно Тэхену, не способному разобрать в духоте их огромной спальни простое «я зол». Он совсем ничего не может на это ответить, лишь мечтая о том, чтобы Гук ни за что не прекращал своих болезненных поцелуев, чтобы не останавливал движений ладоней, томно щекочущих ребра, чтобы и дальше сходил от него с ума и собою его сводил… как сейчас. В теле Гука едва помещается все его напряжение, вся агрессия, накопленная за эти несколько суток, весь восторг от того, что Тэхен наконец-то в его объятиях, принадлежащий ему от и до без оговорок. Он идет по швам, трескается, начинает сочиться ими и чувствует, как начинает его колотить от переизбытка возбуждения. Парню, отчаянно впитывающему каждый болезненный поцелуй становится хуже и хуже… Это заставляет Чонгука собрать волю в кулак и отказаться от своего наркотика. Тэхен вовсе не рад, что на его груди больше не расцветают бутоны ревности, жадности, страсти, но забывает о своем расстройстве напрочь, когда любимые губы вновь дразнят каменную плоть его возбуждения. Теперь пальцы, узловатые, длинные пальцы подобравшиеся беззастенчиво к гладкому колечку мышц меж тэхеновых ягодиц, проникая внутрь жара красивого тела, подталкивают его прямо в объятия дрожи. Тэхен не справляется и громко надорвано стонет, даже не успев поскитаться по постели в попытках найти баланс в своих чувствах. Он ярко кончает всего три проникновения спустя, весь трясется и бездумно стонет, чувствуя, как силы покидают его тело с несусветной скоростью. Их нет, даже чтобы дышать… Становится так хорошо, что парень выключается. Выключается совершенно безвольно и ничего не понимает, не способен теперь даже слышать… лишь с опозданием чувствует мягкие прикосновения рук к своему дрожащему телу. Он дышит так тяжело, что Чонгук почти что начинает всерьез нервничать. Но это совершенно не повод для того, чтобы даровать парню прощение. Чон лишь горячими взглядами гуляет по взмокшей коже, туго-туго обтянувшей совершенное тело его любимого, заставляет Кима кусать до крови свои пересохшие губы, нависает над парнем и дразнит своим жарким дыханием, вынуждает с усилием отрываться от постели в попытке наощупь найти губы Чонгука, вот только отстраняется, стоит устам Тэ хотя бы немного приблизиться… Чонгук слишком жесток, заставляя трясущегося от не отпускающего удовольствия и жаждущего вкуса чужих губ Тэхена упасть на простыни и вновь зашевелить затекшими руками в попытке высвободить запястья из плена плотных браслетов-наручников. Он слишком жесток, когда, выдавливая из своего парня последнюю каплю оргазма, возвышается над ним, придвигаясь невероятно близко, и дразнит потрескавшиеся от засухи уста своей гладкой плотью, вновь жаждущей внимания и ласки. Тэхен нервно сглатывает еще до того, как Гук пошло хрипит: — Отрывай ротик. Парня всего трясет снова, но он повинуется. Тэ послушно, пусть и с усилием, распахивает губы и позволяет Чонгуку заполнить его рот за одно движение, гулко стонет, борясь со рвотным рефлексом, и тем, как ужасно неудобно ему становится, но старательно окружает чужое возбуждение приятной теснотой и влагой своей ротовой полости. Это стоит того, ведь Чонгук стонет сладко и вместе с тем терпко, когда оказывается в крайней точке, проникнув до безобразия и неприличия глубоко. Он замирает и, наверное, прикрывает глаза от блаженства… Тэхен бы очень хотел это видеть. Но он не может, к своему сожалению. Положение дел для Тэхена довольно непростое, он не может пошевелиться, не может коснуться, не может даже смотреть и сходить с ума от того, как безумно Чонгуку идет быть вот так вот сверху. Пусть совсем неудобно для Тэ, пусть чертовски жестоко от того, что до непередаваемости глубоко и поэтому так приятно, Гуку очень идет быть его сексуальным мучителем. И поэтому Тэхен стойко выносит глубокие, резкие проникновения, каждый раз сопровождающиеся блаженными вздохами Гука и кимовым неконтролируемым мычанием, посылающим по эрегированной плоти волны вибраций, окончательно расшатывающие чонгуково самообладание. Зажмурив крепко глаза, Чонгук заставляет своего парня давиться слюной и хныкать, прорисовывает на лице того яркий румянец, связанный не столько со стеснением, сколько со скудным количеством кислорода в его крови, а тот