I can't get out of this hell.
Сон — прекрасное время, чтобы забыться. Во сне забываешь о своей принадлежности к бренному миру, к его проблемам, к чередованию чёрно-белых полос. Во сне можно убежать от серой реальности, позабыв о боли и разочаровании, обрести покой и насладиться моментом, испытав альтернативные эмоции. Во сне человек отдыхает. Отдыхает, если не шагает за грань, не обрывает связь с реальностью окончательно, не воспринимает сны спасением, забывая о течении собственной жизни. Действительно желанный сон обретает смысл, когда смысла не осталось в реальности, и остаётся только ловить его где-то, собирая осколки из подсознания. Но не всякое сновидение оказывается счастливым. Или же счастливым, но больным.
***
Порыв ветра с легкостью колышет занавески, пробираясь из приоткрытого окна в квартиру. От уличной прохлады едва апрельского утра по охладевшей коже бегут мурашки, которые, еще будучи спящим, пытается стряхнуть рыжеволосый юноша, затем натягивая на себя одеяло, кутаясь с головой. Вчерашним вечером прогноз погоды обещал двадцать пять градусов тепла, что же случилось за ночь — непонятно, но посеревшее и донельзя хмурое небо явно не предвещает солнечной погоды. Резкий раскат грома был ужасно шумен, как и последовавший за ним небесный водопад. Капли стучали по стеклу, словно прося пригласить в свою обитель и спасти от бесконечно кричащего небосвода, что сверкает молниями, готовыми разрушить любое препятствие на своем пути. И некоторым удается проникнуть в убежище, принявши предложение о танце с ветром, что любезно согласился научить их летать, ведь проскользнуть в открытое окно совсем не сложно. Теперь же капли с подоконника неаккуратно спускаются на пол, в надежде не растерять свою составляющую по дороге. Некоторые медленно, странно-извилистыми маршрутами, словно стараются осторожно прокрасться мимо опасности, другие же прыгают вниз, не задумываясь о дальнейшем, словно терять уже нечего, или у подножья этого обрыва всё застелено подушками. Всё это происходит с характерным звуком, который режет слух и пробивается сквозь пелену сна, заставляя резко вскакивать и искать глазами источник. Глазами, которые пока что отказываются видеть, вниманием, которое отказывается фокусироваться. Спустя время, потраченное на осмысление происходящего, Чуя потирает саднящие глаза, чуть надавливая указательным и большим пальцами, резко моргает раз пятнадцать подряд и наконец фокусирует зрение на открытом нараспашку пластиковом окне, что прикрывается и возвращается обратно вместе с занавеской время от времени. Чертыхается, понимая, что спать наверняка можно было еще прилично, съезжает на край и ставит ноги на пол. Холодно. Ужасно холодно. Парень обнимает себя руками, потирая заледеневшие в короткий срок плечи, встает и подходит к подоконнику, затем немедля закрывая окно. «Красиво, если смотреть из дома.» — проносится в голове рыжеволосого. Черные тучи полностью устилают небосвод, не оставляя звёздам никакой надежды показаться. Темно настолько, что нельзя понять, уже утро или всё же ночь. Яркий свет явит всем молния, от чего после рябит в глазах и снова нужно привыкать к темноте. «Ещё и свет не включишь, наверняка электричество вырубили.» Накахара разворачивается от окна и старается скорее сократить расстояние между собой и кроватью, чуть подпрыгивая у самой цели, по неосторожности наступив в набежавшую лужицу и тут же укрываясь одеялом, после чего в первую очередь с громким «Блять!» принимаясь вытирать ногу. Конечности будто обжигает, после кожу словно протыкают иглами, часто и в огромном количестве. Хочется отрубить себе ноги, но юноша просто поджимает их под себя, стараясь максимально аккуратно размять пальцы медленными движениями. С трудом, но получается, поэтому тонкая рука тянется к прикроватной тумбе, на которой располагалось средство связи, поставленное на зарядку перед сном, но практически не зарядившееся к этому времени из-за отсутствия электричества. Наблюдая на экране шесть: пятьдесят, Чуя глубоко вздыхает, стараясь отвергнуть неимоверное желание спать, а после переводит взгляд на девять процентов, встречая очередное «Блять» в своей голове. — Н-да… — на выдохе протягивает рассерженный голубоглазый, понимая, что через час ему нужно стоять на первоапрельской линейке. — За окном гроза, в доме нет электричества, телефон скоро разрядится. — Делает небольшую паузу, приложив руку к лицу. — Что еще может случиться? Меня собьет машина по дороге в школу? Ах, нет… Я выйду из подъезда и меня тут же ударит молнией. Наверняка. — Итог этого саркастичного монолога — смириться и встать с кровати, предварительно воткнув мобильник куда-то в недры подушки. Снова привыкнув к темноте, парень наощупь находит полотенце в шкафу и строит маршрут в ванную комнату — нужно взбодриться. Темно, хоть глаз выколи. Узкие коридоры между комнатами ни капли не рады пробуждению домочадца, преграждая путь острыми углами тумбочек, что стоят, как показалось в этот момент юноше, слишком неудобно. Он идет медленно, ощупывая стопой каждый миллиметр пола под ногами, дабы не наступить на что-то, что может доставить дискомфорт. Пальцы руки самыми подушечками аккуратно оглаживают выступы на обоях, пока не натыкаются на дверь в нужную комнату. Если в коридор спускалось почти незаметное свечение с кухонного окна, то в ванной источников света, пусть даже минимального, не было вовсе. Рыжеволосый зашел в