Welcome home, baby

Чонгук отвечает измученным, едва слышным стоном, облизывает пересохшие губы и мечтает о том, чтобы рука Тэ на его естестве не лежала без дела, чтобы погладила, чтобы его подразнила… Идея того, чтобы быть оттраханным, (по-другому Чонгук не мог бы выразиться), ему нравилась даже больше того, что он представлял до этого. Правда, парень этого не признавал, отчаянно сопротивляясь повышению температуры его крови. Тэхен не мухлевал: он не целовал, не прикасался к Гуку… просто за ним наблюдал, с большим удовольствием чувствуя, как каменеет плоть под его ладонью. — Хороший мальчик, — за похвалой следует поцелуй под углом нижней челюсти и интригующее поглаживание внизу живота. — Это было нечестно. — Разве? Чонгук не понимает, как так получается, что теперь он лежит на животе. Он не помнит, как его перевернули, но чувствует взгляд, проходящий по его ягодицам, ощущает, как любовно сжимают их тэхеновы пальцы. А Тэхен мнет аппетитную попку, не стесняясь и себя в удовольствии не сдерживая, облизывается, предвкушая, как будет ударяться о нее своими бедрами, разнося по комнате полные пошлости шлепки, и уже кайфует. — Для тюрьмы у Вас слишком красивое тело. Будет лучше, если я оставлю его себе. Вам так не кажется? — Господи, да, — в подушку стонет Гук, не вынося пытки временем и желая, чтобы Тэхен двинулся дальше по своему сценарию, чтобы вновь целовал и шумно дышал на ухо, чтобы шептал своим хриплым голосом, чтобы в его тело проникал, в стороне оставив сдержанность и чувство приличия. — Просто оставь его себе, возьми его себе…! — С каких пор мы перешли на «ты»? — вздернув бровь, Тэхен сильно шлепает по ягодице, от чего Гука немного ввысь подбрасывает от неожиданности и ощущений приятных, разливающихся от места удара по всему тело и отдающихся в член, и он стонет, зажмурив глаза… стонет так блаженно, что Тэхену от его голоса становится так хорошо… — Боже, какой прекрасный звук… Место удара жжёт, но Тэхен умело просит за боль прощения — он целует плавно и бережно, не спеша и лениво смакуя пылающую кожу, а потом, сбивая чужое дыхание, влажными прикосновениями губ покрывает всю поверхность сладкой, как персик, попки, нежно гладит и мнет ее со вкусом, дышит чарующим ароматом бархатной кожи. Он все целует ее и целует, несильно кусает, в своих горячих ладонях мнет, а Чонгук… Чонгук сладко стонет, умоляя не прекращать. И Тэхен не прекращает, продлевая прекрасную, но для них обоих совсем непростую пытку, как можно на дольше. Останавливаться не хочется, но звуки, которые издает Чонгук, плавясь от прикосновений губ Тэ, творят страшные вещи с воображением Кима и заставляют его кровью налитый орган болезненно пульсировать, так что Тэхену приходится, не смотря на желание растягивать удовольствие так сильно, как это возможно, двинуться по плану дальше. Сочные половинки округлой попы Чонгука плавно раздвигаются в стороны, поцелуи переходят ниже… Чонгук ахает и громко стонет в подушку, когда губы его парня касаются гладкого сфинктера, с ума сходит, когда тот принимается Гука вылизывать, так развязно и умопомрачительно, как умеет только Тэхен… так приятно, так жадно и страстно, как только ему подвластно. Тэхен не скупится на ласки, несмотря на то, что это выходит за рамки установленной ими игры. Просто он по-другому с Чонгуком не может. Не может его не касаться, не может не целовать… он не может себе позволить того, чтобы Гук, находясь в его руках, не изнывал от восторга. И поэтому именно он старается очень сделать парню приятно, и поэтому Гук уже так привычно в подушку хнычет