My strawberry.

***

Последнее, чего бы хотел Пак Сонхва от этой жизни — так это иметь такого истинного. Стоило ему почувствовать, то, что он много раз представлял себе в самых ярких красках, и уж точно с другим человеком, как все мечты тут же рухнули, и под кожей чернилами въелось «Ким Хонджун». Сонхва со всех ног мчится домой, еле сдерживая слезы, и когда дверь в их с Уеном комнату громко захлопывается за его спиной, он не слышит ни хлопка, ни обеспокоенного голоса Уёна, спрашивающего «Что случилось?». Он слышит лишь собственный пульс в ушах, а ещё чувствует запах спелого лимона, что забился в его ноздри и лёгкие и не желает теперь покидать его всего. — Сан-а, я перезвоню, — тихо говорит Уен в трубку телефона, направляя обеспокоенный взгляд на своего старшего, — Хен? — Ён-а… — Сонхва поднимает расстроенный взгляд. Его голос дрожит, а дыхание сбивается, — Я нашёл его… — Кого, хён? — на лице Чона читаются, кажется, все недоумение мира. — Истинного… На мгновение глаза Уена загораются, непонимание сменяется радостью, и он даже собирается сказать что-то наподобие: «Вау, хен, я так рад за тебя! Кто же этот счастливчик?» , но взгляд тут же гаснет, стоит Чону увидеть влагу в уголках глаз Сонхва. — Хен? — тихо спрашивает он, подходя ближе, — Что? Что такое? — Это Ким! — и тут Пака срывает. Он накрывает лицо руками, начиная содрогаться в рыданиях, а с губ Уёна срывается очень эмоциональное «блять…». В их мире нет такого понятия как «другой». У каждого человека существует свой человек. Каждой твари по паре. Так предначертано нитью судьбы: у тебя не будет счастья ни с кем, кроме твоего истинного. Как можно иметь счастье с Кимом? Возможно ли такое вообще? У Сонхва будто мир рухнул. Что делать теперь, он не знает. Строить какие-либо отношения с Кимом равносильно суициду. Сонхва никогда на такое не пойдёт. — Я пойду спать, Ён-а, — тихо говорит он, вытирая мокрые дорожки. — А… еда? — Поешь сам, ладно? — Хен? Сонхва делает жест рукой, отказываясь что-либо слушать. Он обходит Уёна стороной, уходя в свою комнату. Ему нужно подумать.

***

Не такой реакции ждал Хонджун от Сонхва, далеко не такой. Смотреть, как теперь уже родная душа, при осознании информации, начинает плакать, а потом и вовсе убегает, ранит его чертовски сильно. Хонджун всегда хотел лучшего для своего истинного, кто бы там ни был, и он правда ждал лучшей реакции, а не то, что получил. Осознание происходящего еще и к нему не пришло окончательно, но чёткое понимание уже сложилось в голове. Он и сам не ожидал. Как находят обычно истинных? По взгляду глаза в глаза, по прикосновению? А он? Просто стоило поглубже втянуть сладкий запах, как осознание пробило словно пулей на вылет. И теперь эта клубника, которая раньше была не так уж и приятна Хонджуну, в одночасье стала любимой. Ей хотелось дышать, как личным кислородом. Кислородом, предназначенным только для Кима. — Джун? — слышится глубокий голос Минги в трубке, — Чего звонишь так поздно? — Я на крыше университета. Приходи. — Ты норм? Первый час ночи. — Ты пиздеть будешь, или придёшь? Если нет, я и сам круто покурю и побазарю за жызн с голубями. — Не кипятись. Иду я. В трубке тишина. Телефон летит в задний карман джинс, а из переднего достаётся пачка сигарет. Зажигалка обыденно лежит на месте тех, что закончились. Хонджун двумя пальцами поддевает никотиновую палочку, вставляя ее между зубов. Пока Минги придет, он выкурит хотя бы одну. Зажигалка подпаливает край сигареты, и Хонджун делает глубокую затяжку, чувствуя, как лёгкие наполняются таким нужным никотином.

***

Утро Сонхва встретило опухшим лицом и головной болью. Проведя всю ночь в слезах под одеялом, сейчас, он находит силы подняться с постели. Ноги свешиваются, а сам омега посильнее кутается в кокон одеяла. Его взгляд падает на тумбочку, где спокойно себе стоит высокий стакан с водой и пару таблеток успокоительного, заботливо оставленные Уеном. «С первой пары я тебя отпросил, приходи в норму, хён ♡», — видит Сонхва в розовой записке рядом. Он залпом осушает стакан, выпивает маленькую таблеточку, снова укладываясь на свою кровать. У него есть ещё немного времени, чтобы полежать, потом нужно умыться и постараться хоть как-то согнать опухлость с лица. Изящные руки крепко прижимают к себе огромного обнимательного котика, а нос утыкается в мягкость подушки, и Сонхва позволяет себе задремать ещё на каких-то тридцать минут. В таком состоянии своего хёна Уён видел впервые. Не сказать, что Сонхва божий одуван без личных загонов и проблем, нет. Он часто плачет и расстраивается. Уён всегда рядом, правда. Но то, что произошло вчера — впервые. Чон сделал бы как обычно, ворвался бы в комнату старшего, усадил бы его заплаканного на постель и душу бы из него выбил, пока тот не выговорит все, что есть в его мозгу относительно произошедшего. Уён всегда считал, что у человека должен быть человек, которому тот должен всегда все рассказывать. И для Сонхва он сам решил стать им. Но вчера в его голове что-то щёлкнуло. Он не пришёл к Паку ночью, не выбил его душу не устроил вечер поддержки, а просто отпустил. Понимая, что Сонхва нужно принять то, что он узнал. Единственное, что сделал Уён это зашёл в его комнату, когда громкие всхлипы прекратились, накрыл старшего большим одеялом и, вытерев влажные дорожки с щёк, оставил тёплый «материнский» поцелуй на его лбу. — Всё будет хорошо, хён, ты сильный, ты со всем справишься, — прошептал он, поглаживая друга по тёмным волосам. С утра Уён сделал пару звонков Чонхо, отпросив Сонхва с пар. Он оставил ему завтрак и позаботился об успокоительном. А сам убежал «грызть гранит науки», пока мать действительно не надавала по голове. Второй раз проснуться Сонхва удалось чуть легче. Голова уже не так болела, но неприятный осадочек все же осталось. «Твоя мегаэмоциональность погубит тебя, Пак Сонхва», — говорит ему мозг, но тот лишь отмахивается, поднимаясь на ватных ногах с постели. На сборы ему тридцать минут, и ещё сорок на дорогу до университета. Сейчас он собирает всю волю в кулак и приводит себя в максимальный порядок.