комнату, закрыл за собой белёсую при свете дверь и с третьей попытки нашел нужную полку, куда можно было сложить полотенце и одежду. Приподнимая кончиками пальцев воротник футболки, парень зажмурил глаза, просовывая голову вниз, пока слегка волнистые пряди волос не стали падать сверху. Настроить нужную температуру воды оказалось не таким трудным, каковым это рисовало воображение, поэтому лейку душа Чуя закрепил сверху, предварительно найдя другой рукой крепеж. Проблема обнаружилась в другом: — Боже, ну и что из этого шампунь? — Измученно выдыхая, произнес юноша. Маленькие бутылочки обреченно падали вниз, выскальзывая из мыльно-мокрых рук, собирать их снова и снова уже не хватало терпения. Каждая из них напоминала соседнюю, поэтому понять, что в какой — задача кошмарного уровня сложности. Взять на рандом было опасной идеей — помыть голову скрабом хотелось не очень. Но, как бы не пытался вспомнить парень, нервно шаря пальцами по крышкам бутылочек, напрягая память в надежде явить себе воспоминание об этом, всё было бестолку. А это значит, что другого выхода нет. Рука перехватывает уже давно лежащую под ногами емкость с чем-то приятно пахнущим и заводит над рыжей головой, пока пальцы цепляют вверх крышку. Жидкость тонкой струйкой спускается на влажные волосы, растекаясь по разные стороны, а после бутылочку убирают на бортик ванны, снова предварительно нащупав его. Обе руки зарываются в волосы, втирая уходовое средство массажными движениями, набивая плотную белую пену — в том, что белую, юноша уверен. Теплые струи воды смывают последнюю пену с тела, рыжеволосый потирает ключицы и шею, слегка надавливая, а после выключает воду, проводит по волосам, стряхивая лишнюю влагу, и выходит из ванной, становясь на чуть влажный от брызг коврик. Полотенце цепляют двумя пальцами, расправляют и обтирают тело, после чего завязывая чуть ниже талии. Наконец можно выдохнуть — испытание пройдено. Выходя из комнаты, Накахара случайно перецепляется через упавшую на пол бутылочку шампуня или чего-то там еще и хватается за стену, задевая рукой выключатель. — Серьезно?! То есть стоило мне помыться в кромешной темноте, так сразу свет, пожалуйста! — восклицает парень, согнувшись, чтоб потереть ушибленную ногу. — Что за чертов день? Словно в миг затих ливень, разошлись темные тучи, расступаясь перед лазурной синевой неба, постепенно стало выходить лучистое солнце, согревая запутанные дворы, усеянные многоэтажками. Наконец посветлело. Накахара стоял напротив зеркала, вглядываясь в отражение, и был доволен. Классическая белоснежно-белая рубашка, на которой был повязан галстук-боло, выправлена поверх брюк темно-синего цвета, низкий небрежный хвост рыжих, словно огонь, волос, был растянут по правому плечу, а несколько прядей у лица хаотично выбивались, придавая образу шарм, на шее присутствовал чёрный чокер в виде ленты. Весьма официально. Парень вышел в прихожую и, покрутив перед этим связку ключей в руке, обул тёмно-коричневые туфли, поправил ещё раз волосы и вышел в подъезд. Резко запахло сыростью и прохладой, на что голубоглазый только дёрнул носом и стал спускаться по лестнице. Накахара предпочитал спускаться пешком, нежели ездить на лифте — находил в этом какую-то особую атмосферу, когда ты никуда не торопишься, а имеешь возможность насладиться процессом. Он любил жизнь и старался искать что-то особенное в любом из моментов, пусть даже если видел это каждый день. От него самого веяло этой сумасшедшей энергией, желанием идти вперёд, развиваться и находить особенности даже там, где, казалось бы, их совсем нет.Мальчика разбудил треск бьющейся о пол посуды, осколки которой разлетались по углам, теряясь среди таких же бледных кусочков. Рыжик вскочил на кровати, широко раскрыв глаза и стал пытаться уловить и так чётко слышимые звуки. Родители вновь ссорятся. В последнее время это происходило всё чаще. — Как ты смеешь так поступать с нами?! Подумай о сыне! — в который раз срывала связки рыжеволосая, пытаясь пристыдить колкими фразами мужа. — Да мне плевать! И на тебя, стерва, и на этого бестолкового щенка. — мужчина также повышал голос, перенимая действие Коё, но отчётливо приговаривал каждый слог произнесённых слов. — Плевать, ведь ничего кроме разочарования вы мне не подарите. Голубоглазый шустро спрыгнул с кровати и подполз под двери, прислоняясь ухом. Было безмерно страшно. Отец снова ругает маму? Почему они поссорились на этот раз? Я в чём-то виноват? — За что ты так?.. Я разве сделала что-то плохое?.. А наш сын? Он ведь так любит тебя! — Рыжеволосая резко срывается на шёпот, её голос ощутимо дрожит, а слова наполнены болью и обидой, которая, кажется, пропитала каждую плоскость этого дома. — Да что ты понимаешь! Любит… Он разве когда-то станет таким, как он? — Говорит о старшем сыне. — Вот это горе, Коё, я потерял его… Как я мог?.. — под конец фразы также затихает, а после выдерживает длительную паузу. — Почему ты не даёшь мне это сделать?! Почему ты снова и снова лезешь туда, куда тебя не просят! Мне незачем оставаться с вами, пойми! Мальчик слышит шорохи, и тут же вскакивает, после стараясь не заметно открыть дверь из комнаты и выйти. Из коридора хорошо видна кухня. Он выйдет только посмотреть. — Какая же ты сволочь! — последнее, что успевает произнести женщина прежде, чем её схватят за горло и прижмут к стене, перекрывая всевозможные попытки сделать глоток воздуха. Брови моментально