и не может спокойно лежать — потому что его гнет, выгибает, его ведет просто нещадно от сладости поцелуев пошлых, от скольжения развратного языка внутри его разгоряченного тела… И Чонгук ненавидит свои наручники очень сильно, особенно в этот момент, потому что они ему не позволяют завести назад руку и зарыть свои пальцы в тэхеновы волосы, не только стонами благодарить — дать понять, что ему очень нравится, что он хочет еще… Гук не замечает, разморенный и напоенный удовольствием, как на смену губам его парня приходят пальцы, а те проникают вглубь медленно, осторожно, вместе с Гуком стремясь растянуть и момент, и его бездонную сладость. Сразу два — и уже приятно. Со вторым толчком присоединяется третий, и Тэхен вспоминает кое о чем, что требует быть оговоренным. — Кстати, вчера ты был хорошо растянут. Мы забыли это обсудить… — тянет Ким за спиной Чонгука, намеренно глубоко погружая в него свои пальцы, чтобы тот от удовольствия дернулся и зашипел, в скованных ладонях с силой сжимая подушку. — Если вкратце, то как так вышло? — Мы взрослые люди… — едва дыша, произносит Гук, немного поворачиваясь в сторону любимого, — я должен это объяснять? — Должен, — коротко и ясно, и снова пальцы его глубоко. Так глубоко, что до самой чувствительной точки; так глубоко, что под кожей спины Гука гуляют напрягшиеся мышцы, а из горла сладостный стон, — Ты баловался с игрушками без моего разрешения. — Потому что ты бухал в Париже и скидывал мне нюдсы. У тебя нет права меня отчитывать. Не моя вина, что твоего члена не было рядом, чтобы… мхм! — Чтобы что? — Чтобы трахнуть меня, — собрав в себе силы, все же проговаривает Гук и старается просчитать, сколько времени есть у него на передышку, прежде чем Тэхен снова заставит его кричать, обо всем забывая. — Но он здесь сейчас. — Но он все еще не во мне, — парирует Чон и тут же об этом жалеет, потому как в него опять до упора самого погружаются длинные пальцы, и Гук вновь свои губы кусает, вновь прикрывает глаза, протягивая блаженное: — М-м-м-м-м… — Это потому что ты не следишь за своими выражениями. Мне вымыть твой рот с мылом? — Ах…! — из-за очередного толчка пальцами Чонгук дергается, выгибаясь в спине и поворачиваясь к Тэхену лицом, — Офицер, пожалуйста… — умоляет парень и, когда Тэ извлекает пальцы, пытается на них насадиться, но не может — Ким не позволяет этого и вынуждает облизываться, лихорадочно соображая. — Я буду послушным, обещаю. Вы можете, пожалуйста, уже перейти к делу? — Ваше дело очень серьезное, думаю, мне потребуется больше времени, чтобы тщательно его изучить… — На этапе наказания уже поздно изучать детали, разве нет? — Вы собираетесь учить меня выполнять мою работу? — хмыкает Тэ, выгибая брови, и оставляет на ягодице преступника яркий шлепок. — Че-е-е-ерт, Тэхен, тебе нужно было идти работать в полицию! А ведь правда, его сексуальному парню очень-очень к лицу пришлась бы полицейская форма, да и со всем остальным Ким бы справился замечательно просто. Особенно с проведением допросов… Гук бы точно был частым гостем допросной комнаты одного особенного полицейского участка, если бы только Тэхен выбрал для себя надзор за порядком профессией. Шлепок возвращает Чонгука в прекрасную реальность и заставляет осознать, что он вновь совершил ошибку. — То есть, Вам, офицер. Вам очень подходит Ваша работа! — А Вам очень пойдет сексуальное рабство, Чонгук. — Это же мечта всей моей жизни, ах! Становится все лучше, все труднее сдерживаться, и Чонгук сдается, лихорадочно кусая губы. В него все входят и входят пальцы, они внутри скользят