Точка невозврата

К вечеру того же дня Ибрагим получил на руки все донесения о последних событиях и отчеты о поисках и поимке главарей, что наводили смуту. Его разум, истосковавшийся по умственному труду, работал на пределе возможностей. И выбить Ибрагима из этого состояния смог лишь приход Сюмбюля перед ужином. — Ибрагим Пашааа, — проговорил евнух, представ перед ним с низким поклоном. — Что случилось, Сюмбюль? — Как вы и приказывали, мы подготовили ужин для госпожи и сейчас направляемся в султанские покои. Но боюсь, она снова перевернет все подносы, если мы… — Так она совсем ничего не ест? — перебил его Ибрагим. — Со дня похорон мы не готовили трапез для султанши. Я приношу только хлеб и фрукты в ее покои, к которым она также практически не притрагивается, — тихо отчитался Сюмбюль, не до конца уверенный, стоит ли вообще говорить с визирем на эту тему. — Хорошо, ступайте, Сюмбюль, я сейчас подойду. — Как скажете, Пашааа. Когда слуга закрыл за собой дверь, Ибрагим поднялся и прошел ко второй двери, что вела во внутренний коридор, соединявший его покои с султанскими. Он всегда спокойно пользовался этой дверью и мог пройти к своему другу без предварительного доклада. Но сейчас все иначе… Аккуратно приоткрыв дверь, он прошел знакомой дорогой и остановился теперь уже перед ее дверью. Прислушавшись, мужчина уловил голос Сюмбюля и гневный вопль госпожи… пора вмешаться… — Хюррем Султан, — услышав его голос за спиной, султанша обернулась вполоборота, выразив все свое недоумение на лице, тем временем Ибрагим обратился к евнуху, — Сюмбюль, поставьте все на стол и можете идти, — приказ был выполнен за доли секунды, после чего слуги ринулись прочь с террасы, дабы не попасть под горячую руку Валиде Султан. — Что это значит? — спросила наконец Хюррем, прожигая его взглядом, — я, кажется, поставила тебя на должность визиря, а не Хранителя моих покоев. — Во-первых, я сам вернулся. Без моего желания ты бы не увидела меня здесь. А во-вторых, ты сама мне приказала навести порядок в империи. Если регент государства умрет от истощения, нам его точно не видать, — закончил свои умозаключения Паша. — Все сказал? А теперь пошел вон, и не смей больше заходить сюда без важных донесений! — отчитала его султанша, намекнув на внезапное появление. Это дикое упрямство с ее стороны всегда выводило его из себя, но теперь Ибрагим был не намерен терпеть ее выходки. Подойдя впритык, он подхватил Хюррем на руки и усадил на подушки у стола, не обращая внимания на ее ярое сопротивление. После чего, нависнув над женщиной, схватил за подбородок и приподнял ее лицо вверх, чтобы она смотрела ему в глаза. — Либо ты сама начнешь нормально питаться, либо я свяжу тебя как меня утром и буду запихивать еду силой, — бескомпромиссно проговорил он своим низким бархатным голосом, лишив ее своим заявлением дара речи, и желания сопротивляться. Не без некого удивления заметив, что она успокоилась и больше не выказывает признаков протеста, а лишь оглядывает его лицо широко распахнутыми глазами, он отпустил ее подбородок и присел напротив. Немного погодя, не отрывая взгляда от