сводятся к переносице, губы приоткрыты в немом крике, а взгляд донельзя напуганный. Холодные пальцы словно ломают кости, и от них определённо останутся следы в виде синяков, что уже начинают алеть. В горле собирается ком и дико царапает, в глазах застывают солёные слезы. Чуя это видит. — Мразь поганая. — мужчина чуть тянет на себя, ударяет головой о стену и отбрасывает в угол, рассматривая так, словно наслаждается мучениями своей жертвы. Рыжеволосая только хватается рукой за шею, потирая саднящие гематомы, и загнанно дышит, глотая кислород, другой рукой всё сильнее сжимая тугую верёвку, которую так и не успела выпустить из рук. Голубоглазый стоит в оцепенении, только изредка дыша, и наблюдает за происходящем. Хочется подбежать к маме, обнять и прижаться, пытаясь успокоить или же успокоиться самому, но понимает, что нельзя, иначе будет хуже. Помочь некому. Вот если бы был жив брат… — Ты не имеешь никакого права мне мешать! — вновь заводится мужчина. — Я не хочу тебя видеть! Ни тебя, ни этого паршивого мальчишку! — ударяет по столу. — Зачем ты это сделала? Зачем помешала мне?! Женщина заходится в истерике, прижимая к груди оборванную верёвку, что больше похожа на канат, и кусает губы. — Как ты не можешь понять, что я люблю тебя… — на выдохе произносит рыжеволосая и закрывает лицо руками, смахивая со щёк слезы. — Подавись. Мужчина отреченно бросает вслед шумный выдох и уходит из кухни на балкон, видимо, курить. Мальчик сразу же подрывается с места и падает на колени, явно травмируя, но не обращая на это внимание. Его задача — спасти маму. Его задача — успокоить её. — Мамочка, я здесь, я рядом, пожалуйста, пойдём со мной! — на одном выдохе тороторит голубоглазый, потягивая руку женщины на себя, и чувствует, как до этого еле сдерживаемые эмоции выливаются наружу. Коё не встаёт. Плачет, прижимая к груди сына, даже не поднимая глаз, лишь только прерывистыми движениями поглаживает по рыжей макушке. Мальчик хватает её руку в две свои — совсем маленькие, и крепко прижимает к себе, жмуря глаза. — Мамочка, почему папа тебя опять обидел? Мамочка, почему?
В подобные моменты хотелось кричать. Кричать от бессилия, ведь рыжеволосый не мог сделать ровным счётом ничего. Было страшно и за себя, и за маму. Родители ссорились часто, и каждая их ссора заканчивалась односторонней дракой, в результате которой Коё часто лгала о том, что просто ударялась, ведь была малость неуклюжа. Ложь показывалась к верху, когда всё происходило на глазах маленького Чуи, который тут же понимал, что вряд ли мама сможет удариться об угол с такой же силой, если просто споткнётся. Отец был невыносимо жесток, когда кто-то противоречил его желаниям. Отец стал таким после смерти старшего сына, и было сложно принять резкую ненависть в свою сторону, вместо «пусть тебе приснится милый котик» на ночь. Чую стали мучать кошмары, что изнуряли своим присутствием юный организм. Было страшно закрывать глаза. «Сегодня ночью я точно умру, точно умру, точно умру!..» Сердце будто останавливалось каждый раз перед тем, как маленький рыжик вскочит на кровати, раскрывая испуганные синие глаза и потирая их ручками от таких горячих слез по сравнению с похолодевшим телом. Он стал бояться темноты и спать с включённым светом, просить маму ложиться рядом и в случае чего обнимать, жить надеждой о том, что это рано или поздно закончится.Семилетний Накахара стоял на балконе и рассматривал поблёскивающие звёздочки, что сверкали сегодня ярче обычного. Было интересно собирать их в созвездия, мысленно проводя линии от точки до точки, пусть рыжик тогда и знал всего пару. Лёгкий ветерок слегка подёргивал чуть вьющиеся прядки у лица, щекоча ими аккуратный носик мальчишки. Сегодня было спокойно. Папа не пил, а мама не плакала. Сегодня ему удастся поспать мирно. — Чу… — тихо отперлась балконная дверь, а из-за неё осторожно показалась и сама Коё. — Мама! — Радостно воскликнул мальчик, тут же отвлекаясь от чарующей синевы неба, и развернулся к рыжеволосой даме, улыбнувшись. — Красиво, правда? — Коё приобнимает голубоглазого, запуская руку в волосы и чуть поглаживая, а после указывает головой к открытому окну, ненадолго замирая. — Да, мамочка, очень! — Чуя всё также солнечно улыбается, разглядывая столь далёкие точечки. — Я хочу когда-нибудь полететь в космос! Коё переводит взгляд на малыша, натягивая лёгкую улыбку, и тихо вздыхает, будто цепляясь мыслями за что-то нехорошее: — Твой папа тоже мечтал об этом, милый… — прикрывает глаза и незаметно морщится, задерживая дыхание, пока из-под длинных ресниц не упадёт капелька солёной жидкости. — Мама, а почему ты плачешь? — Рыжик смотрит с непониманием, протягивая ручку к щеке Коё и словно смахивая с бархатной кожи слезу. — Разве это плохо?.. — Сынок… — женщина собирает всю волю в кулак, глубоко вдыхает и смотрит прямо в глаза. — Твой папа улетел… На небо. — Медленно поворачивается к окну, опуская взгляд, и оставляет мальчика наедине с мыслями. Воцаряется тишина. — А когда вернётся? — Рыжеволосый тянет за рукав шёлкового кимоно, рассматривая профиль лица матери. — Я не знаю, Чуя… — женщина резко вдыхает носом и подносит руку к лицу, снимая рукавом лишнюю влагу, а затем переводит взгляд на мокреющие глаза мальчика. — Он же вернётся?.. — Глаза, полные надежды, внимающие каждому слову, ожидающие хотя бы еле заметного кивка. — Мама, он же не умер? — Мальчик жмурится и вытирает крохотными ручками