свободно, приятно очень оглаживая изнутри гладкие стеночки, попадают по центрам сосредоточения удовольствия; вынуждают стонать и расставлять ножки шире, охотно подставляясь под ласку; шалят изнутри, сгибаясь в межфаланговых суставах, щекочут там, где ни один вменяемый человек не догадался бы пощекотать. Гук прекрасен, теряя с губ стоны; прекрасен, стараясь больше для Тэ раскрыться. Он прекрасен неописуемо и это почти лишает Тэхена самообладания, вынуждая пойти на поводу у желаний и эрегированного органа, уже не справляющегося с отсутствием к себе внимания и хотя бы капельки ласки. Благодаря умелому рту Гука, Ким кончил ярко и испытал непередаваемое удовольствие, но с тех пор… с тех пор прошло много времени и все это время Тэхен мог любоваться своим совершенным парнем, прикасаться к нему, целовать… он все это время впитывал в себя его стоны и тихий скулеж, похищал его дыхание… очевидно, что он возбужден, что ему снова нужны прикосновения. Очевидно, что он вряд ли не растерял всю свою выдержку за эту прекрасную вечность, в которую Гук весь в его власти и подчинении, а значит — еще немного, и он больше не сдержится. Чонгук знает, что нежность, с которой Тэхен продолжает к нему прикасаться и оставлять поцелуи на его разведенных ягодицах, пройдет так же быстро, как началась. Он знает, что запасы терпения Кима совсем скоро иссякнут, и тот, кто все это время ласково просил прощения очень заранее, жаром своей страсти Чонгука просто испепелит. И, если честно, этого мига Чон уже никак не может дождаться, поэтому, в момент особенно приятный из-за точного попадания пальцев туда, куда нужно, парень весь напрягается, выгибается, мнет в ладонях подушку и лишь чудом находит в себе силы заговорить: — Офицер, если Вы сейчас же меня не отымеете, не обижайтесь, что я перестану слушаться и дам больше поводов для того, чтобы быть наказанным. Знаете ли, трудно в такой ситуации бездействовать, особенно, когда Вы так… м-м-м-м-м-м! — Уж я-то знаю каково это. Вы должны быть благодарны, что я с Вами мягок. Знали бы Вы, что здесь творилось вчера… — Тэхен, пожалуйста…! — Тебе недостаточно хорошо? Хочешь чего-нибудь другого? — Хочу твой член в себе, очень хочу. Будь со мной, возьми меня, не скромничай… Я хочу, чтобы ты не был аккуратным, пожалуйста…! Из Чонгука исчезают прекрасные пальцы и теперь он может сделать глоток душного воздуха, упираясь потным лбом в жмяканную подушку. — Мы не должны идти на поводу у наших заключенных, — тянет Тэхен, будто цитирует какой-нибудь кодекс чести. — Но, возможно, для Вас мне стоит сделать исключение? Оказаться внутри Гука оказалось настоящим кайфом, причем для них обоих и одновременно. Тэхен не справился и проник сразу до упора, заставив Гука, распластанного на кровати, кратко вздрогнуть от пролетевших по телу импульсов электричества, и простонать. Еще один размеренный толчок, и на этом прелюдии окончены, потому что у Тэхена заканчивается терпение и нежность, а разумом завладевает животная страсть. Быстрые, ритмичные шлепки о прекрасные ягодицы Гука слишком скоро раскрашивают те ярко красным и заставляют Чонгука радостно скулить, пытаясь выгнуться под тяжелым, покрытым испариной телом. — Блять, да! Наконец-то.! — не замолкает он, наслаждаясь глубокими толчками, ощущаемыми слишком прекрасно. — Ещё, глубже!!! Глубже, пожалуйста…! Тэхен и правда проникает глубже, слегка замедляясь, а еще, поддев ладонью чужой подбородок, сильнее прогибает парня под ним в пояснице и склоняется к его уху, чтобы слух наполнить своим севшим от удовольствия и физической нагрузки