***

Универ встречает знакомым, въевшимся уже, кажется, под кожу запахом старой мокрой побелки, пыли, и ещё духов вахтерши. Природный запах достался тётеньке так себе, поэтому она всецело глушит его всякими ароматами линеек духов. До следующей пары есть ещё минут пятнадцать. В планах Сонхва позвонить Уену, выгрести его из туалета (напарились, хватит) и не отпускать от себя и на шаг, пока учебный день не закончится. Шанс встретить в этих стенах Кима очень велик, а страх потихоньку поступает к горлу, сковывая. Сонхва удобнее перехватывает сумку, быстрым шагом направляясь на третий этаж, где только что прошла пара его группы. Тут думать много не надо, Уён обычно закрывается в ближайшем туалете от аудитории и выпускает пар, в прямом смысле этого слова. Сонхва молился всем богам, лишь бы не встретить альф по дороге. Вообще ни одного. Особенного конкретного. Он правда мог бы успеть и все было бы хорошо, если тётушка Ким не тормознула его за рукав, доставая с расспросами о вчерашнем вечере: «Как все прошло?» и «Все ли было в порядке?». Так уж повелось, что эта милейшая женщина очень пеклась о своей библиотеке, и именно сейчас ей приспичило переспрашиваться любимого Сонхва обо всем. Именно в тот момент, как тётушка улыбнулась своей тёплой улыбкой, пожелав Сонхва хорошего дня, и направившись наверх в свою библиотеку, с лестницы и спускалось четверо парней, одного из которых, Сонхва распознает теперь слишком хорошо. — Хва~я-я! — слышит омега, и уже в этот момент его передергивает, — Привет, малыш, я скучал! За спиной Хонджуна слышаться смешки, а Сонхва пытается сделать вид, что он ничего не услышал и не заметил. И вообще он стена, он кирпич, его не ебёт. — Эй? Хва? Ты что, меня игнорируешь? А? — Пак, испугался! Язык прикусил?! — слышится сзади. — Хва~я, — Хонджун останавливает его за плечо, наклоняет голову, пытаясь заглянуть в глаза. Губы растянуты в усмешке, а длинный язык проходится по верхнему ряду зубов, останавливаясь на клыках, — Котенок, я же с тобой говорю. — Не трогай. Пожалуйста. — выдавливает из себя Пак, брезгливо убирая чужую руку со своего плеча, — Я не хочу с тобой разговаривать. — Эй! — шикает Ким, настойчиво оставляя руку на чужом плече. — Я сказал не трогай! Мне противно! — повышает голос Сонхва, отдергиваясь. — Эй, Пак! Помни с кем говоришь, мерзкая омеж… — Рот закрой! — через плечо рычит Ким, смотря на выступающего позади себя. — Но… Джун? —Хуюн, съебались отсюда все! — рявкает он, перехватывая Сонхва за запястье, — Со мной пойдёшь, — тёмный взгляд сверкает, а в воздухе чувствуется горечь цедры. Хонджун злится. — Эй, Ким, хочешь насладится этим малышом в одиночестве? А не слишком ли много берёшь на себя? — этот, видимо, был видимо самый бессмертный. Альфа с терпим запахом кардамона подошёл к Сонхва с другой стороны, кладя руку на его бедро. Сонхва от таких действий в страхе вздрагивает, понимая, что сейчас, если Ким даст добро, то он умрёт в ближайшие сутки. — Я тоже хочу с ним развлечься, — усмехается он, явно не ожидая, что прямо сейчас вырыл себе могилу. — Эй, Джеймс, я смотрю ты бессмертный? — тихо говорит он. Видно как глаза Хонджуна наливают я кровью, он рычит, подходя к парню ближе. — А… А что…? — парень встречается взглядом с Минги, который лишь сочувствующе смотрит на него, качая головой. Увесистый кулак приходится прямо в челюсть, а из альфы вырывается скулеж. — Нихуя. Рот свой закрой и съеби колесом! — шипит Ким, отходя от парня. Будь эта другая омега, он бы позволил делать все. Но когда это Сонхва… Он хватает опешевшего и, кажется, напуганного Сонхва за руку, быстро спускаясь с ним по лестнице в низ.