подступившие слёзы. — Нет, что ты!.. — Женщина лишь пытается успокоить, отодвинуть очевидную правду куда-то дальше. Она не сможет смотреть в эти голубые озерца, не сможет говорить такую ужасную правду, не сможет ударить своего собственного ребёнка. — Он улетел… В космос… — протягивает свою ладонь к ручкам рыжевласого и вкладывает, накрывая второй сверху и аккуратно сжимая. Со щёк скатывается слеза, а губы сведены в горькой улыбке, которая внушит, что всё хорошо, и обнадежит до определённой поры. — К Полю?.. — мальчик тихо всхлипывает и утыкается в грудь женщине, прикрывая мокрые глазки. Коё вновь гладит по голове, пока рыжеволосый её крепко обнимает, совсем запутавшись и не зная, на что надеяться. — К Полю… — практически шепчет женщина, опуская голову и прикрывая глаза. — Папа заберёт его с собой, и они обязательно вернутся. — Обещаешь?.. — мальчишка поднимает голову, стараясь глядеть ясно, и вновь потирает глаза. — Обещаю…
Отец умер, но не так, как хотел, а совсем случайно и нелепо: пьяный выпал из окна, пытаясь поймать вылетевшую из рук сигарету — так сказал его брат. Рыжий узнал правду только спустя восемь лет, хоть и давно понимал, что мама дала ему только ложную надежду. Как бы плохо он к ней не относился, она всё равно не хотела порочить его в глазах сына, а потому на протяжении стольких лет не сказала ни слова. И Чуе не было его жаль, когда он узнал, ведь парень стал взрослее. Когда отец умер — стало лишь спокойнее. Человек, который не хочет жить — жить не достоин. И рыжеволосый запомнил это лучше всего на свете, пытаясь уловить в любой мелочи что-то приятное. Ему хотелось радоваться, когда вокруг всё было настолько хмуро; ему хотелось быть счастливым ребёнком, а не прятаться в своей комнате сутками; ему хотелось быть кем-то важным, а не получать только беспросветный мат в ответ на просьбу. Отец для рыжеволосого остался только плохим воспоминанием, что скребет на душе каждый раз, смея явиться. Накахара корил себя всегда, поддаваясь печали, ведь негативные эмоции разрушают психику, вытаскивая по одному кирпичику из крепкой высокой стены. Таких эмоций было уже слишком много в жизни Чуи, а потому он пытался разбавить это чем-то другим, более приятным сердцу. Он любил день, любил солнце, любил свет, и сам был словно лучик на темно-синем небе, что желает осветить жизнь каждого, добавляя в неё каплю яркости. Юноша вздохнул, отгоняя непрошенные мысли, и вновь улыбнулся, забывая о утренних неудачных совпадениях, которые безусловно выводят из себя, и вышел из подъезда, затягивая носом аромат мокрого асфальта после дождя. Лёгкие нотки сырости и действительно свежий воздух. До школы пешком минут пятнадцать, если идти быстрым шагом, поэтому задерживаться нельзя. Чуя достал из кармана брюк мобильный телефон, вкладывая в ладонь, и нажал на кнопку сбоку большим пальцем, переводя взгляд на экран. Сорок три минуты. Успевает. Накахара не любил опаздывать, поэтому всегда старался приходить вовремя, что бы ни случилось. И поэтому, глядя на по-страшному быстро идущее время, заметил, что хорошее настроение вмиг начинает уходить, оставляя рыжего наедине со злостью и раздраженностью. Светофор не переключался уже приблизительно минуты четыре с того времени, как голубоглазый подошёл, а нетерпеливость всегда подводила Накахару, который начинал агрессивно смотреть в сторону каждого, кто находится в зоне его обзора. Не могло же что-то сломаться? Люди, стоящие рядом с парнем, начали постепенно расходиться и брести в разные стороны, понимая, что здесь они вряд ли куда-то перейдут. Больше всего раздражало, что до ближайшего перехода всего метров триста, а парень уже простоял здесь около семи минут. Но выбора у него не было, и Чуя спешно зашагал по тротуару близ проезжей части. Подойдя к светофору, встал как можно ближе к дороге, чтобы пойти сразу же, как только тот включится, но это решение было опрометчиво. Скоро проезжающая машина зацепила колесом лужу на своём пути, брызги которой расплескались по ближайшей округе. И конечно же, по счастливой случайности, пара десятков таких капель осадилась на белой рубашке парня, который тут же отходит, отворачиваясь, и громко чертыхается. — Куда прешь, кусок дерьма?! — яростно восклицает рыжеволосый, неразборчиво стряхивая с себя те тёмные капли, которые тут же впитываются в белоснежную ткань рубашки, делая её уже не такой уж белоснежной. Ткань была будто рада новым оттенкам, с радостью принимая их на себя, всё впитывается моментально, не успеешь и глазом моргнуть. — Вот черт… Ублюдок. — Шипит парень в адрес расторопного, что посмел явиться народу, произведя довольно сильное впечатление. Это заметно по окружающим, которые также начинают почти неслышно ругать автоводителя. Чуя наконец-то переходит дорогу, смирившись с положением и накинув на плечи пиджак — благо он его взял, вспомнив в последний момент, и тяжело выдыхает в попытке успокоиться. Повезло, что большинство брызг пришлись на спину, иначе спастись одним пиджаком было бы невозможно. Парень раздражён. Снова. Серый пейзаж города совсем не веселит, помокревшие ноги из-за срезания пути по траве — тоже. Накахара рассматривает лица прохожих, которых было довольно много, что и не удивительно — все-таки первое апреля. У многих из них на лице радость, особенно у маленьких детей, которые полны эмоций и горят желанием получить новые впечатления. Для них школьная пора — нечто новое, неизведанное