голосом. — Кажется, Вам нравится наказание. Я не слышу ноток раскаяния в голосе… Ты кайфуешь, да? — Я могу соврать, что мне не нравится, но… — Чонгук правда старается говорить, но Тэхен… он вгоняет свой член в Гука по самое основание, и тот не справляется с удовольствием, на долю секунды заполняющим сосуды и искрами разлетающееся под веками. — Боже, Тэхен! — Нравится? — сбитое дыхание мешается с рыком от переизбытка ощущений, наслаивается на звуки развязных шлепков двух тел друг о друга и потерянные стоны крепко зажмурившего глаза Гука. — Тебе нравится? Мне тоже нравится, но… Как ты мог подумать о том, что я мог быть с кем-то ещё? — негодует Ким, толкаясь вглубь горячего тела особенно резко и глубоко, чтобы Гук застонал протяжно и сладко-измученно, то ли мучаясь от боли, то ли с удовольствием не справляясь. — Так глупо с твоей стороны было ревновать, Гуки. Ты разве не знаешь, что мне нужен только ты? — пальцы парня белеют от силы, с которой тот вонзает их в подушку, веки трепещут, неспособные открыться, когда Тэ замедляется еще больше и насыщает движения лаской совсем ненадолго, толкаясь мягко, любовно, заботливо… хватка на чужом подбородке слабеет, губы касаются шеи и рвано целуют, обжигая желанием. Чонгук все громче стонет… Тэхен все охотнее на его коже оставляет своих губ отпечатки жгучие. Трудно объяснить, откуда у Гука берутся на это силы, но он движется навстречу тэхеновым толчкам. Вообразить невозможно, как ему удается подобное после всех сладостных пыток, с ним случившихся, придавленному к кровати нелегким тэхеновым телом, но Гук справляется, и в какой-то момент его огненные ягодицы встречаются с бедрами Тэ на половине пути. За это Тэхен дарит коже его влажной больше своих поцелуев, за это он ему на ушко счастливо усмехается, оттягивая большим пальцем нижнюю губу Чона, потрескавшуюся, искусанную… — Боже, ты такой страстный… а голос… я жить не смогу без твоих стонов…! И вновь поцелуи, вновь ускорение проникновений — новые поводы для того, чтобы Чонгук стонал. — Тэхе-е-ен…!!! — Понравилось тебе меня мучить вчера? Понравилось сутками игнорировать? Из-за такой глупости…! Я разочарован в тебе… — Быстрее, пожалуйста, быстрее! Поцелуй меня…! Чонгук умудряется в положении, в котором ноет каждая мышца его, подчиненного власти Тэхена, тела, повернуть к нему свое лицо, насколько это возможно, и взглянуть так жаждуще, чтобы не оставить выбора… губы мешаются между собой, языки сплетаются в пошлом танце… где-то между ними тонут приглушенные лишь немного стоны, вокруг ярче ощущаются и слышатся шлепки. — Ты так заводишь меня… так заводишь, Гуки…! Даже столько времени спустя… так сильно… все еще. — Пожалуйста, не сдерживайся, Тэ! Не останавливайся… ни за что…! — Моя детка… Гук недовольно хнычет и принимается материться тихо, когда Тэ из него выскальзывает. Он думает, что тот издевается, должно быть, но Тэхен, кое-как умудрившись, приподнимает его, разукрашенную ярко-красным, попку и устраивается меж разведенных коленок, вновь заполняя парня в одно движение и тут же срываясь на сумасшедший темп. — Да, да, да! Вот так, вот так, Тэ! Пока хватает сил, Гук остервенело двигается навстречу, с силой насаживается на чужой член, сам провоцирует Тэхена сильнее вонзать в его бедра пальцы и чаще грудными, глубокими стонами украшать пространство их спальни. А Ким… он отлично понимает намеки. Особенно те, которые вслух проговаривались не один далеко раз, и толкается, толкается, толкается… так резко, как Гук просил, так глубоко, как ему нравится. Кожа их тел сильнее блестит в свете дневного