Never go back to the past.
За потрёпанной дверью тёмный коридор, где не было окон и никогда не горел свет; справа после него — лестничная клетка, что тянулась на три этажа: один — вверх, другой — вниз; слева — ещё один коридор, за белыми дверями, имеющими стеклянную вставку, через стекла этих дверей проникала лёгкая вуаль света, создавающая иллюзию безопасности. Только иллюзию, к сожалению. Кабинеты, кабинеты, кабинеты… Нет. Комнаты, комнаты, комнаты. Небольшие, метров по шесть в ширину, три-четыре в длину, набитые железными кроватями с провисающим проволочным дном и небольшими шкафчиками, где можно было хранить вещи, хоть их и было совсем не много. Словно в больнице. Только окна закрыты на ключ, и по внешней стороне на них решётки. Решётки здесь были везде… Если пробраться ночью в дальний коридор и привыкнуть к полной темноте, можно увидеть высоченный забор хоть и без колючей проволоки сверху, но своим видом предотвращающий любую мысль о побеге. Главное, чтобы никто не заметил, иначе… — Осаму, чёртов щенок! — Донёсся голос из коридора под стать разразившемуся грому. — Где ты прячешься?! Мальчику оставалось только молиться, чтобы его не нашли, задерживая дыхание и жмуря глаза в то время, как мелкие пальчики подёргивали край подтлевшей простыни на тоненьком матраце, что лежал сверху провисающего дна и ничем не скрашивал ситуацию. В дальнейшем углу комнаты стоит кровать, загороженная двумя другими. Проползти можно лишь с пола, затем протискиваясь между двумя железными перекладинами. В темноте не видно и не пробраться. Главное, чтобы ничем не осветили, иначе будет больно. Свет в помещении выключили ещё днём по вине страшной грозы и не включают до сих пор. Мальчишке это наруку. — Толку прятаться! Я найду, и ты отхватишь вдвойне, гадёныш! — От этого голоса замирало сердце, а ком в горле собирался всё более ощутимый. Хотелось спрятаться и быть уверенным, что никто никогда не найдёт. Но нельзя ни в чем быть уверенным на сто процентов. — Блядский выродок, я знаю, что ты здесь. Твои милые друзья указали мне дорогу за вознаграждение. Представь, они верят, что я их больше не трону. — Раздаётся саркастичный смех. — А ты мне поверишь, Осаму? Я обещаю, что не трону! — На лице говорящего явно сумасшедшая ухмылка. Дверная ручка щёлкает, и комнату озаряет изредка колышащийся огонь свечи, диапазон которой не позволяет мгновенно увидеть всю комнату, но мужчина ведь не лишен способности передвигаться. Сердце в груди забивается быстрее, а маленькие ручки впиваются в простынь, беззвучно комкая. «Прошу, нет, нет, только не это…» — Так что же, маленький проказник, пойдёшь мне навстречу? — Вновь до боли противный смешок. Мужчина делает шаг вперёд. Холодный пот подступает ко лбу. — Не притворяйся, что тебя здесь нет! Темноволосый лишь шепчет молитву, озвучиваемую матерью перед сном, ещё совсем-совсем давно, одними губами. Только разве не поэтому мама всегда расстраивалась, когда прошенное не происходило? Шаг влево. — Раз, два, три, четыре, пять… — на каждый шаг произносит счёт. — Вышел зайчик погулять… — проговаривает тихо, словно говорит с собою. — Вдруг охотник выбегает… — теперь шаг вправо. — Прямо в зайчика стреляет! И в больших карих глазах отражается рыжий огонёк свечи. — Я ведь предупреждал, что если не выйдешь — будет хуже, — мужчина расплывается в ядовитой ухмылке, замечая найденную жертву. — Ты очень плохо прячешься, зайчик. Дыхание мгновенно спирает, подушечки пальцев холодеют в онемении, больно покалывая. Теперь бежать некуда, и худощавый мальчик ежится, пробираясь к стенке дальнего угла, утаскивая вслед за собой клетчатую простынь. Руки не разжимаются. Его ничего не спасёт. И горящая ярким пламенем свечка отставляется на покоцанный подоконник, погрязший в пыли. Тлеющий фитилёк находит своё отражение в оконном стекле. — Ты ведь не выйдешь сам? — Низкий шёпот, олицетворяющий собой серьёзность намерений мужчины. Кареглазый не шевелится, даже не моргает. Длинные руки хватают спинку железной кровати и тянут на себя, оттаскивая и закрывая маленький промежуток, что мог оказаться спасительным выходом. Барикада сломана, препятствий нет. — А куда же ты спрячешься в следующий раз? — Эту ухмылку темноволосый видит ежедневно, а потому уже наверняка знает, что станется дальше. Только вот в чем он виноват на сей раз? Костистые пальцы медленно ложатся на небольшую голову, ввиваясь в волнистые пряди, и аккуратно поглаживают, перебирая. — Бедный… Бедный маленький мальчик! — Громкий хохот заполняет пространство, широко распахнутые карие глаза бегают по лицу мужчины, страшась уловить на себе его взгляд. — Где было лучше: здесь или дома? Крепкая рука плавно сжимает каштановые волосы, что во тьме кажутся пепельно-черными, и тянет на себя, ближе к своему лицу, заставляя нехотя подняться на тонкие ножки. Мальчишка не противится — бессмысленно. Сопротивляться бесполезно, есть однозначная вероятность усугубить ситуацию. Тишину разрывает резкий всплеск, вызванный ударом, и мальчик падает на проволочное дно кровати, чуть отпружинивая и ударяясь головой. Щека невыносимо горит, и ребёнок мгновенно прикладывает к ней маленькую ручку, растирая алеющее пятно. Осаму не реагирует на царапающий горло ком, и молча встаёт, холодными глазами встречаясь в надзирателем. — Я сегодня добрый, тебе достанется не сильно, — мужчина издевательски