ранее, и факт этого интересует, подогревая желание скорее рассмотреть новую местность, познакомиться с окружением, понять, что же их ждёт ближайшие двенадцать лет. Но есть и такие, у которых совершенно ледяной взгляд, и если встретишься с ним — станет страшно. Недовольное выражение лица, резкие выдохи, напряжённые скулы. Окружающих мир явно не радовал, ощущалось лишь разочарование и бессмысленные попытки мысленно отдалить сегодняшний день и час расплаты за грехи, совершенные на протяжении вроде как заслуженного отдыха. У таких людей явно с самого утра не задался день, и Чуя бы посочувствовал, если бы не был одним из них. Практически несуществующий каблук громко цокал при ударе о тротуарный асфальт, что не могло не распалять рыжеволосого ещё больше, ведь его слух ловил эти звуки. Нервировало, времени по ощущениям оставалось немыслимо мало. Накахара очень спешил, и даже не озарялся вокруг, уткнувшись взглядом под ноги. Оставалось идти вроде как немного — буквально пятьсот метров, из которых триста прямо и двести после поворота налево. Но сколько минут у него есть? Парень резко сует руку в карман пиджака, подмечая задранный рукав, и другой рукой его одергивает, опуская вниз. Прикрывает глаза, жмуря их в попытке развеять саднящую резь, и вытаскивает средство связи, по привычке нажимая на боковую кнопку именно большим пальцем. Поднимает веки, фокусируя взгляд на экране и сквозь зубы шипит: — Сука… — ещё один глубокий вдох и последовавший за ним шумный выдох. Экран полностью тёмный, за исключением красного значка с белой обводкой, вещающей о том, что батарея полностью разряжена. — В рот ебал я этот день. Накахара ускоряет шаг, как только может, практически срываясь на бег, и раздраженно-резко вновь кладёт мобильник в карман предмета одежды. Смотрит под ноги, дабы не споткнуться, делая себе ещё хуже, и чуть замедляется лишь практически перед воротами школы. Метров двадцать и он будет на месте. Чуя буквально считает шаги, быстро перебирая числа в голове. Восемнадцать, девятнадцать… — Ты совсем слепой?! — Сверху доносится низких бархатный голос, но от него ужасно режет слух. — Смотри по сторонам, идиот! Рыжеволосый резко поднимает взгляд вверх, распахивая небесно-голубые глаза, являющие только кошмарно агрессивный настрой. — Это ты, мудила, лучше бы осмотрелся вокруг, тебе-то с такой высоты должно быть далеко-далеко видно! — Огрызается рыжий, потирая ушибленное, кажется, о верхние рёбра с ним столкнувшегося, плечо. Кровь в жилах застывает от злости. Нет бы извините, простите, дайте пройти, но этот чертов пацан лезет напролом! — Я смотрел вперед, и уж прости, не заметил какого-то коротышку. — Язвит темноволосый, натягивая на лицо противную ухмылку. Ему, видимо, пререкаться ещё не надоело. — Да пошёл ты! — Чуе сказать нечего. Бесит до ужаса. На вид шатен такой щупленький, тоненький, весь в бинтах, черт бы его побрал. И наряд уж больно странный, как будто на похороны собрался. Рыжеволосый разворачивается и отмечает глазами место, куда следует пройти, моментально выстраивая в голове маршрут, но его тут же окликают, заставляя повернуть голову. — Обязательно! — Бросает вслед оному юноша и подходит к чёрной машине, водитель которой тут же приспускает стекло. — Пап, я телефон забыл. — Вот же сволочь… — тихо шипит Накахара и устремляется к месту проведения линейки. — Как таких земля носит. Народу собралось немало, многие уже сидели в актовом зале, в бархатных синих креслах — под тон ковровым дорожкам между рядами, а многие стояли, кучкуясь группками. Накахара поймал глазами знакомое лицо и подошёл к однокласснику, затем мягко похлопав несколько раз по плечу. — Ну здравствуй, — ярко улыбается блондин, пожимая руку в жесте приветствия. — Сегодня такой хороший день! — Не для всех, Накаджима. У меня он сегодня с самого утра не складывается, — жалуется Накахара. — телефон сел, машина обрызгала, с каким-то педиком столкнулся. — Зато посмотри, как солнечно! — указывает рукой к панорамном окну светловолосый, всё также улыбаясь. — И свежо после дождя. — Вечно у тебя всё замечательно. — Чуя глубоко выдыхает, а после тоже натягивает лёгкую улыбку, приподнимая левый уголок губ. У блондина мягкий и приятный голос, слушаешь — мгновенно успокаивает, будто это какое-то чудодейственное средство. Он безмерно добр ко всем, будто не знал разочарований. Глаза словно светятся, наполняясь чем-то тёплым и приятным. Иногда рыжеволосому хочется быть похожим на него, когда тот понимает, что слишком эмоционален. И было бы хорошо, если бы эти эмоции были положительными, но, если быть честным, Чую слишком легко разозлить, и он каждый раз ругает себя за свою донельзя вспыльчивую натуру, но не в силах что-то сделать. Парень отходит чуть в сторону и осматривает всё вокруг, цепляясь за мелочи. За последние десять лет эта школа стала родной. На территории располагалось огромное четырёхэтажное здание, выкрашенное в сине-серые тона. От ограды до главного входа растягивалась светло-серая дорожка, выложенная плиткой, она имела несколько ответвлений — к саду, где растягивались несколько лавочек, а также две большие качели, и к спортплощадке, что занимала довольно большой кусок территории. Вдоль тропинки, ведущей к главному входу с ажурной лестницей, были в ряд высажены деревья, а если конкретнее — кипарисы, что касались макушками практически самых облаков. За деревьями находилась пустующая поляна с выстриженной