тарелки перед собой, Хюррем устало прошептала. — Я, правда, не могу есть… Со дня трагедии ей сводило живот просто от вида еды, а к горлу каждый раз подступал желчный комок, оставляя во рту привкус горечи. — Голодание только усугубляет твое состояние. Здесь легкий суп, от него должно стать полегче, вскоре сможешь вернуться к нормальной еде. Спрятав лицо в ладонях, Хюррем глубоко вздохнула и помотала головой от непонимания причин этого внезапного проявления заботы с его стороны. — Зачем тебе это? — еле проговорила она, встретившись с ним взглядом. Что есть забота? О ком мы заботимся? О тех, кто слабее? О тех, кого жалеем? О тех, кого любим? Зависим ли мы от тех, кто нуждается в нашей заботе? Ибрагим сам не понимал, что сподвигло его заняться ее питанием, и не успел ответить на эти вопросы в отношении себя и ее. Ему просто хотелось, чтобы она стала прежней Хюррем с ярким румянцем на щеках, с огненным блеском в глазах… Но вместо этого он произнес только: — Я уже все тебе сказал, бери ложку, иначе я воплощу свою угрозу. Султанша не решилась спорить с визирем, увидев, что он серьезно настроен. Принявшись за суп, она медленно поглощала одну ложку за другой и вскоре действительно почувствовала себя лучше. Сердцебиение успокоилось, уже не было прежней слабости, тело перестало прошибать то холодом, то жаром. Ибрагим даже заметил легкий румянец на прежде мертвенно-бледном лице. Закончив с едой, Хюррем задумалась, стоит ли поговорить с ним об одном из заключенных, что был пойман два дня назад. Она считала, что он напрямую связан со смертью ее сына, но приказала никому не говорить о нем Ибрагиму, поскольку знала, что он с ним очень хорошо знаком… — Есть какие-то подвижки в деле о мятежах? — Да, я сегодня отдал несколько распоряжений своим людям. Они уже рыщут по всей столице и окрестностям. Я уведомлю вас, как только получу первые результаты. — Хорошо. Не решилась… Хюррем не доверяла Ибрагиму. Хоть она и спокойно отнеслась к его покушению на себя и давно об этом как будто забыла, если бы не смерть сына, султанша, возможно, оставила бы его пожизненно отбывать свое тайное заключение в темнице. А причина была в том, что она боялась его, узнавая в этом человеке саму себя… Как и она, визирь был способен на все… например, играя роль союзника, вонзить нож в спину. Он был искусным лжецом, виртуозным манипулятором… а значит доверять ему — это все равно, что подписать себе отсроченный смертный приговор. Но сейчас он был ей нужен. Сейчас она нуждалась в нем, как в единственном человеке, который может покончить с последствиями всего, что она сотворила со своей семьей и страной. Виня себя в смерти сына, Хюррем боялась погубить своими ошибками всех детей и более не могла отдавать себе отчета в том, что делает. Этот случай с поимкой его друга Хюррем восприняла как возможность проверить границы доверия между ней и визирем и понять, возможно ли между ними сотрудничество. Но пока она не может предугадать его реакцию, лучше подождать и достать этот козырь, когда появится хотя бы тень уверенности, что он тут же не предаст ее ради старого знакомого.