поднимает уголки губ вверх, сверху вниз осматривая ребёнка. — Но при условии, что ты кое-что сделаешь для меня. Детский разум затмевают догадки, от которых холодеет на душе. «Только не снова.» Мальчика хватают за руку и резко тянут, заставляя спрыгнуть на пол, а после принудительно тащат на себя. Кареглазый, не выдерживая давления, падает на колени и утыкается одной рукой в напольное покрытие, ощущая, как растягиваются связки плечевой зоны. Жмурится и перебирает ножками, стараясь всевозможно скорее подняться. Тонкое запястье ощутимо пульсирует, принимая на себя больший удар, но его вмиг отпускают, только удаётся встать. — Смотри под ноги, щенок, — коротко сцеживают сквозь зубы и вновь замахивается за более сильным ударом. На этот раз ребёнок не падает — его придерживают за плечо, впиваясь пальцами меж ключиц. Кожу саднит, саднит и глаза, утопающие в появляющихся слезах, но мальчик сдерживается, протягивая тонкую ручку к лицу. Перехватывают. Заламывают за спину, вынуждая развернуться на сто восемьдесят градусов и нагнуться вниз. Из груди вырывается сдавленный «ох», и на талию медленно спускается чужая рука, пересчитывающая рёбра сквозь одежду. — Сакуноске-сан сегодня будет нежен, — по голосу примечается ехидная улыбка, натянутая на лицо. — И только попробуй сказать, что тебе не понравилось. Мужчина приклоняется следом, вжимая в себя маленькое тельце, и выпускает из хватки детскую ручонку для того, чтобы в следующий миг уложить свою на живот мальчика, оглаживая. Становится донельзя противно. Мальчик понимает, к чему это приведёт. Подобное уже было. — Хороший пёсик, даже не сопротивляешься, — шепчут в самое ухо, и каждый звук оседает в памяти, словно кошмарный сон. Единственное различие — ты не проснёшься. Не сможешь сбежать и спрятаться. Костистые руки тянутся к ширинке детских брюк и медленно расстегивают её, мгновением позднее спуская деталь одежды до колен. Если мальчик встанет — брюки спадут на пол. Темноволосый жмурится и задерживает дыхание, ощущая частые удары сердца, раздающиеся, кажется, у самых ушей. — Нет… Пожалуйста… — умоляет, тихо-тихо произнося каждый слог. Чем тише, тем лучше. — Что ты сказал? — резко проносится над ухом, когда руки тянутся к ягодицам мальчишки и больно сжимают. — Ты сказал «нет»? — Молчаливая пауза, и в сердце вспыхивает небольшой огонёк надежды. — То есть в прошлый раз тебе не понравилось? — Резкий шлепок задувает едва зародившееся пламя. — Прошу… — с алой щеки шустро скатывается прозрачная слеза, безмолвно упавшая на пол. — Глупыш. Коленом пинают под ноги, и темноволосый тут же падает, выставляя ручки в пол. Тело нестерпимо саднит. Хочется укрыться где-то далеко-далеко. Хочется спастись от этих холодных пальцев. Хочется поскорее вырасти и забыть всё это, словно жуткий сон. «Разве все люди такие?..» Тонкие ноги насильно раздвигают, вжимая в тело пальцы с огромной силой — так, чтобы остались синяки — и ударяют, заполняя пространство противным слуху треском. Противным слуху мальчика. Надзирателя же этот звук лишь забавляет. Холодные пальцы ложатся на правую ягодицу и невесомо сползают ниже, к сжатому колечку мышц. — Больно, больно! — Кричит ребёнок, и другая рука сразу же затыкает ему рот, проникая внутрь пальцами. — Не ори, сволочь, — пригрожает мужчина, проталкивая пальцы на всю длину, пока пальцы другой руки встречаются с острыми зубами, заглушая гортанное мычание. — Я знаю, что тебе нравится, сучёныш. Зачем притворяться, что это не так? Из янтарных глаз градом сыпятся горькие слезы, стекая на холодные пальцы мужчины. «Когда же это закончится?..» Рука двигается быстро, в такт ударам сердца, которые теперь уже не просто слышатся, а чувствуются. Пальцы идут туго, напряжённое тело не имеет желания поддаваться «ласкам». — Ты сам делаешь себе хуже, — протягивает старший и издаёт следом тихий смешок, после вынимая пальцы изо рта мальчишки. — Пожалуйста, хватит… — всхлипывая, шепчет мальчик, и его глаза распахиваются в удивлении, когда пальцы другой руки мгновенно вытаскивают следом. «Это всё?» Кареглазый едва готов поверить в чудо, но надежда обрывается, как только его взгляд цепляется за взгляд надменно ухмыляющегося мужчины. — Правда поверил? — Тихий смешок. — Как мило, Дазай. Ребенка хватают за горло, надавливая не сильно, но перекрывая воздух, и заставляют поднять голову. Молящийся взгляд не заставлял сердце надзирателя сжалиться, и тот лишь издевательски ухмылялся, расстегивая свою ширинку свободной рукой. Мальчишка лишь ощутимо сглатывал, распадаясь дрожью по всему телу, и приоткрывал рот в попытке глотнуть воздух. Хватка ослабела, и чужая кисть переместилась на затылок, сжимая тёмные пряди густых волос. — Представь, что это конфетка, — смешливо протягивает старший, вглядываясь в заплаканное лицо ребёнка, пытающегося отдышаться. Полшага ближе. Истекающий смазкой стоящий член прислоняют к покусанным губам, где застыли в ранках редкие капельки крови. Кареглазому до жути противно, он жмурится и сводит брови к переносице, упорно стараясь внушить, что вскоре всё происходящее закончится. Только разве это возможно? — Открой рот, — сурово приказывает голос сверху, замечая сжатые в тонкую полоску губы мальчишки. — Живо. И темноволосый повинуется, лишь стоит сжать руку, лежащую на детской голове. Мальчик открывает рот настолько, насколько способен, и вновь ощутимо сглатывает ком в горле. Проникают сразу полностью. Без лишних колебаний и жалости к бледным дрожащим рукам и слёзно молящим глазам. Гортанные спазмы удовольствием раздаются по телу старшего, маленький мальчик истошно мычит, задыхаясь. — Хороший пёсик, — свечка гаснет.