под один уровень газонной травой. В некоторых местах находились небольшие овальные клумбы с высаженными цветами исключительно сиреневатого цвета, видимо, дабы не портить цветовую гамму. Окна панорамные, зеркальные, тоже сероватого цвета. Внутри встречались в большинстве своём светлые тона, за исключением некоторых деталей интерьера. Высокие потолки, ровные стены, украшенные картинами, длинные коридоры с мерцающими светильниками, широкие лестницы, ведущие словно куда-то к небу. Красиво, ещё и вахтеры приветливые. Чтобы попасть в актовый зал, было необходимо подняться на второй этаж, пройти прямо по коридору до упора, свернуть в другой коридор налево, отсчитать три двери по правой стороне и вуаля — вы на месте. На первый взгляд путь кажется длинноватым, но со временем привыкаешь. Приходится запоминать все маршруты, проходя из класса в класс. В самом актовом зале раскинулись тридцать рядов кресел по пятнадцать в линию, напротив большая сцена и ничего более, помимо предметов за кулисами и некоторых украшений в виде тех же картин и декораций. Сцена привлекала к себе внимание своим минимализмом: чёрный паркет, небольшая лесенка, по три кулисы с каждой стороны и большой проектор в середине — на нём сейчас был изображен логотип школы в цветном варианте. Ткань занавеса обладала светло-синеватым оттенком, скрашивающим чёрно-белый вариант сцены. Люстры освещали холодом. Отвлекаясь от шелестения чужих голосов, что переговаривались друг с другом в весьма увлекательных диалогах, не взирая на просьбы быть потише, Чуя прикрыл глаза и вдохнул полной грудью, поджимая суховатые губы. Вроде как опоздал, а начинать будто бы совсем не спешат. Выдыхать он стал только через несколько секунд, предварительно задержав дыхание и концентрируясь на ровном биении собственного сердца, а после раскрыл глаза, всматриваясь в лица окружающих: новеньких вроде бы не было, все казались знакомыми, а это значит, что всё будет, как и в прошлые года — однообразно, зато стабильно. С одной стороны радует, что не явится какой-то пришибленный с кучей своих тараканов, который будет портить привычную структуру коллектива, а с другой стороны хотелось бы завести новое общение. Чуя любил говорить с интересными людьми, старался чаще заводить новые общения, но, к сожалению, среди его окружающих действительно интересных личностей не находилось. По классике жанра подростков интересует лишь выпивка, секс, ночные клубы и деньги, а это — явно не те темы, на которые Накахара с радостью бы поддерживал диалог. Благо, один человек все-таки смог чем-то зацепить рыжеволосого, и сам парень предполагал, что заинтересовал его как раз-таки характер светловолосого. И можно было бы продолжить стоять со спокойной душой, если бы взгляд не зацепился за уже знакомые широкие плечи, а если быть точнее, за высокий и полностью тёмный силуэт, где в исключение входила белая рубашка и неимоверно огромное количество бинтов. «Он что, вчера из больницы выписался с десятью переломами?» След улыбки мгновенно простыл с лица Чуи, будто её и не было вовсе, а пальцы рук, ранее спрятанные в карманы пиджака, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу ладони, оставляя за собой следы-полумесяцы. «До чего же у этого ублюдка смазливая рожа.» Рыжеволосого больше не интересовали светлые стены и суетящиеся люди вокруг. «Что эта мумия здесь забыла?!» — доносилось отголоском в голове Чуи, на что он только сощурил взгляд, сведя брови к переносице, и оскалил зубы, провожая взглядом шоколадную макушку. — Чёрт… — прошипел Накахара, закатывая глаза, и медленно вздохнул, после чего прошел к четвертому ряду и занял крайнее место, что находилось рядом с Ацуши. — Чуя, что с тобой? — Удивленно распахнул глаза светловолосый, замечая недобрый настрой знакомого. — Разве что-то еще случилось? — Случилось. — Коротко отрезал рыжий, прикрывая глаза и шумно выдыхая носом в попытке успокоиться. — И даже не расскажешь, что? — Накаджима сидел в пол оборота к оному, разглядывая его странноватую мимику. Чуя словно медитировал, стараясь глубоко дышать и натягивая улыбку, которая все равно казалась нервной. Видимо, день у него и правда не задался. — Этот уёбок здесь. — Проговорил рыжеволосый и наконец открыл глаза, поворачиваясь к собеседнику и улавливая его взгляд своим. — Прости, но… Какой? — Взгляд блондина полон недопонимания, мысли путаются, а мозг хаотично перебирает информацию, полученную от Чуи ранее. Пока что вспомнить не выходит. — С которым я утром… — Фраза медленно обрывается, затихая на последнем сказанном слове, а сам говорящий улавливает уже до одури знакомую фигуру, что садится на соседний ряд, но место второе скраю. Усилия, приложенные в попытке успокоения теряют смысл существования, когда сам рыжеволосый чувствует разгорающуюся бурю внутри притоком крови лицу. Он безотрывно смотрит на оппонента необговоренной битвы взглядов, рассматривая черты лица. Кожа светлая, ровная; на щеке пластырь, это побуждает в Накахаре желание задаться очередным вопросом, мол, что случилось с этим неудачливым; губы бледные и слегка тонковаты; нос ровный и чуть вздёрнутый, на него падает пара прядей челки; глаза открытые, миндалевидные, с пышной опушкой ресниц, янтарного цвета, левый спрятан под бинтами. С одной стороны и нет в нём ничего такого, что может раздражать с виду, а с другой стороны… — Чего уставился, коротышка? — Оппонент, видимо, заметил безотрывный и