солнца, челки мокнут, прилипая нагло ко лбам. От чистоты тела Гука после недавнего душа уже ничего не осталось, но им плевать. Тэхен жадно вылизывает проступивший на шее Чонгука пот, слизывает капельки, собравшиеся в углу нижней челюсти, а Чон с ума сходит от того, насколько его парень пошлый. — Люблю, когда ты такой… — А я тебя, — признается Тэхен бархатом голоса своего Гуку в самое ушко. — Только тебя, Чонгук… любого тебя… — Мхм! То, что происходит в постели Чонгука сейчас, называется некрасивым народным словом «ебля», но еще, вместе с тем одновременно продолжает называться красивым «любовь». В глубоких и резких проникновениях плоти в жаждущее тело на самом деле сокрыто куда больше заботы и ласки, чем в медленном и осторожном соитии множества пар. В засосах, расцветающих на коже Гука, любви больше, чем ревности или желания обладать, ее бесконечно много в тех местах, на бедрах Чона, где останутся синяки от цепких и сильных пальцев, чем в самых искренних и нежных признаниях. Пройдя вместе столько дорог, они научились свои чувства выражать совершенно по-разному, но всегда одинаково честно и другому понятно безоговорочно. Вчерашней ночью, своими томными пытками, Чонгук клялся Тэхену в вечной любви, и сегодня… его месть, так называемая, о том же — она о любви, о заботе, она о глубине не проникновений члена, а испытываемых Кимом чувств. И, да, Гук в какой-то момент снова стонет, молит: «Да, трахни меня сильнее!», но за тем, что Тэхен ускоряется, сокрыто больше, чем простая жажда разрядки для них обоих. Коленки разъезжаются в стороны, Гук падает на постель совершенно обессиленный, кое-как цепляясь за нити реальности, но не справляется с этим и, вжимаясь лицом в подушку, громко стонет, почти кричит, отдаваясь в руки эйфории. Густая сперма пачкает простыни и живот Гука, парень трясется весь, сжимая Тэ изнутри, заставляя теснее себя в нем чувствовать, и почти что разрывает свою подушку побелевшими пальцами. Ему так хорошо…! Теперь, испытав самый яркий оргазм в своей жизни, Гук будто неживой валяется на постели, едва раскрывает веки, под которыми все еще салюты взрываются, и не прекращает стонать, в этот раз больше от неприятных ощущений, чем от удовольствия. Тэхен своих толчков не прекращает, несмотря на то, что младший только что кончил, и дело совсем не в эгоизме — дело совсем в другом. — Потерпи, мой сладкий, еще немного…! «Неприятно» перерастает в боль, и Гук скулит немного обиженно, а потом кто-то будто намеренно переключает режим, и становится так приятно.! Будь у Чонгука силы, его бы вновь выгнуло, но их нет, поэтому он часто дышит в подушку, мнет ее в своих пальцах, ломает красивые бровки и как можно шире раскрывает свой рот, стараясь все рвущиеся наружу звуки держать в себе. Он не знает, как это возможно, ведь, прошло слишком мало времени с последнего оргазма, но тело его вновь сотрясает приятная судорога, в этот раз кажущаяся слаще и дольше, мягче предыдущей, которая в его жизни была самой прекрасной. До этой. — Боже…! Гук кончает еще обильнее, собираясь позже всерьез разобраться в том, как такое возможно, и в этот раз утягивает Тэ за собой, вовремя предупреждая, что тот может остаться внутри, пока не изольется полностью. Такие вещи они, знаете… по настроению. Прежде чем освободить Чона от себя, Тэхен, склонившись над ним, ловящим ртом жадно воздух и расслабленным, нежно гладит его спину и оставляет на плече ласковый поцелуй, только после исчезая из него и на скорую руку обтерев их обоих салфетками, насколько это было возможно, ложится, тяжело дыша, рядом.