В этом холоде становится душно. Воспоминания резко падают, разбиваясь на множество осколков, врезающихся в тело и царапающих его изнутри бесконечным количеством порезов. Заледеневшие руки сжимаются на собственном горле, пытаясь возвратить в реальность, но парой секунд позднее спускаются к вороту рубашки, расправляя и ослабляя. И разве можно забыть эту надпись, состоящую из четырёх слов?Детский дом номер шесть
Темноволосый сжимает челюсти, прерывисто выдыхая. От фрагментов, вдруг завладевших разумом, в глазах собираются слезы. Их смахивают тонкими пальцами костистой руки — нельзя поддаваться эмоциям. Нужно идти прочь из этого места. И темноволосый резко подрывается, сразу же срываясь на бег. Он не смог бы находиться здесь секундой дольше. За переулком главная дорога, нужно выйти на соседнюю улицу. В таком темпе это получается довольно скоро, и парень останавливается лишь у входа в самое здание, приоткрытым ртом ловя воздух в попытке отдышаться. Сейчас ему нужно только отвлечься. Кареглазый юноша поправляет пиджак обеими руками, одергивая вниз за края, и выпускает решительный выдох перед тем, как открыть входную дверь чёрного цвета. Внутри помещения стены выкрашены в бардовый и украшены постерами различных музыкальных групп; близ дальнего окна располагается небольшая сцена, где изредка наблюдались какие-то безызвестные артисты; освещения было мало, и оно разлеталось тёплым осадком по немногочисленным столикам, где находилось небольшое количество людей. Средь всех находящихся здесь для темноволосого юноши знакомое лицо только одно — брюнетка за барной стойкой, одетая в форменную рубашку белого цвета, что цепляет взглядом ещё издали, и шатен направляется к ней, забираясь на высокий стул у бара. — Ну здравствуй, Осаму, — легко ухмыляется девушка, всматриваясь в янтарные глаза знакомого ранее собеседника. — А я уж и потеряла надежду на твоё явление. — Вечера доброго, Йосано, — парень подтягивает вверх уголки губ в попытке обеспечить видимость прекрасного настроя. — Так неожиданно? — Бесспорно, — черноволосая берёт небольшую паузу перед продолжением фразы. — Кстати, сейчас ночь, а не вечер. — Нашла, к чему пристать, — усмехается молодой человек, переводя взгляд с девушки на напитки, стоящие в ряд за её спиной. — Уж простите, милейший, — распадается в тёплой улыбке и следит за глазами юноши. — Что будете? Коньяк? — Виски. — Виски? — С колотым льдом. Дама довольно усмехается, вслушиваясь в сказанное темноволосым, и тянется за ёмкостью под конкретный напиток. Акико была удивлена настрою парня, но этот самый настрой ей предельно симпатизировал. Это не простой заказ. Это договорённость. — Ваш виски, — девушка подаёт бокал через стойку и заправляет за ухо собственную едва выскочившую прядь. — С колотым льдом. В ответ следует молчаливая ухмылка, расплывшаяся по лицу темноволосого, а после еле ослышимая усмешка. — Этим вечером я в твоих руках, — протягивает шатен, отпивая за раз несколько глотков крепкого напитка. Горло приятно обжигает и согревает изнутри. Руки перестают быть холодными. — Этой ночью, — коротко отрезает дама напротив и с интересом смотрит на молодого человека. — Достала, — парень устремляет взгляд вдаль и поправляет волосы, стараясь не задевать бинты. — Придётся просить прощения, — усмехается, щуря глаза, и теперь они больше похожи на лисьи. Она в принципе похожа на лисицу — такая же хитрая, грациозная и игривая. — Буду умолять слёзно. Стоя на коленях. Парень залпом допивает и громко ставит бокал на стойку, указывая на просьбу обновить заказ, и бокал подбирают краями пальцев, покачивая головой из стороны в сторону. — Я бы не шутила так на твоём месте, дорогой. Ты меня знаешь, — вновь натягивает на миловидное лицо ядовитую ухмылку и повторяет заказ. — Знаю, потому и прошу с колотым, — указывает пальцем на алкоголь, обводя стекло по краю. — День у тебя сегодня не задался, да? — высказывает догадку Йосано, а после садится на стул напротив. — Считай, как хочешь, это не твоё дело, — грубо, но они не в тех отношениях, чтобы подбирать слова и бояться ранить. В особенности бояться ранить. Брюнетка только тихо смеется, укладываясь на подставленные руки подбородком, и продолжает всматриваться в оттенок глаз юноши, что так походит на оттенок выпитого им алкоголя. Весьма привлекательно. — Куда после? — Парень разрывает тишину вопросительной интонацией фразы. — Куда обычно, — сразу же отвечает дама, а после встаёт с места, выходя из-за барной стойки, и направляется в сторону мужчины, стоящего возле открытого окна: — Заменишь меня на часик? В ответ лишь одинокий кивок. — Спасибо, — улыбается черноволосая и подзывает рукой Осаму, что успел вновь опустошить свой бокал. Парень сходит с барного стула и подходит ближе к девушке, заходящей за плотно закрытую дверь. Далее тёмный и длинный коридор, в конце которого находилась комната, предназначенная барменам для отдыха и хранения личных вещей. Очередная темная дверь, теперь уже закрытая на щеколду. — Здесь даже не слышна музыка, — усмехается юноша, проходя вглубь знакомой