предельно пристальный взгляд, чувствуя на себе, и повернул голову, поддерживая партию гляделок. — Что ты здесь забыл, обмудень? — Серьезно, жестко, безэмоционально. Хотя бесило так, что хотелось подскочить и ударить по этой нахальной морде, а после еще раз и еще. Бить, пока не перестанет иметь возможность говорить со своей раздражающей интонацией. — А какое тебе до этого дело? Я тебя не побеспокою, не бойся — вниз редко смотрю. — Кареглазый однобоко ухмыльнулся, подмечая тем самым подкол в сторону рыжего. Накахара тихо прошипел, все также не отрывая глаз, и вновь сжал руки в карманах. Принимать поражение не хотелось, но сказать было нечего. Церемония, кажется, уже началась, судя по заигравшей музыке и монотонной речи ведущей. Ряды заполнились множеством учащихся, из которых третий и четвертый ряды были выделены для одиннадцатого класса. Человеческое воплощение траура сидело на третьем ряду. — Я-то не боюсь, а тебе не страшно, что кто-то эти длинные ножки переломает? Хотя, судя по бинтам, уже был подобный опыт? — Чуя повторяет жест за темноволосым, также легко ухмыляясь, словно отзеркаливая, и откидывается на спинку кресла, не прерывая зрительный контакт. — Это угроза? — Лицо юноши меняется, переходя к вопросительно-удивленной интонации. — Предупреждение. — Рыжеволосый наконец отводит взгляд, возвращая его к прежнему собеседнику, который находился в состоянии шока, слушая происходящий диалог, и будто совсем потерял интерес к шатену, что оказался в недоумении. Ацуши не знал, что говорить, лишь странно посматривая то на рыжеволосого, то, очевидно, на новенького: — А вы разве знакомы? — Всё также непонимающе вопрошает. Конфликтующие вновь встречаются взглядами, но теперь уже в попытке дать разъясняющий ответ. — Знакомы, вроде бы… — Начинает темноволосый. — А вроде бы нет… — Продолжает Накахара. — Понятно… — вместо разъяснения блондина ввели в куда большее заблуждение, и это было видно, но продолжать попытки объяснить лучше никто из двоих не стал. Чуя лишь задумался над чем-то, опуская глаза в пол. Накаджима легко толкает рыжеволосого по плечу, чтобы подсказать, что пора вернуться в сей мир за рутинными делами и обратить внимание на поступающие приглашения, но его резко обрывают: — Чуя Нахаркала… Налакала… Насосала… Как тебя там короче? — Обращает внимание на себя шатен, вновь поворачивая голову к парню, сидящему сзади. — Заткнись, кусок идиота! — Рыжеволосый словно выходит из транса, резко поднимая глаза на кареглазого, а после вслушивается в просьбы подойти на сцену свою персону и тут же вскакивает с места, поправляя пиджак, и неспеша идет вдоль ковровой дорожки. «Конченный мудак». — Поприветствуем Чую Накахару — президента нашего учреждения! — Улыбчиво проговаривает светловолосая дама в платье в пол и машет рукой, молча рекомендуя подойти ближе. — Чуя — лучший ученик школы, проходящий программу исключительно на отлично, а потому мы желаем предоставить ему слово и удостоиться возможности посвятить новых лиц в ряды учеников! — В зале раздаются бурные аплодисменты, и Чуя гордо улыбается, всматриваясь в точку напротив, тем самым создавая иллюзию зрительного контакта, а после подходит чуть ближе к краю и кланяется. — Доброго утра, дорогие друзья! — Рыжеволосый возвращается к микрофонной стойке и негромко произносит приветствие, забывая об агрессии минутной давности и желании разбить одной персоне забинтованное лицо. — Поздравляю всех нас с началом учебного года и желаю в первую очередь успеха в учении, удачи в нахождении общего языка с коллективом или же преподавательским составом, терпения на пути к желаемой цели и сил для вершимых в будущем побед! — Вновь легко улыбается. — Скажите, пожалуйста, сложно ли добиться подобных результатов, что и вы, Накахара? — Спрашивает ведущая, глядя на голубоглазого. — Главное — стремление и упорство. — Коротко отвечает Чуя, встречаясь взглядом с светловолосой женщиной. — Благодарю вас! — Дама чуть кивает, на секунду прикрывая глаза, а после продолжает: — Далее начнём церемонию посвящения в ученики нашей школы, право предоставляется Накахаре Чуе. — Вновь раздаются аплодисменты, а сам Чуя подходит к стенду, где располагаются десять брошей с логотипом школы. Значит новеньких десять. — На сцену приглашается Хигучи Ичиё — новая ученица двенадцатого класса. На сцену поднимается светловолосая девушка в черном классическом пиджаке, подходит ближе и улыбается, останавливаясь рядом с рыжеволосым, ожидая, пока тот прицепит брошь на белоснежную рубашку. После девушка поворачивается к залу и лучисто улыбается, затем спускаясь по невысоким ступенькам вниз, чтобы вернуться на место. — На сцену приглашается Дазай Осаму — новый ученик одиннадцатого класса. Чуя настроен доброжелательно, даже не задумываясь о той высокой мумии, что должна начать учиться или в его классе, или в параллельном. Безусловно лучше, конечно же, в параллельном, от греха подальше, иначе он так не продержится долго, не сломав тому ничего. Но пока что его это не сильно заботит, потому и улыбка украшает его аккуратное личико до тех пор, пока сбоку не покажется та самая шоколадная макушка с бледными бинтами наперевес. «Сука.» — Осаму, не стесняйтесь, подходите ближе. — Мягко произносит в адрес шатена женщина. Сам Осаму же в то время улыбки с лица не снимает. — Здравствуйте. — Произносит кареглазый приветливо, цепляя взглядом выходящего из себя Чую, который пытается не подать