Что конкретно ты предлагаешь?

Совесть сильнее мучает обычно тех, кто вообще не виноват. Тэхёну стоило немалых усилий, чтобы переступить порог самого ненавистного, перечеркнувшего когда-то всю его молодую жизнь, дома, и, вдобавок ко всему, находиться в его пространстве с человеком, который, именно на этом чертовом пороге, когда-то вырвал из него душу, не меньше. Он бы, наверное, и не смог, если бы Чимин с вовремя подоспевшим Юнги, через которого Чонгук передал, что они с Джуном чуть задержатся, не затолкали его силком, напомнив о безвыходности ситуации, в которую они все волей-неволей были втянуты.  И вот, воссоединившаяся спустя столько лет компания из старых знакомых, как, если бы в каком-то счастливо героическом фильме про вечную дружбу, уже пересекала широкий холл, молча следуя за напряженной спиной молодого хозяина. Только это не был фильм, и дружбы вечной никакой не было, как и конца счастливого… Разговор начинать никто не решался, хотя тем у всех было предостаточно, как и вопросов… А все потому, что эта туго натянутая атмосфера между когда-то бывшими приятелями, ни какими не друзьями, отчетливо ощущалась абсолютно каждому. Казалось, проведи по воздуху спичкой — все взорвется к чертовой бабушке, похлеще, чем машины на той растреклятой трассе.  И да, Тэхён был зол. Просто критически взрывоопасно зол. И, черта с два, ему быть спокойным в этом отвратительном месте, где стены душили, потолок давил, и все, абсолютно все, напоминало об ужасном прошлом, до сих пор преследовавшем его кошмарами во снах. За какие тяжкие грехи прошлой жизни он рассчитывался подобными испытаниями? Может он был убийцей? Серийным, наверное… Честно, лучше бы он за решеткой оказался… Вот он клянется, что даже ни раз не заикнулся бы о несправедливости мира, оставь они его ожидать в какой-нибудь ссаной, задрипанной камере…  А сейчас в Тэхёне гнев концентрируется. И лучше бы каждому хватило ума не нарываться, иначе в таком состоянии он готов не только матом обложить, но и приложить. Желательно, об стену головой.   — Вы голодны?  Рушит только только приевшуюся тишину Хосок, как только они оказываются в темной подсвеченной камином гостиной, где основную часть комнаты занимали кресла и огромный деревянный стол, заставленный, видимо, свеже-приготовленной едой, судя по исходившему с некоторых тарелок пару.   Юнги с Чимином не стесняясь валятся по креслам, качая головой в отрицании, а Тэхён стискивает зубы, оставаясь стоять, и прячет руки в карманах брюк, всеми силами стараясь сдержать себя от грубости, и надеется, что на этом глупое предложение совместного банкета закончится.  Но когда вселенная прислушивалась к его просьбам?  — Чонгук просил накрыть на стол к полуночи, предупреждал, что явится с гостями. — спокойно продолжает Чон, ненароком делая акцент на последнем слове, и встречается с ним взглядом. Большая ошибка… — Ну конечно, блять, сейчас же самое время устроить семейный ужин и наесться до отвала! — рычит Тэхён, не выдержав, когда все взгляды обращаются на него.  — Тэхён? — негромко позвал Юнги, напряженно присаживаясь. — Возьмемся, блять, за ручки и поделимся охуительными историями! Ставки на экшен делать будем?! — повышает он голос. Накипело. За столько лет, накипело…— Я, сука, сотку ставлю, что побью рекорд каждого! Не стесняйтесь, что вы, как не родные то? Могу даже начать первым. — приторно сообщает. — Было и было, какая, к хуям, разница, да?  Чимин с Хосоком выравниваются, цепляя на лица маски ненавистного ему сожаления, но решают отмолчаться, дабы не попасть под горячую руку.  — Эй, блять, ну что за лица? Куда вдруг подевались ваши улыбки? — руки оказываются перед лицом, изобразив последнее действием. — Анекдотов не будет? Как-никак вся жизнь перед глазами пролетела! Мин опасливо встает. Чонгук упоминал о панических атаках Тэхёна, но старший даже и представить не может, что должен будет делать, повторись такая.  — Может еще Чонсока позовем для полной картины? Или кто в этом доме меня еще не имел?! — насмешливо произносит такие страшные слова, ужасая знавшего не полную историю Мина. — Ах да, совсем забыл, он ведь свалил быстрее, блять, повезло ему! — на грани истерики, поставив руки по бокам. — Больше желающих не найдется? Чон, чего молчишь? — смотрит в глаза бывшего. — Или тебе для храбрости алкоголя не хватает? — напоминает, прекрасно видя в черных глазах давнюю боль. — Успокойся, Тэхён. — быстро подходит Юнги, хватая его за предплечье и слегка тормоша, пока остальные могут лишь с печальным видом наблюдать.  Мученики хреновы… — Юнги, я, блять, предупреждал, что не нужно меня сюда везти.. Говорил, что не выдержу. — шепчет он, чувствуя подступающие слезы, но не дает им волю, быстро смаргивая. — Я ничего не забыл… никогда не забывал…. У Тэхёна нервы сдавали и каждый понимал его.  — Такое не забывается, милый. — взгляд нечаянно ловит болезненное лицо Хосока.  Да, разрушавшие нас однажды ситуации остаются с нами на всю жизнь, забираются подкорку и напоминают о себе в самые неподходящие моменты. И только самые стойкие личности могут с подобным справляться. Теперь Юнги в полной мере осознает, что Тэхён был одним из таких.  Из самых сильных. И он снова справится. Мин притягивает морально уставшего друга к себе, позволяя уложить голову на своей груди, пока тихонько поглаживает по спине. Юнги тоже больно, у него сердце ноет. Когда потерял друга, знал лишь то, что они с Хосоком расстались из-за отца, и Ким остался обиженным на весь мир. Подробностей не было. Он даже и подумать не мог, почему тот так резко пропал. Не искал, а увидев спустя год совершенно другого, сделал вид, будто не заметил, подумав, что Тэхён сам так захотел бы. Ошибся снова. Только теперь представляет с какими чудовищными ранами тому пришлось справляться в одиночку.  «Я никогда ни в чём тебя не обвинял, ты сам принял решение исчезнуть из моей жизни» — сказал ему Тэхён. Как же Юнги теперь жалеет, что не понял вовремя… — Хочешь я отведу тебя в Чонгука комнату? — предлагает Мин наиболее лучший вариант из имеющихся, когда его дыхание начинает выравниваться. — Там тебе будет легче?  — Да. — резко отстраняется Ким, глубоко вдохнув. — Думаю, так будет лучше для всех здесь. — обещает он, окинув двух других холодным взглядом, пока ступает за Юнги.  *** Светлые стены, потолок с выступом, по бокам которого были установлены светодиодные лампы, на небольшом столе лежал закрытый ноутбук, а рядом папки и куча листов в рабочем беспорядке. Дверца большого белого шкафа была сдвинута, показывая скудный арсенал из нескольких рубашек и пиджаков, а снизу парочка домашней одежды, — Чонгук оставался в этом доме очень редко, в основном когда решались какие-то дела с Хосоком, на которые нужно было чуть больше времени, — тоже не мог выносить его пространства. И пусть комната значительно отличалась от всего, и кровать принадлежала Чонгуку, но все равно не успокаивала до конца, как и красное полусухое вино, которое он уже наполовину опустошил.  У Тэхёна нервы сдавали.  Поэтому он попросил Юнги найти ему бутылку горького, иначе на трезвую сожрал бы себя. Старший не отговаривал, Тэхён ему за это очень благодарен, как и за то, что тот примчался по его просьбе на эту смертельную гонку, помогая ему присматривать за зайчонком.  