комнаты и садясь на диван. — Это ведь хорошо, — с ухмылкой протягивает брюнетка, присаживаясь рядом с кареглазым и закидывая на него ногу. — Как же удобно, — парень мягко опускает костистую руку на чужое бедро и проводит вниз до колена, затем возвращаясь в первоначальную позицию. Девушка ложится спиной на мягкий диван и цепляет чужой галстук, притягивая шатена к себе. Парень не сопротивляется и нависает сверху, упираясь рукой в поверхность, хищно ухмыляясь, все не разрывая зрительный контакт, тянется к пухлым губам и сминает своими в следующую секунду. Целует глубоко, страстно и жарко. Глядит из-под опущенных ресниц на прикрывшую глаза девушку, чья нога давно оказалась за спиной оного, и неприятно кусает верхнюю губу брюнетки, ощутимо и вернее всего до крови. В ту же секунду воздух разрезает сдавленное мычание, а брови дамы сводятся к переносице, выражая легкое недовольство, и она тут же разрывает поцелуй, оставляя губы приоткрытыми. — По-моему мы договорились на колотый лед, — почти что мурлычит на ухо Дазай, затем проведя языком по острым клыкам, и припадает к тонкой шее черноволосой, прикусывая на сей раз нежную кожу. — Я почти ничего не говорю по этому поводу, — теперь уже улыбается девушка и слизывает появившуюся капелько крови. — Я только предупреждаю тебя, что скоро доберусь до своей сумочки. Осаму тихо фырчит, сильнее сжимая челюсти на чужой шее, и шустро запускает холодную руку под белую рубашку, предварительно выдернув из-под женской юбки. Контраст температур вытаскивает из груди Йосано тихий «ох», заставляя распахнуть васильковые — почти что сиреневые — глаза. Шатен явно довольствуется своим действием, вслушиваясь в яркую нотку реакции брюнетки. Становится жарко. Черноволосая заводит тонкую руку, обернутую перчаткой, за голову юноши и пальцами впивается в спину, ощущая чужие руки на своей груди. От шеи отрываются, подарив напоследок поцелуй, и возвращают руку на волю, чтобы припасть к вороту белой рубашки, нащупать мелкую пуговицу и расстегнуть ее, после проделывая ту же работу и с остальными. Теперь же тонкие потресканные губы припадают к груди, накрывая чуть влажным слоем каждый миллиметр, а веки медленно опускаются. Парень наслаждается сбивчивым дыханием брюнетки, ее вздымающейся грудью и приоткрытыми устами, с коих то и дело слетают горячие выдохи. Осаму оглаживает стройные бедра девушки, что сжимают его талию, пока руки черноволосой уверенно расстегивают его рубашку, а после отрывается от бархатной кожи Акико, чтобы снять с себя и расстегнутую рубашку, и мешающий пиджак. В комнате становилось душно и верхние пряди волос, лежащие близ лба, медленно намокали. Дыхание тоже становится горячее и обжигает острые женские плечи. Дама протяжно стонет, ощущая на коже сжимающиеся челюсти шатена, что ответно лишь ухмылялся. Ей нравилось чувствовать боль, ему нравилось её причинять. Приоткрытых губ вновь касаются чужие, руки скользят по талии и опускаются ближе к спине, крепко сжимая и вновь выбивая сжатый полустон. Осаму нравилось, что его хотят. Осаму нравилось быть желанным. Девушка медленно прикрывает глаза и подушечками пальцев наощупь ищет край бинтовой ленты, по нахождению вытаскивая и начиная разматывать. Шатен без бинтов был стройнее, острые кости выпирали в рёбрах и плечах. Рёбрах и плечах, что были покрыты шрамами. И девушке нравилось, что какая-то часть этих шрамов принадлежала её рукам. Тонкие пальцы оглаживают спину, поднимаясь к застежке бюстгалтера, резко дергая её. К чему эта осторожность и трепетность? У них не так много времени. Дама меняет положение, заставляя шатена облокотиться на спинку дивана, и садится на его ноги сверху. Припадает губами к бледным ключицам и оставляет багровый след, вслушиваясь в неровные вдохи, пока к её собственной груди тянутся чужие руки, грубо сжимая. Ухмыляется, отпрянывает, тянется к своей сумочке, что лежала в другом углу не такого уж и большого дивана, тянет к себе под нетерпеливый взгляд шатена, не сползающий с её тела. — Давай быстрее, — тон Дазая равен приказу, его терпение и впрямь на исходе. И брюнетку это забавит. — Какой важный. Просить прощения на коленях не передумал? — Смеётся, ещё больше раздражая и выжидая, пока ответ не разлетится по комнате сильным шлепком о бедро. — Мм! Темноволосый только ухмыляется, наблюдая за девушкой, что усердно перебирает внутренности белой сумочки. — О, нашла! — радостно восклицает Акико, протягивая почти что к лицу кареглазого скальпель. Чего только нет в сумке у студентки медицинского. — Ой, да не уж-то, — громко цокает Осаму, закатывая глаза, а после обхватывает обеими руками спину девушки, съезжая на бёдра и задирая короткую юбку. — Акико, сделай одолжение, перережь артерию по-братски, — серьёзно проговаривает шатен, всматриваясь в васильковые глаза напротив. Легкая женская рука в чёрной перчатке по локоть аккуратно прикасается к чужой шее, легко ухмыляясь: — Я подумаю, мой милый… — резко сжимает пальцы, перекрывая чужое дыхание и приставляет скальпель лезвием к тонкой шее. — Ты лучше не проси меня о таких одолжениях — могу не сдержаться. Одного мягкого движения хватает, чтобы рассечь бледную кожу, что теперь сочится алыми каплями крови. Брюнетка ухмыляется, наслаждаясь видом, а после отпускает руку. Смеётся, только стоит парню судорожно схватиться за собственную шею и, окрасив её в