старается, очень старается не задохнуться и сделать Гуку приятно, надеется, что это хотя бы немного плюсиков добавит в его карму и даст Чонгуку повод подумать о прощении… Чон же занят лишь тем, чтобы наказывать красивые губы, посмевшие улыбаться кому-то другому… он карает язык, выходивший часто за пределы рта и приковывавший к себе лишние взгляды, и их владельца за необдуманность его поведения. Тэхен слишком послушный сегодня, и Чонгука это даже чуть больше злит. — Ты такой покладистый… лучше бы ты был послушным в Париже. Очередной глубокий толчок — еще один измученный стон-мычание и новые капли слез впитавшиеся в гладкость черного шелка, повязанного на глаза Тэ. Это так глубоко, что Тэхену становится больно. Это так глубоко, что Чонгук не справляется с выдержкой и теряет с уст надломленный стон. Едва сдержавшись от того, чтобы не кончить, Гук отстранился, покинув чужое горло, и встал с кровати, тут же окольцовывая щиколотки жадно хватающего ртом воздух Тэхена и скручивая его позвоночник в пояснице в пружину. Нижняя часть тела Тэхена теперь была повернута на бок, в то время как грудная клетка и все, что выше, своего положения на постели не изменили. Опьяненный вкусом пробравшегося в легкие воздуха Тэхен резко дернулся, но почти что не ощутил жар, разлившийся по коже его ягодицы от места шлепка, оставленного большой ладонью Чона. Не получив ожидаемой реакции на подобное действие, Гук незамедлительно погрузил в своего парня несколько пальцев так глубоко, как это было возможно, с удовольствием наблюдая за тем, как тот несдержанно зашипел и попытался от них отдалиться. Хитро хмыкнув, Чонгук привел свои пальцы в искусное движение, которое уже с первых секунд Тэ заставило извиваться на гладких простынях, скулить несдержанно и пропитывать темный шелк на глазах проступающими снова и снова слезами чего-то на грани между удовольствием и измученностью. Чонгук сегодня потерян в злости и собственной жадности… Чонгук сегодня напрочь контроля лишен и разума. Сосуды Тэхена плавятся, он весь горит и мечется по кровати, насколько это возможно, а ведь мешают движениям не только запястья связанные, но и сила ладони Гука, с которой та давит на таз Тэ, мастерски его фиксируя. Комнату наполняют несдержанные вскрики и просьбы о прекращении, потому что Ким не справляется с частотой стимуляции его самой чувствительной точки. — Гук, пожалуйста! Пыль в глаза — минутная слабость Чонгука и его жест доброй воли — возможность чуть-чуть отдышаться. Всего пара секунд, которые требуются для того, чтобы неспешно пройтись к изголовью кровати и лениво выловить из глубин ледяной воды большую самую из подтаявших льдинок. — Вот так тебе больше нравится? Сухой воздух шумно проносится сквозь сцепленные с силой зубы, когда горящего и пульсирующего от недавних стимуляций ануса Тэ касается дикий холод. И Тэхен снова шипит и стонет, снова пытается двигаться, отдаляясь от места пытки и от своего мучителя, снова с этим не справляется… и снова почти кончает. — Ну, пожалуйста! Неужели еще слишком мало? Неужели нельзя быть к нему хотя бы немного помягче? Часть Тэхена считает, что Гук перебарщивает со своей необоснованной злостью. А другая жаждет еще и еще… — Тебе нравится? — Чонгук хмыкает издевательски, потому что знает, точно знает, что его Тэхен, его странный и самый любимый мальчик, однозначно сейчас кайфует, хотя в это же время считает его жестоким. Чонгук знает, что за лихорадочным бегом языка по потрескавшимся губам скрыта просьба о большем и жажда, которую он пока что не смог утолить. Чонгук почти что не злится больше, он просто… влюблен безумно, он восхищен и даже совсем немного заворожен. Он просто бездумно готов на любое почти сумасшествие, лишь бы только его личному дьяволу-искусителю было хорошо… Тэхену очень… — Мне стоит ввести его внутрь? — Нет-нет-нет…! — брюнет дергается вновь и пытается сопротивляться, но Чонгук быстрее, искуснее… палец парня проталкивает льдинку прямо сквозь пульсирующее колечко мышц. — Че-е-ерт…! Тэхен хнычет и весь напрягается, выгибается, дышит запредельно часто и отчаянно хватается за нити реальности, чтобы не сорваться в пропасть и не потеряться в ней. Чонгук снова дразнит туго сжавшееся колечко своими пальцами. — Чонгу-у-у-ук!!! — Я