Но, признаться честно, он не припоминает, когда последний раз чувствовал себя паршивее, чем сейчас. Даже его запятнанный машинным маслом костюм, который он не захотел переодевать; разлохмаченные из-за нервозности волосы; и треснувшие, испачканные ботинки, — не доставляли столько отвращения, как то, в какую ситуацию его толкнуло чужое самолюбие и безрассудная жадна возмездия. И даже этот мерзотный Ма Хо Чен, из-за которого изначально вся каша, переросшая в настоящую трагедию и похороны для всего RunCast, началась, — не волновал его в данный момент столько, сколько другое, неутешительно грызущее изнутри…  У Тэхёна нервы сдавали. У него в мыслях одна фраза, перед глазами одно лицо, а в душе снова старые терзания… Сука, как же несправедливо… Один из людей, которых он ненавидел больше всего на свете, — человек без угрызений совести, без единой эмоции, бесчувственный, как Тэхён хотел думать… Следовавший одному лишь приказу: легко заманил молодого парня в клуб с помощью чужого телефона, так же легко подлил в его напиток наркотик, а потом отнес в грязную комнату, чтобы просто и во всех подробностях заснять на видео, как его горячо уважаемый босс будет того насиловать. И все, только ради того, чтобы поставить недалекого сыночка на место… А наигравшись, посчитав какой-то ненужной вещью, можно оставить того на растерзание еще троим ничтожествам, все по тому же приказу… Одна троица мразей уже за свое поплатилась… Но… Чхве Хан — эта верная собака своего дьявольского хозяина, бездушный робот, просто взял и погиб, все за того же парня, которого когда-то считал лишь грязью, умудрившись напоследок ляпнуть гребаное «прости меня, пожалуйста»???  Тэхёну плохо. Человека ненавидеть легче, когда думаешь, что знаешь из чего он вылеплен. Когда думаешь, что у него действительно нет чувств, сожалений, эмоций, внутренних мучений. Души. Выходит он ошибался? Неужели хоть один из всех тех, кто оставил ему поистине смертельные раны, — подтолкнувшего его к мыслям о том, чтобы оставить этот дрянной мир, хоть немного, но сожалел?  Это что, шутка такая? Ирония судьбы? А ощущение внутри какое-то странное, неопределенное, незнакомое, пугающее, распространяющееся жидкой лавой, обжигающее внутренности, растекающееся по нервам. Это то, чем он думает?  Нет, нет, нет. Зачем ему это чувствовать? Почему, блять, он должен такое чувствовать? Дышать становится все тяжелее, глаза режет от сдерживаемых слез, тело заметно потряхивает от буйств противных мыслей.  Он ведь действительно хотел умереть. В тот самый день. После всей боли от этих людей, придя на мост чтобы уйти, Тэхён нашел того, ради кого захотел остаться. Если бы он избежал этого всего? Если бы его судьба не пошла под откос?  Если бы у него не было причин идти на реку Хан?  Если бы он жил обычной жизнью? Не был знаком со всеми этими людьми.. Неужели они бы никогда не встретились?  Тэхёна ломает…  Ему просто необходим Чонгук. *** Два спорткара въезжают во двор ближе к двум часам ночи. Черная с дьявольско-красным пламенем останавливается между двумя полицейскими авто, пока вторая тормозит у красной ламбо, такой сейчас всем нужной.  Моторы заглушаются синхронно и дверцы обеих открываются, поочередно выпуская слишком заебаных этой длинной ночью мужчин.   — Вот адрес, — Чонгук протягивает визитку старшему, когда оба останавливаются, глядя на тэхёнову машину. — Отгони пока туда, они уже осведомлены. Намджун лишь кивает, забирая картонку, и быстро проходится глазами по содержимому, убирая в карман. Сейчас нельзя было светить разыскиваемой тачкой, особенно в его дворе, где на ее территории находился сам владелец, поэтому ту необходимо было увезти от лишних глаз. — Оставляю его на тебя. — поднимает Джун взгляд, доверительно положив ладонь на его плечо и слегка сжав. — Я, как и договорились, не буду отсвечивать, но если что-то пойдет не так, Чон… — Джун, — перебивает устало Чонгук. — Я переправлю Тэхёна обратно завтра же, не беспокойся. — уверяет он, что по душу его мальчика даже не успеют приехать.  — Хорошо, я доверяю тебе. — не менее выжато, соглашается старший и разворачивается, останавливаясь уже у водительской дверцы, когда Гук почти доходит до входа в дом. — Чонгук, — заставляет обернуться. — У меня очень впечатлительный брат. — предупреждает. Чонгук прекрасно понимает, что сейчас Тэхён многое испытывает, но может не захотеть говорить об этом вслух. И не нужно, он просто будет с ним рядом.   — Я знаю.  И Намджун верит, наконец покидая двор.  *** В доме было слишком тихо, учитывая сколько людей на данный момент должно было в нем находиться. Чонгук находит большую часть в гостиной, когда появляется на ее пороге, привлекая к себе безмолвное внимание. Юнги с Чимином сидели по креслам, пялясь в потолок стеклянными глазами, а Хосок за столом, потягивая крепкий виски, пока гнетущая атмосфера между всеми тремя, звенела по швам.  — Весело тут у вас. — цокает он, разрезая тишину, и проходит внутрь.  — Чонгук! — Чимин быстро подскакивает на ноги, оказываясь рядом, пока остальные двое поднимают головы. — Как все прошло? Проблем не было? Семью оповестили? — обрушивает шквал вопросов, на, и без того, тяжелую голову.  — У него не было родни. — нехотя отвечает, проходя мимо, пока брат понятливо наливает ему крепкое, сразу протягивая. — Отец взял его на работу с улицы. — объясняет, взяв стакан и быстро опрокинув в себя.  Горячая жидкость растекается по стенкам сухого горла приятной негой, прямиком попадая в пустой желудок, распространяясь теплом. То что было нужно. — Вот почему он был так предан. — теперь понимает Чимин, оставаясь позади, пока он оставляет пустое стекло на столе.  Именно поэтому, да.  — Нужно отдать должное, твой отец был умен. — наконец заговаривает Мин, тяжело вздохнув.  — То, что он был умен, не делало его хорошим человеком. — поддерживает разговор Хосок, запивая горькую правду.  Никто не спорит. Все слишком хорошо знали об этом. Чонсок скорее был расчетливым, жадным до денег ублюдком.  — Где Тэхён? — Чонгука сейчас только он волновал.  Лица всех мигом приобретают печальный или даже виноватый вид. Предельно ясно. — В твоей комнате. — сообщает Юнги, и когда он уже двигается в ту сторону, добавляет: — Он совсем не в порядке, Чонгук.  Чонгуку не нужно об этом напоминать, поэтому он уверено продолжает идти.  — И он пьян. — кидает в спину Пак.  *** Открыв дверь в свою спальню, Чон сразу морщится от заполонившего никотина, все еще выходящей прозрачной змейкой из кончика почти выкуренной сигареты, торчавшей между пухлых губ, продолжавших густо втягивать в себя. Он никогда не курил в этом доме, поэтому вся эта картина здесь сейчас ощущалось как-то странно неправильно. А еще, до боли знакомо… И Тэхён, без верхней одежды, расслабленно лежавший спиной посередине кровати, без подушки под головой, и пустая бутылка валявшаяся на синем ковре рядом. Пил явно из горла. Влажные волосы шатена вились, свисая до самых ресниц, глаза были легко прикрыты, а грудная клетка размеренно вздымалась от мирного дыхания. Чонгук просто обожал, когда Тэхён такой.  А Тэхён это прекрасно знал.  — Привет, детка, как ты себя чувствуешь?  Обозначает свое присутствие, начав с малого, пока проходит к окну, несильно его приоткрыв, чтобы впустить к ним такой необходимый свежий воздух. Атмосфера без того душила. Тэхён как-то лениво поворачивает голову, сталкиваясь с его глазами, и на его лице сразу же появляется такая теплая улыбка, что моментально хочется прижать к себе, —всегда улыбается, когда особо тяжело. Чонгук выучил его слишком хорошо. Он отчетливо видит, что каждое движение даётся ему с немалым усилием. Знает, насколько он вымучен. Шатен медленно поднимается, не переставая смотреть на него и улыбаться, туша сигарету в заполненный бычками стакан.  Он выкурил целую пачку за вечер?  