красный кровью, прокашляться. Горло царапает внутри, жжет снаружи. Больно, но что-то есть. Что-то такое, после чего хочется вцепиться в чужие рёбра до синяков и провести острыми ногтями, вырывая из груди невольный стон. Дазая вновь целуют, примыкая к устам, но не выпускают лезвия из тонких пальцев. На поцелуй отвечают, сразу же углубляя и проникая под юбку, после оглаживая внутреннюю сторону бёдер и заходя дальше. Брюнетка отзывается тихим мычанием, а после тянет свою руку к чужим рёбрам. Проводит скальпелем, вынуждая зажмурить глаза и закусить потресканную губу от смешанных ощущений. Дазай часто кусает свои израненные и тонкие губы, ее мягкие и пухлые — тоже. Она старается угодить ему, прогибая спину под его руками на талии, и сделать как можно приятнее. Тонкие руки с острым предметом в кисти аккуратно сползают от ребер к низу живота — так медленно, что сводит скулы — и останавливаются у неширокого края черных брюк, рядом с овальной пуговицей. Скальпель пробирается в нишу между пуговицей и разрезом под нее и мягко надавливает, выуживая. Далее девушка перекладывает режущий предмет в другое положение, зажимая безымянным пальцем и мизинцем, и подгибает их, припадая самыми подушечками к чужой ширинке, пока ловкие пальцы партнера незаметно пробираются под невесомую ткань кружевного белья. Брюнетка разрывает поцелуй, шумно глотая воздух и утыкается в каштановые локоны, мелодично простанывая над ухом в попытке подогреть и так кипятковое желание юноши. Тонкие пальцы ведут по клитору, а белесое плечо в свою очередь покрывают багровыми засосами наровень с кровоподтеками от расчерчивающих утонченное тело острых зубов. Дама лишь приоткрывает мягкие уста и отрывисто вздыхает, опуская веки. Средний палец темноволосого ведет вниз по гладкой коже, находя свое пристанище внутри девушки. Жест отдается тонким отголоском, который звучит желаннее всего на данный момент, и шатен чувствует частую пульсацию среди разгоряченных стенок влагалища. Желание насладиться процессом его не покидает, но хочется как можно скорее закончить с этим. — Я надеюсь, ты не сильно обидишься, если я не стану медлить, — игриво мурлычит в белесую шею Осаму, проталкивая к первому соседний палец. — Уж слишком не терпится, если честно. Парень поджимает губы, шмыгая носом, тем предавая фразе жалобный окрас, и вводит длинные пальцы до предела, в последующем проделывая поступательные движения. Тонкая рука в перчатке вновь сжимает скальпель, поднося к чужому плечу и аккуратно вычерчивает слово «нет», при этом слегка покачивая бедрами. Шатен только жмурится, но ухмыляется, разобрав ответную реакцию брюнетки. — Что же, я очень рад, — в разы ускоряет темп, заставляя девушку сжаться и тихо заскулить, насаживаясь самостоятельно. — Мне нравится, когда ты такая. Темноволосый с характерным звуком вынимает пальцы, обтирая их об округлые ягодицы дамы, и поднимает руку на ее талию, усаживая плотнее к себе, другой рукой поднимается вверх к подбородку и притягивает к себе, кратко целуя раскрасневшиеся губы. Девушка проводит полосу от груди до низа живота, разрезая кожу под тихое шипение, и отбрасывает скальпель близ ноги юноши — пока что нет нужны в его надобности. Худощавые руки тянутся к брюкам, пока черноволосая приподнимается на коленях, и тянут вниз, оголяя давно возбужденный орган Дазая, а после охватывают кольцом, проводя вверх-вниз и вслушиваясь в рваные выдохи, слетающие с чужих уст. — А если я задену тебя скальпелем здесь — ты, вероятно, умрешь от потери крови, — тихо усмехается брюнетка, указывая свободной рукой на одну из относительно крупных венок вдоль ствола, и вновь тянется за излюбленным предметом. — Прекрасная тема для разговора во время секса, Акико. Браво, — произносит на выдохе темноволосый, прислоняя чуть жестковатую ладонь к своему лицу и убирая мешающие пряди. — Еще слово, и я проверю, Осаму, — девушка хищно ухмыляется, переводя взгляд на янтарные очи, цепляясь взглядом и всматриваясь, а после наносит наугад четыре ровных пореза вдоль, кажется, ребер, не глядя. — Ай, блять! — Шатен резко одергивает женские руки и обхватывает рукой чужую спину, надавливая на острые лопатки, а после заставляет слегка приподняться, цепляясь тонкими пальцами за легкое кружево и разрывая его. Дама лишь тихо охает, ощущая натянувшуюся на бедрах тонкую ткань на мимолетное мгновение, и чувствует, как по ее влажной промежности водят плотной головкой члена, после входя вовнутрь и заставляя насадиться полностью с болезненным стоном, поддавливая на плечи. Акико сводит брови к переносице и прикусывает припухшую верхнюю губу, опрокидываясь вперед, выставляет руки, упираясь в грудь шатена, и делает слабое движение вверх, но ее тут же опускают назад. Поначалу болезненно — не хватает растяжки, но они сами договорились на такой секс, когда Осаму попросил виски с колотым льдом, а Йосано принесла ему именно то, что он желал. С губ слетает первый протяжный стон, стоит девушке совершить такое желанное движение. Ясный разум стремительно мутнеет, васильковые глаза застилает едкая пелена наслаждения. Темноволосый лишь откидывает потяжелевшую голову на спинку дивана и спускает руки на стройную талию, предварительно огладив розоватые бусины сосков. Сейчас его всё устраивало: и замечательный секс без чувств и обязательств, и давно забытая тревога на пару с