говорил, что мне нравится, как мое имя звучит из твоих уст? Ты всегда произносишь его по-разному, но мне всегда очень нравится. Думаешь, я странный? Тэхен думает, что Чонгук очень странный, но виной тому совершенно не любовь к голосу Тэ, когда тот Чона зовет по имени. Дело в том, что он все еще мучает, не переходит к самому главному. А Тэхен ведь далеко не единственный, кому очень хочется вновь ощутить эйфорию. — Попроси меня, если хочешь, чтобы я был с тобой помягче. — Я не хочу помягче, я просто хочу, чтобы ты был со мной. Будь, пожалуйста…! В массивной мужской груди так предательски содрогается сердце, что Чонгук почти что теряет всю свою животную страсть, наполняя сосуды нежностью. Но всего лишь почти. Пьяный разум рисует перед глазами старые фото Тэхена с каким-то людьми, не дают растерять недовольство и провоцируют новый жестокий шлепок, за которым Гук резко врывается в любимое тело, заполняя его собой до упора. — Мх-хм…! Тэ пытается развернуться, но ему не разрешают, снова шлепают больно и начинают двигаться, еще пару толчков все глубже и глубже проталкивая то, что оставалось от льдинки. Совсем скоро она совсем тает, но ее холода хватает для того, чтобы заставлять дрожать и Тэхена, и Гука, на теле парня оставляющего синяки — отпечатки своих пальцев, доказательства ему принадлежности. — Жестоко…! — Да ну? — Гук хмыкает очень нахально и движется быстро очень, уже на третьем шлепке своих бедер о ягодицы Тэхена вынуждая того закричать пронзительно громко и высоко. Он прекрасен: безвольный и неподвижный, обнаженный и разгоряченный, измученный, жаждущий… провинившийся, весь во власти Чонгука. Тэхен прекрасен. Но недостаточно. С глаз брюнета наконец исчезает повязка, но тот крепче сжимает веки — боится ослепнуть, не в силах собраться из пепла и сосредоточиться на чем-то таком ненужном, как попытка раскрыть глаза. Ведь Гук каждый своим движением Тэ рассыпает в пыль. — Смотри на меня! И только приказ сквозь зубы и новый толчок до измученного вскрика и мелкой дрожи в теле заставляют парня собраться. Тэхен повинуется — слепнет. И, раскрыв глаза, не смеет, не может, не хочет взгляд отрывать от Чонгука, ведь тот так прекрасен… В каждой своей черте и каждой детали, в каждом движении совершенен — личное божество. Тэ горит, весь горит, он пылает и растворяется в воздухе слабой дымкой чего-то дурманящего, вытекает прямо сквозь пальцы Чонгука, а тот так отчаянно пытается за него ухватиться, не отпускать… в груди Чона возникает чувство настолько странное и скорее неприятное, чем завораживающее, и оно заставляет Чона ускориться, будто это поможет Тэхена догнать, сгрести в охапку, прижать к себе и навеки вот так и оставить — себе. Только себе и никому больше. Ото всех спрятать навеки вечные… Глубже, глубже, быстрее… Тэхен умоляет не останавливаться и позволить им обоим кончить. Гуку хочется очень все сделать наоборот, и плевать на то, что стерпеть это будет невыносимо… но он сдается и повинуется, двигаясь глубже, резче, быстрее… наполняет комнату пошлыми шлепками и громкими вскриками Тэ, своими грудными стонами, доводит обоих до экстаза. — Господи! Тэхена выгибает до хруста меж позвонками, до крупной дрожи, до задержки дыхания посреди выдоха-стона. Чонгук не может перестать на него восхищенно смотреть, заливая любимого изнутри щедрой струей наслаждения. Никому из них двоих Чон не дает отдышаться и, позволив, наконец, выпрямиться, наваливается на Тэхена с жадными поцелуями, не переставая гладить ласково и любовно дрожащее под ним тело. Языки мешаются между собой, а зубы цепляют губы… оба стонут в поцелуй — ленивый, усталый, но требовательный. Вот так очень хорошо… Не отрываясь от губ губами, Чонгук тянется к изголовью кровати, спешно отстегивает карабин, освобождая запястья Тэ от крепления к кровати, но не успевает справиться с браслетами. Тэхен не позволяет, кое-как приводит в движение онемевшие руки, все еще сцепленные между собой карабином между браслетами, кривится и мычит в поцелуй болезненно, но справляется с болью и заключает Чонгука в кольцо своих рук, в объятия… наконец-то он может прижать парня ближе, даже если это будет значить, что Тэ задохнется. Сотни, тысячи мелких иголок проходятся по коже