Нет, Чон понимает, что Тэхён скурил это всё за час… — Зайчонок… — слишком нежно зовёт, разливая внутри уже знакомое предостережение.   Они ведь такое уже проходили. В душе разворачивается непонятное, скользящее, щекочущее его нервишки, понимание того, к чему все идет. Шатен встаёт, видя его настороженность, подходит ближе и утыкается своим лбом в его. Чонгук тяжело дышит, чувствуя горячее дыхание на своих губах, отдающее терпким вином и недавно выкуренной сигаретой, а в коньячных глазах завораживающее буйство чувств. Он сейчас особенно голоден. Длинные пальцы зарываются в тёмные волосы, притягивая чуть ближе, из-за чего губы слегка соприкасаются, но не заходят дальше, словно Тэхён боится зайти, словно просит у него разрешение. И это так до боли узнаваемо. Все это. — Я безумно соскучился. — тихо шепчет Тэхён.  У Чонгука сердце ныть начинает. Тэхён снова безмолвно умоляет его отвлечь от боли, способом, к которому они оба приучили друг друга. Способом, где не нужны слова, а только искренние чувства. Чонгуку не сложно отдать всего себя, если ему так будет легче. Если так он справится. — Я тоже, Тэ, очень по тебе соскучился.  И больше ничего не нужно. Гук сам подаётся вперед, накрывая влажные, ожидаемо искусанные губы. Он ощущает облегчённую улыбку в привычном горьком поцелуе и углубляет сильнее, притягивая Кима за оголенную горячую спину. Целует страстно, но не жадно, предоставляя весь контроль, который тот вынуждено перехватывает. На этот раз все будет по-другому: Тэхён хочет его — пусть возьмет сам. Чонгук ведёт руками по пылающей коже талии, сжимает её и, низко стонет прямо в терзавшие его губы, заводя того просто с размаху. Чон никогда так не делал. Тэхён резко отрывается от него, тяжело дыша, и заглядывает своими потемневшими глазами в черные, наблюдая в них не подчинение… Повиновение… Чонгук прекрасно знает, что творится за этой легкой улыбкой и не может позволить ему снова брать на себя роль самого сильного. Морально не позволит, пусть лучше он будет сильным в другом…  — Чонгук… — наконец понимает его мотивы Ким.  — Просто люби меня, папочка. — прямо в глаза, с легкой улыбкой просит Гук. В коньячной радужке влага сверкает, Тэхён опускает свой уязвимый взгляд, скидывая с него кожанку, расстегивает дрожащей рукой пуговицы, пока первая предательская слеза скатывается по щекам. Прорвало. Чонгук убирает ее большим пальцем, нежно поглаживая напряженно сжатую челюсть, которая прикусывала щеку изнутри, просто помогая расслабить, и ничего не говорит, позволяя полностью избавлять себя от одежды.  Он теплом своим растопит ледники. Боль гнетущую губами соберет. Даже если сердце полностью в крови, он свое ему подарит, но обязательно спасет. Тэхён наконец смотрит в глаза, в которых вся нежность и любовь для одного него, и они оба подаются вперед, небрежно падая на кровать. Его пухлые губы нуждающиеся, соленые от слез, но такие страстные, готовые забрать все, что и так ему принадлежит.  — Я так сильно люблю тебя. — шепчет Тэхён между поцелуями, разворачивая его на спину, чтобы нависнуть сверху. — Больше всего на этом чертовом свете. Его руки слишком жадно исследуют все тело, будто прикасаясь впервые, прижимают к себе крепко, жарко, словно боясь отпустить, пока слезы скатываются со скул, падая на его лицо теплыми каплями. Чонгук знает, он все понял еще там, на трассе… — Ты ни в чем не виноват, Тэхён.  Слишком громко произносится в тишине комнаты. Ким перестает выцеловывать его шею, так и замерев, казалось, на целую вечность, а после тяжелое тело выжато накрывает его собой, содрогаясь от тихого плача. Чонгук сжимает шатена в крепких объятиях, показывая, что он всегда будет с ним, чтобы дурацкое чувство вины не утапливало того с головой.  — Ты ни в чем не виноват, мой родной.  Будет повторяться этой ночью очень много раз.