растерянностью. Сейчас его не волновало ничто. Костистая рука тянется к тонкой шее черноволосой, а после сжимает ее, перекрывая дыхание. Девушка сдавленно стонет, сводя брови к переносице, и двигает тазом, ускоряя темп. Воздуха становится мало, и голова начинает кружиться, но разве это не добавляет приятный окрас происходящему? — Дазай… — одними губами шепчет дама, выпуская последний воздух из легких, когда темноволосый сжимает слишком сильно, и в голове начинает холодеть, а после пытается откашляться, срываясь на стон и ткнувшись рукой в чужую грудь. — Слабовато, — всё также мурлычит парень, едко ухмыляясь. Брюнетка прогибалась в спине, раз за разом насаживаясь на член кареглазого, свободной рукой, лишенной перчатки, поглаживала мелкую горошину собственного клитора и не сдерживала стонов, что осаживались тонкой стопочкой в памяти Дазая. Внизу живота сладко тянуло, оповещая о приближении долгожданного оргазма, и девушка сжала в руке скальпель, поднося его к собственному бедру. Мелкие капли крови стекали на чужие ноги, впитываясь в плотную ткань темных брюк, а скальпель выпал из некрепкой хватки пальцев, со звоном ударяясь о напольное покрытие. Судороги пробивали все тело, отзываясь мурашками по каждой клеточке кожи, и заставляли обессиленно упасть перед тем, как парень вынет орган, охватывая его рукой, и не станет активно стимулировать, минутой позже изливаясь на спину и ягодицы девушки. Брюнетка лишь мягко улыбается, глубоко вдыхая, и заводит руку в каштановые волосы, перебирая пряди. У них есть еще минут пять, чтобы отдохнуть, а после нужно будет привести себя в порядок, глядя на то, как Осаму скоро уйдет, оставляя даму наедине с работой. — Не проверила, — усмехается юноша, огладив спину черноволосой вдоль позвоночника. — А так выёбывалась! — Иди нахрен, — тихо шепчет девушка и прикрывает глаза, не желая тратить на разговоры время, отведенное на отдых. — Уйду, если встанешь, — чуть тише проговаривает Дазай, переводя взгляд куда-то в потолок. Он никогда здесь не задерживался — ему незачем. — Понятно… — наигранно закатывает глаза брюнетка, пятью секундами позднее рассмеявшись, и приподнимает корпус, перекидывая через младшего ноги и слезая. Опускает юбку, раздосадованно вспоминая о нижнем белье. — Ты должен мне новый комплект! — Ладно-ладно, — приподнимает руки вверх, а после встает следом, заправляя рубашку в брюки и застегивая. — Хотя так даже удобнее. — Тогда предупреждай, когда придешь в следующий раз, — вздыхает брюнетка, возвращая пуговицы на рубашке в петли, предназначенные для этого. — Не обещаю, — честно отвечает Осаму, словно исповедуясь, и накидывает на плечи пиджак, выходя за дверь. Он помнит обратный путь — за столько раз нетрудно выучить. Они с Йосано всего-навсего нашли общий интерес, и разве есть смысл приводить мимолетное увлечение к серьезным отношениям, привязываясь и разочаровываясь? Зачем все портить, если обоих это устраивает? Чувства никогда не интересовали Осаму, и он прекрасно понимал, что любая сладость несет за собой не самое приятное послевкусие. Все люди черствы и посмертно станут идти на уступки исключительно ради выгоды. Замечательно, когда выгода общая. Выходя из помещения, темноволосый ненароком зацепился за взгляд заменяющего Акико бармена. Он был безэмоционален, спокоен и сдержан. Как ни странно, его здесь знали и помнили. Интересно, много ли у Йосано таких же клиентов? Дазай никогда не интересовался, его это словно не заботило. Он прекрасно понимал, что вероятно весь немногочисленный, но особо дружный коллектив этого бара знал, по каким причинам брюнетка просит заменить ее, уходя в самую дальнюю комнату и запираясь на замок, но стыдно не было. Его априори не волновало мнение людей, его окружающих. Никого, кроме его семьи. Кареглазый неторопливо шел по улице, всматриваясь в звездное небо и вдыхая запах свежести. Хотелось скорее принять душ и лечь спать, кутаясь в теплое одеяло. Оставалось только дойти до нужного дома, ведь парень шел уже по своей улице. Точнее по улице, где располагался особняк. В очередной раз комкая карман пиджака, темноволосый раздосадованно вскинул руки, после хлопая себя по ногам. Ключей не обнаружилось — скорее всего оставил у Акико. — Ох, черт, — прошипел кареглазый, прикладывая указательный и большой пальцы к глазам и потирая их. Ничего не оставалось, только позвонить в звонок. Будить отца определенно не хотелось, и он вероятно спросит, где же парень был в столь поздний час, а лишних вопросов он никогда не желал. Прошла степенно уходящая минута, и шатен вновь приложил палец к кнопке звонка, нервно цокнув. Если уже проснулся — не расстроится, а если нет — это даже не зря. — Оу, Осаму, не рано ли? — Усмехнулся довольно бодро выглядящий мужчина, особенно для того, кто должен наслаждаться сном уже часов пять, открывая ворота и отходя немного в сторону. — Прости, пап, я задержался, — виновато опускал глаза в пол шатен, прекращаясь из самоуверенного и серьезного парня в маленького напрокудившего ребенка. — Проходи скорее, — произносит вслед брюнет, одетый в домашний халат черно-бардового цвета, и закрывает ворота за уже поднимающимся по лестнице в дом парнишкой. Комната Осаму располагалась на втором этаже, ванная — слева по коридору, напротив спальни отца. Шатен, пройдя на порог, шустро разулся и прошел в темный коридор, наощупь зная