рук, пронзают каждую мышцу и вынуждают хмуриться в поцелуй — верный признак того, что кровь ринулась течь по сосудам и пытается спасти изголодавшиеся по кислороду клетки от гипоксии. Тело ломит и кажется, будто с каждой секундой все больше и больше начинает болеть… губы млеют от нескончаемых поцелуев, а легкие не прекращают гореть, кожа не прекращает браться испариной, а сердце наружу рвется… Сейчас, впервые за вечер, счастливы одновременно обе части Тэхена. — Полегчало? — спустя целую вечность поцелуев со вкусом вина и крови, сочащейся из десятка ранок на губах Тэхена, не отрываясь от рассматривания Чонгука, пока тот, сидя рядом, снимает с Кима наручники, интересуется парень, ни капли не издеваясь. — Немного. — Немного?! Если все это только чуть-чуть поубавило гнев Чонгука, как же сильно тот должен злиться в таком случае? — Не уверен, что ты смог в полном объеме прочувствовать то же, что чувствовал я. Может, мне тоже стоит пойти без тебя развлекаться? Пока Гук смотрит на него напряженно, Тэхен трет занемевшие запястья и точно знает — с ним надолго останутся синяки. А еще десяток засосов, которые он пока что не видит, но чувствует, следы пальцев Чонгука на ребрах, талии, бедрах… отпечатки его ладоней на ягодицах, ранки от его зубов на губах. На Тэ не осталось ни единого места, где Чонгук не оставил бы след ему принадлежности. Может, глупо это, но воспаленно извращенный мозг Тэхена считает это восхитительным. — Не думаешь, что я искупил свою вину? Ты был и правда жестоким сегодня… — Правда? — парень издевательски выгибает темную бровь. — Я не мог тебя видеть, поэтому завязал тебе глаза. Не мог коснуться — поэтому надел на тебя наручники. Я не мог приблизиться к тебе, даже если хотел, а ты дразнил меня своими фото… Каково это было: не мочь коснуться меня, увидеть, почувствовать? Понравилось? Вообще-то не очень… Ким Тэхен виновато прикусывает губу и опускает глаза, избегая пылающего взгляда. — Ты чувствовал это час и знал, что в итоге я все равно сдамся, а я несколько суток провел в этом состоянии без понятия о том, что там с тобой происходит. Тебе все еще кажется, что я перегибаю палку? Только попробуй, Тэхен, лишь попытайся оспорить свою вину… — Кхм… — все, на что Ким способен — прочистить тихо горло. — Не думаю, что я могу сказать что-нибудь в свое оправдание. В комнате виснет молчание. Оно длится достаточно долго, давая им обоим подумать о чем-то своем. Чонгук пытается больше не злиться, Тэхен старается лучше понять… а еще подобрать слова, чтобы попросить прощения. — Гук… — Хочешь? — наполнив рот Чонгука вином и оторвавшись от его губ, темно-зеленая бутылка дорогого красного протягивается Тэхену. Тот приподнимается на кровати и за пару глотков опустошает то, что в ней осталось. — Ты больше не злишься? — Нет, злюсь, — признается Гук, слегка качнув головой. — Я все еще расстроен и ужасно ревную, но… в конце концов, ты со мной, в моей постели, позволяешь мне делать все, что я захочу, так что… наверное, у меня есть повод расслабиться? Чонгук впервые за вечер улыбается. Слабо, одним лишь уголком губ, но улыбается честно и искренне… а еще смотрит так, что у Тэхена спирает дыхание. Он не находит, что ответить, и просто влюблено смотрит в ответ, надеясь, что в словах нет никакой необходимости, что Чонгук все поймет, прочитает в его глазах, услышит его мысли… ощутит в поцелуе, когда Тэ к нему приблизится и мягко коснется ладонью угла нижней челюсти, прикасаясь губами к губам, все еще улыбающимся печально. У Чонгука нет выбора — он читает с закрытыми веками, с задержанным дыханием и замершим пульсом. — Я люблю тебя, — ему в самые губы. Больше ему не нужно совсем ничего… Ну, разве что еще миллион поцелуев и вновь уложенный на смятые простыни Тэ, его руки на теле, ведь оно по ним так скучало, его взгляды восхищенные и влюбленные, обжигающие и возбуждающие с каждой секундой сильнее… его шепот и вздохи томные, его пальцы на талии и на бедрах, помогающие двигаться вверх, чтобы затем снова вниз… Чонгуку ничего не нужно, кроме того, чтобы ощущать под опирающимися о чужую грудную клетку пальцами бешенный стук любимого сердца.

***

— Я все понял, но... почему ты выбрал лед? — Потому что месть — блюдо, которое подают холодным.