вида, и подходит ближе, становясь рядом со стендом. Рыжеволосый поднимает голову, направляя взгляд вверх, и всматривается в лицо парня, что так противно искривлено в легкой улыбке. Пальцы не хотят тянуться к металлической броши, мысленно отодвигая этот момент всеми силами. Но излишние задержки покажутся странными, а потому Накахара сжимает в кулак руку, тут же расправляя обратно, и цепляет подушечками пальцев брошь, морща носом. Подносит к рубашке на груди того, выставляя руки приблизительно на уровень глаз, и продевает иглу через светлую ткань рубашки, уложив другую руку рядом и словно почувствовав чужое сердцебиение, вставляет продетую иглу в нужную нишу, тут же отстраняясь и делая пару шагов назад. Темноволосый улыбается, а после расстёгивает брошь и поправляет буквально на миллиметр ниже, очевидно специально выводя рыжего на эмоции. Рыжего, который сжимает челюсти и теребит пальцами край собственного пиджака. — Поприветствуем еще раз Осаму! — доносится голос слева, и Чуя приходит в себя, натягивая фальшивую улыбку и наблюдая, как вся нахальность в одном лице возвращается на своё второе место третьего ряда. — Блять. — Неслышно шепчет Накахара, поправляя слегка растрепавшиеся волосы, и тихо вздыхает, переводя взгляд на то место, где была закреплена вторая брошь.***
В коридоре горит свет, хотя обычно в такое время во всем доме кромешная тьма. Расплывающаяся линия желтоватого освещения проникает сквозь щель неприкрытой двери в комнату Чуи, растекаясь мерцающей дорожкой по полу. Рыжеволосый просыпается от резкого шороха и раскрывает синие глаза, сглотнув. Прислушивается к тишине, несколько минут не шевелясь и только изредка выдыхая, и слышит лишь повторяющиеся тихие шорохи с небольшой периодичностью. Кажется, они идут из кухни. Парень встаёт с кровати, не надевая тапочек, а сразу же касаясь ногами ледяного пола, и бесшумно перешагивает, направляясь к двери. По пути цепляет двумя пальцами ручку кружки, чтобы проверить, что происходит, и заодно налить воды. Прижимает кружку к груди и приоткрывает дверь, выходя в коридор. Здесь включен свет, а в кухне — нет. Странно. Было не понятно, что происходит, но от чего-то становилось тревожно, и сердце начинало учащать импульсы. Чуя проходит дальше, пытаясь вглядеться в темень следующей комнаты, лишенной освещения, и замирает от резкого грохота. Что-то будто свалилось на пол. Только вот, что? — Мама?.. — Неуверенно спрашивает голубоглазый, надеясь услышать положительный ответ. Как-никак в этом доме их всего двое в списке домочадцев. — Мам, это ты? Ответа не следует, лишь гробовая тишина, а после тихое кряхтение, будто кто-то безуспешно пытается схватить глоток воздуха, изнемогая от его нехватки. Становится страшно. Юноша проходит дальше, доходя до открытой двери в кухню, а после нащупывает выключатель за дверным косяком и тут же щелкает, зажмуривая глаза, будучи не готовым к тому, что сможет увидеть. Если это мама, то почему она не ответила? Если это не мама, то кто? — Нет… — Белая кружка выпадает из рук и разбивается на множество осколков. Лучше бы он не открывал глаза. Табуретка на низких ножках перекинута набок и лежит на холодном полу, прямо под свисающими сверху бледными ногами. — Нет! Нет! Только не это! Нет! — Чуя подбегает к неживому телу. Телу, что лишь изредка содрогается в конвульсиях. Телу, что минуту назад было полно жизни. Парень бросается в ноги женщине, подставляя назад табуретку, пока глаза застилает мутноватая пелена слёз. — Ты обещала, что не бросишь! — кричит рыжеволосый, поднимая голову вверх, к безэмоциональному лицу матери, к её приоткрытым алым губам, что ранее украшали улыбкой, к её коже, что еще не успела побледнеть, к её теперь уже совершенно пустым глазам, в коих ранее была безграничная любовь. — Ты ведь обещала, мама!.. Какого это — терять близких? Какого это — остаться совершенно одному? Какого это — винить себя в опоздании на минуту? — Мама, прости меня, прости! — Кричит, обхватив руками еще теплые щеки рыжеволосой, чувствуя, как горячие слезы скатываются по его собственным, стуча по полу. — Мамочка, прошу тебя… Чуя одёргивает руки, будто возвращая себе мимолётную трезвость, и хватается за кухонный нож, сжимая так крепко, как только могут позволить дрожащие руки. Подносит к перекладине, где была протянута канатовидная веревка, начиная резать, придерживая над головой матери её другой конец, а после сбрасывает нож на пол, перехватывая тяжелеющее тело на руки. — Осторожнее… — То ли себе, то ли ей напоминает голубоглазый, и садит в угол комнаты на пол, после присаживаясь напротив. — Зачем же ты так, мамочка?.. Что я такого сделал, что ты со мною так жестоко? Разочарование и непонимание, преследовавшие его всю жизнь, напомнили о себе вновь, с неимоверной силой. — Мне страшно, мама… Что мне теперь делать? — Вопрошает женщине рыжеволосый, вжимая её уже холодные руки в свои, и подносит к лицу, утирая ими слезы. — Только прости меня, мамочка… — Всё хорошо, сыночек. — Женщина проводит рукой по щеке юноши и улыбается, глядя в его бездонные глаза, заполненные досадой и печалью. — Ты не виноват… — Мама?.. — Чуя смотрит непонимающе, но все также серьезно. Лицо его матери украшает улыбка, а по щеке блестящей дорожкой скатывается слеза. — Это ты прости меня, сынок.
Чуя вновь вскакивает на кровати, выпутавшись из пелены кошмарного сна, и потирает глаза руками, пытаясь прийти в себя. — Как же я устал…