каждую мелочь этого дома, затем поднялся по лестнице на второй этаж. Скидывать одежду в комнате бессмысленно, если после душа придется заходить туда вновь, а потому юноша сразу же направляется в ванную, нащупывая по пути бледный выключатель — сразу и без ошибки. Проходя внутрь, не закрывает двери, оставляя еле заметную щель — после процедур придется собрать груду вещей и будет совсем неудобно ронять на пол все подряд в попытках отвернуть замок, потому куда проще оставить щелку, чтобы позже легко толкнуть кончиками пальцев и спокойно выйти. Стаскивает кончиками пальцев рукава пиджака, опрокидывая вниз, и снимает его полностью, аккуратно закинув за спинку ребристого стула, и подходит к зеркалу, вглядываясь в отражение. «Нужно умыться.» Кончиками костистых пальцев парень цепляет край бинтовой ленты под волосами, постепенно разматывая. Это единственные бинты, которые остались, остальные сняла Акико и бросила куда-то неточным попаданием, но определенно метила в мусорное ведро. Бинты покидают участок лица, обнажая его отражению зеркала и спускаются на край раковины, теряя смысл своего существования. Завтра им на смену придут новые. Осаму вглядывается в отражение, в который раз изучая собственное лицо. Взгляд падает на совсем светлый шрам, укрывающий собой участок брови, маленькое пятнышко на щеке и ровную линию на лбу. Все эти бинты пользуются популярностью у темноволосого лишь за этим. Он невесомо касается рубца, проведя вдоль него подушечкой пальца, и жмурит глаза, ощущая царапающий горло ком.Мамы снова нет дома, поэтому в квартире тихо. В последнее время это стало происходить довольно часто. Женщина могла уходить на несколько суток, и никто не знал, где она и с кем. Ни Осаму, ни его отец. Когда она вернется — он вновь её накажет, но она не перестанет уходить и не начнет интересоваться, как дела у их сына. Мужчина, вероятно, думает, что его действия приведут к желанному исходу. Или ему просто нравится. Темноволосый мальчик уже лежал в кровати, насильно сожмуривая глаза в попытке скорее заснуть. Однотонные дни тянулись словно вечность, и хотелось поскорее их закончить, отправить в небытие и забыть. Сегодня дома тихо, и это наруку мальчишке. Главное, чтобы отец не вспомнил о его существовании. Тишину разрезает глухое ворчание, а после тихий кашель. Стук локтей резко поставленных на стеклянный стол. Шорохи не нравятся кареглазому, и он комкает в руке тонкое одеяло, натягивая на себя и укрываясь с головой, словно прячась. — Осаму! — вновь тихий кашель, а после стук. — Осаму, черт возьми! Мальчику до невозможности не хотелось вставать, но выхода не было. Если не прийти — придут к тебе, но тогда будет в разы хуже. И темноволосый подрывается с кровати, резко скидывая с себя одеяло, опускает босые ноги на холодный линолеум. — Где ты шляешься?! — голос мужчины обретает устрашающий окрас, и мальчишка вправду начинает бояться. Сердце бьется быстро и словно уходит в пятки. Он знает, что от отца нельзя ждать ласки и понимания. Его в лучшем случае попросят что-то сделать и пошлют назад за ненадобностью. И он готов молиться, чтобы не случилось чего-то серьезного. — Я уже иду! — окликается мальчик и ускоряет шаг, проходя по коридору на кухню. — Наконец-то. И года не прошло, — язвит старший и стеклянными глазами смотрит на сына. Практически в глаза. Вернее перебоями, часто промаргиваясь. Осаму тихо замирает, укладывая ручку поверх дверного косяка. Небольшая кухня, освещенная лишь тускловато-теплым сиянием единственной рабочей лампочки небольшого торшера, стоящего возле стола, была полна мусора и грязи. На мутно-прозрачном стекле стола стоял двенадцатигранный высокий стакан рядом с пепельницей. На столешнице напротив — бутылка сакэ. Отец снова пьет. — Принеси мне бутылку, — темноволосый мужчина отводит взгляд, приковывая его к своим рукам, в коих тлеет крепкая сигарета, и притягивает ее ближе к губам. — Живо. В помещении разит едким запахом, и мальчик едва корчится, подходя к столешнице. Бутылка почти полная, видимо, отец либо выпил немного, либо до этой закончил другую. Маленькие ручки тянутся к стеклянной емкости и обхватывают ее, в последующем поднимая. Тяжело. Руки напрягаются, и темноволосый обхватывает ее крепче, прижимая к груди. Старается не уронить. — И че ты там еле шевелишься? — торопит мужчина, постукивая по столу подушечками пальцев. — Быстрее давай, достал уже. Осаму поворачивается к отцу и встречается с его взглядом своим, не в силах отвести. Его взгляд отреченный, и он куда больше желает видеть рядом с собой алкоголь, нежели родного сына. В горле что-то царапает от осознания этого, и глаза начинают пощипывать, укрываясь мутной пеленой слез. Шмыгает носом, сбрасывая по щеке одинокую капельку, и делает шаг, а после и второй, но что-то цепляется за ногу. — Сволочь неосторожная! — мужчина подскакивает с места и хватает крепкой рукой воротник детской кофточки, оттягивая упавшего мальчика на себя. Кофточка промокла практически насквозь. Промокла алкоголем и кровью, выступающей из ран от разбитых осколков, воткнувшихся в грудь. В маленькой комнатке раздается истошный крик. — Заткнись, сука! Слезы катятся градом, раны невыносимо саднят, а тело будто сковывает прочная сеть, названная отцовской рукой, прижатой к детской белесой шее. В глаза смотреть не получается, да и совершенно не хочется. Мальчик