***

На следующий день после возвращения на пост Великого визиря Ибрагима Паши была назначена массовая казнь, о которой сам Паша ничего не знал, поскольку весь день накануне посвятил разработке мер для подавления мятежей. И, направляясь утром на площадь, что предназначалась для обезглавливая преступников, он ожидал увидеть там Рустема Пашу. Но его ждала совсем иная картина. Площадь была заполнена сотнями людей. Около семи десятков человек были облачены в белые одеяния и стояли на коленях. Над каждым нависал янычар с оголенной саблей. Позади всего этого действа была толпа зевак, что пришли своими глазами увидеть кровавое отмщение на убийство Султана. Здесь также были все Паши Совета и столичные беи, во главе которых и остановился Великий визирь. Взор каждого сейчас был устремлен в сторону трона, что занимал юный Падишах, но взгляд падал не на него, а на Валиде Султан, что была регентом империи. Впервые в истории женщина не просто присутствовала на казни, не скрываясь при этом за решетками в башне, но еще и управляла ею. Он никогда не знал ее такой. Облаченная в величественное черное платье, усыпанное драгоценными камнями, с высокой короной на голове, что по своим размерам была подстать головному убору султана, бесстрастное выражение лица… она была воплощением могущества и имперского всевластья. Заметив, что он пришел, Хюррем встретилась с визирем взглядом и почувствовала, как он недоволен происходящим. Но сказать что-то против сейчас, означало подорвать и ее, и своей авторитет. Да к тому же разве она его послушает… Потому оставалось лишь дожидаться окончания этой бойни. Грациозный взмах ее тонкой руки в черной перчатке и увенчанной перстнями… и обезглавленные тела падают на землю, заливая реками крови площадь, мощеную серым камнем. Падишах покидает трон и стремительно направляется в сторону дворца, укрываясь за его стенами, чтобы извергнуть все, что было съедено на завтрак. К счастью, это замечает лишь несколько стражников, что стоят у входа… Они и сами поражены этой жестокостью. В последний раз массовая казнь была еще во времена Селима Грозного, которого за то и прозвали кровожадным. Его сын Султан Сулейман куда мягче обходился с предателями и казнил лишь главарей подобных мятежей. Сейчас Валиде Султан единственная оставалась абсолютно хладнокровной. Недвижимо стоя на месте, она словно обратилась в мраморную статую. На мгновение ее боль утихла, сменившись облегчением, но лишь на мгновение… что ж, по крайней мере никто из этих подонков больше не сможет покуситься на жизнь ее детей. Последний раз окинув отрешенным взглядом окровавленные трупы и задержав его на разливающейся крови, что уже практически достигла подолов ее платья, султанша медленно развернулась и величественно удалилась вслед за сыном, оставляя позади себя пораженные и испуганные лица людей. Ибрагим должен был срочно поговорить с ней и, не выдержав, также резко рванул во дворец и перехватил султаншу в коридоре, ведущем к залу Совета. — Что ты творишь, Хюррем? — Держите себя в руках, Паша Хазретрили. Почему вы обращаетесь ко мне в таком тоне? — попыталась одернуть его султанша, чтобы он вспомнил, где они находятся. Но Ибрагим будто не слышал ее. — Понимаешь, что ты наделала? — Ты смеешь перечить моему слову, визирь? — свирепо проревела она, скалясь как дикий зверь, когда послышались чьи-то шаги, и из-за угла показались второй и третий визирь совета, которые, вероятно, слышали как минимум последние слова султанши. Когда они склонились перед ней, Ибрагим понял в какое положение ее поставил и также поклонился Валиде. Хюррем же раздраженно оглядела его склоненную голову и резко повернулась, чтобы удалиться. Сегодня ее ждет еще одна казнь.

***

Рустем был в темнице уже больше недели. Его не мучили и не пытали, но его состояние мало отличалось от состояния тех предателей, что сегодня лишись головы, а до этого ежедневно истошно кричали от изощренных пыток. С них сдирали кожу, били кнутом, прикладывали раскаленное железо, морили голодом. Все сведения, что были добыты о том мятеже, были их воплями, в которых мятежники также молили убить их и прекратить эту невыносимую боль. Но Валиде Султан отдала четкий приказ, чтобы до дня казни они все время провели в страшных муках. Для верного Рустема же была уготована другая участь… Войдя в камеру, Хюррем увидела его тело, лежащее на холодном полу. Он постарался подняться, поняв, кто к нему пришел. Но слабость, одолевшая его от долгого пребывания без еды и практически без воды, не позволила сделать это с первого раза, и он упал на колени и локти. — Не трудись, Рустем, — спокойно произнесла Хюррем, когда он смог оторвать свои руки от пола. — Простите меня, моя госпожа. Я подвел вас… — от этих слов султанша зажмурилась, глубоко вздохнула, а затем истерично рассмеялась… — Подвел? Подвел меня?! — закричала она в приступе бешенства, а в следующий миг резко успокоилась и заговорила хриплым изнуренным голосом, пока он не смел поднять на нее глаз, — ты убил меня, Рустем, и поплатишься за это своей жизнью… Стража. Трое палачей, которым уже давно был отдан приказ, тихо вошли в темницу и, схватив Рустем с обеих сторон, накинули на его шею шелковый шнур. Он даже не сопротивлялся… Хюррем не стала наблюдать за этим зрелищем и ожидала окончания казни в коридоре, слыша предсмертные всхлипы человека, что несколько лет был абсолютно верен ей и беспрекословно выполнял любой даже самый чудовищный приказ. — Он мертв, — уведомил ее стражник, после чего она, не оглядываясь, покинула это место.