громко всхлипывает, заходясь в истерике, и его поднимают в воздух, резко прижимая к ближайшей стене. Голова ударяется о твердую поверхность, становится еще больнее. — От тебя один вред, — сквозь зубы процеживает мужчина, щуря глаза. — Лучше бы она сделала аборт. Мальчик вжимает голову в плечи и тихо кряхтит, обхватывая своими ручками кисть отца. Он старается освободить себя, но попытки тщетны до какого-то времени. — Где мне теперь брать то, что ты разбил?! — ему не важно состояние ребенка, его волнуют лишь свои желания. С крика мужчина переходит на полушепот, сжимая челюсти. — Чтоб ты сдох. Ты никогда не будешь нужен. Никому. Темноволосый жмурится, сводя брови к переносице, и пытается ловить губами ошметки воздуха, пока его не ударяют головой о стену еще раз и не отпускают руку, на которой он и держался. Бледного лица мальчишки касается торчащий выступ на ребристой чугунной батарее, что когда-то была идеально белой, и рассекает кожу. Кровь стекает со лба, заливая глаз и щеку, и последнее, что помнит Осаму — из его согнувшегося на полу тела выуживают тонкие осколки, шумно извиняясь перед богом о содеянном. Последнее, что помнит Осаму — неповторимо больно, и ощутимо стекает кровь вперемешку со слезами. Последнее, что помнит Осаму — этот едкий запах спирта, стали и сигарет. Последнее. А дальше мрак.
Рука тянется к дверце шкафчика, а после вытаскивает оттуда одноразовую бритву. Пальцы без труда отламывают хило держащуюся ручку и тянут остаток бритвы к губам. Парень цепляет зубами пластмассовый край и сильно надавливает зубами, одновременно с этим оттягивая в сторону пальцами. Мелкие порезы осаживаются на подушечках близ ногтей, некоторые остаются на губах. Часть пластика, укрывающего лезвие, ломается. Темноволосый даже не жмурится. Он уверен в своих действиях и не свернет назад. Тихий хруст — лезвие освобождено. Шатен вжимает его в руку и снимает пиджак, цепляя замерзшими от воспоминаний пальцами, после одергивает рукав белой рубашки, закатывая по локоть, и включает воду в душевой кабине. Вода приятно-теплая, и хочется окунуться в неё с ног до головы. Капли мягко падают на уже влажные волосы, на белоснежную ткань рубашки и на тонкие руки, покрытые шрамами. Острие впивается в ладонь под давлением дрожащих пальцев и оставляет очередную рану. Руку разжимают, подбирая лезвие подушечками второй, и с легким смешком цепляются за него взглядом, так и держа на уровень глаз. — Я никогда не буду нужен, — одними губами произносит Осаму, кривя их в горькой улыбке. — Никому. Острый край прижимается к коже на запястье, и парень на секунду замирает, поджимая под себя ноги. Надавливает и резко чиркает лезвием вдоль руки, стараясь уловить линию вен, а после вновь тихо смеется: — Больновато. Разговоры с самим собой — вполне нормальное явление для Осаму. В такие моменты может успокоить даже собственный голос, если говорить тихо и спокойно. Со временем привыкаешь, если моментов становится множество. — И по какой причине все всю мою жизнь твердят об одном и том же? — задается вопросом темноволосый, пока теплые капли стекают на вытянутую руку и неприятно пощипывают. — Да, не нужен. Я сам прекрасно знаю. Новый порез не заставляет долго себя ждать. Еще три следом — тоже. К саднящему ощущению на теле привыкаешь, а вот к такому же ощущению внутри привыкнуть трудно. — А может быть, я хочу быть нужным, — Осаму режет по второму разу вглубь первого пореза, сожмурив глаза. — Может быть я хочу, чтобы меня любили. От чувства пустоты сводит скулы, а противный комок ненависти к себе и окружающим разрастается до масштаба лавины. Парень действительно привык быть чем-то неважным и практически несуществующим, но… — Мори… — шатен замирает только тогда, когда в глазах начинает темнеть, голова кружится, а на руке почти нет места для других порезов. Приходит осознание. — Мори говорил, что я ему нужен, но я ведь только мешаю… К глазам пробираются слезы, а лезвие вновь сжимается в нетронутой ладони. — Какой же я дурак… — темноволосый откидывает потяжелевшую голову на кафель, встречая лицом напор теплой воды, а после слух улавливает скрип двери. — Ты обещал мне, Осаму, — внешне Огай предельно спокоен, внутри же всё сжимается. В самом углу неподвижно лежит парень, что вот-вот потеряет сознание; обе его руки безжизненно брошены на плитку; веки опущены, а взгляд пустой, полуприкрытый. Вода ненасыщенно-бардовая, ею окрашена одежда и пол ванной комнаты. — Так почему же? Брюнет прекрасно помнил, где в этой комнате находятся бинты, а потому мгновенно их отыскал, а после зашел в кабину, отключая воду, и опустился на одно колена, не обращая внимание на намокающую одежду. Сейчас главное — спасти Осаму. — Мори… — почти шепотом произносит Дазай, прокашливаясь. — Прости меня. Мужчина не отвечает, только скорее пытается перевязать раны и уменьшить кровопотерю. Что бы он не делал, парень никак не может смириться с собой. Только обещает из раза в раз, но срывается снова и снова. И Огай понимает, что ему тяжело. Понимает, что всё его прошлое — это кромешный ужас. Но не понимает только одного: почему он не ищет радости и комфорта, почему не принимает, когда ему это выносят, казалось бы, на блюдечке. — Никогда не гонись за тем, что будет тебя преследовать, — серьезно шепчет черноволосый, разрезая край бинта и подвязывая его на запястье. — Никогда.
