Точка невозврата

Неминуемо приближался момент выступления в поход. Дождливая туманная зима подходила к концу, уступая место солнечным дням ранней весны. За это время отношения юной луноликой султанши и Ташлыджалы из взаимной симпатии переродились в нечто большее. Они уже не смущались и не скрывали радости при виде друг друга, а неотрывно глядели в глаза, наслаждаясь теми короткими незабываемыми мгновениями лицезрения, что дарила им жизнь. Сегодня у них была назначена очередная встреча в саду. Она должна была быть прощальной, потому мужчина долго раздумывал, что преподнести любимой в подарок перед долгой разлукой. — Вы с Ибрагимом Пашой скоро скупите все ювелирные украшения в Стамбуле, Ташлыджалы, — посмеивался над ним Насух Ефенди, который всегда знал обо всех тайнах. — Ты знаешь что-то о его отношениях с… — хотел было спросить бей. — Тссс… — прервал его Насух, — не здесь. Слухи ходят по дворцу. Сложно не заметить, когда видишь их вместе. Вот только беспокойно мне, такие истории хорошо не заканчиваются… Пока художник изливал свои волнения, Ташлыджалы на глаза попались изящные парные кулоны в виде полумесяца и солнечного диска, которые вместе образовывали одно целое. Украшения были простой формы, но полностью усыпаны бриллиантами. — Не переживай, Насух, кажется, моя голова полетит первой, — обреченно подвел итог бей, представляя, как сегодня наденет кулон на тонкую шею Михримах Султан, впервые слегка коснувшись ее бархатной кожи, даже смотреть на которую ему было запрещено. Выбрав подарок, Ташлыджалы направился прямиком во дворец к назначенному часу.

***

Михримах Султан с самого утра не могла найти себе места. В последнее время ей редко удавалось увидеть своего возлюбленного наедине из-за проливных дождей, которые мешали их встречам в дворцовом парке, потому в предвкушении сегодняшнего свидания она ни на секунду не могла присесть, уже несколько часов занимаясь выбором наряда и украшений. Наконец определившись хотя бы с платьем, Михримах присела на тахту со шкатулкой, принявшись перебирать драгоценности. Внезапно двери в покои распахнулись, и к ней вошла Валиде Султан. — Доброе утро, Михримах, — от неожиданности юная султанша, полностью утонувшая в своих мыслях, вздрогнула и выпустила шкатулку из рук, после чего та с грохотом упала на каменный пол, на котором оказалось и все ее содержимое. — Осторожнее, дорогая, — сказала Хюррем и приказала служанкам немедленно навести порядок, попутно приметив, что дочь надела одно из новых платьев, пошитое из нежно-розового персидского шелка, — ты прекрасно выглядишь, Михримах. Это ведь одно из новых платьев? — Да, Валиде. Я… собираюсь выйти погулять в сад. Погода сегодня чудесная. Мне так давно не удавалось насладиться прогулкой по лесу. — Это правда. Завтра я собираюсь выехать из дворца, чтобы осмотреть место для строительства. Если хочешь, можешь поехать со мной. Ты уже давно никуда не выходила. — С удовольствием, матушка, — ответила Михримах, перебирая пальцами ткань платья от волнения и не отрывая глаз от рассыпавшихся украшений, что не скрылось от взора Хюррем. Она слегка удивилась, видя дочь в таком состоянии, поскольку никаких важных событий не намечалось, но ничего ей не сказала по этому поводу. Однако, покинув покои, тут же приказала Сюмбюлю незаметно проследить за султаншей и доложить, что она будет делать в саду, поэтому, когда через час слуга увидел встречу Михримах Султан с Ташлыджалы, он немедленно отправил одну из служанок за своей госпожой… — Михримах! — раздался голос Хюррем Султан, больше похожий на раскат грома. — Валиде? — испуганно прошептала Михримах, оборачиваясь к своей матери, за которой семенил Сюмбюль, пока ее саму словно холодной водой окатывало осознание, что деваться некуда, — Валиде, я все объясню, — с мольбой в голосе проговорила султанша, но была прервана жестом руки. — Молчи, Михримах. — Валиде Султан, — склонился перед ней Ташлыджалы, сжимая в кулаке свой подарок для госпожи, который он не успел ей передать… — Как ты осмелился на тайную встречу с моей дочерью? — спросила рыжеволосая, сверля мужчину пристальным сверкающим яростью взглядом. — Матушка, позвольте мне все объяснить… — предприняла еще одну попытку Михримах, понимая, что грозит ее возлюбленному за подобное. — Хватит! С тобой мы поговорим позже! Как ты могла осмелиться на такое, Михримах?! От отчаяния и страха за жизнь бея, охвативших ее разум, госпожа сказала первое оправдание своего поступка, что пришло ей в голову. — Также, как вы осмелились принимать в своих покоях Иб… — Михримах! Иди к себе! — гневно вскрикнула Хюррем, отчего юная госпожа вздрогнула и, замешкавшись, бросила взгляд на замершего Ташлыджалы, а затем присела в поклоне перед матерью и умчалась к себе, не оглядываясь и коря себя за то, что не сдержалась и посмела высказать подобные сплетни своей Валиде. — Бросить его в темницу, — несколько растерянно вымолвила рыжеволосая, впав в раздумья о человеке, чье имя чуть было не вырвалось из уст ее дочери.

***

— Мне передали, что ты ждешь меня… — произнес Ибрагим, войдя в ее покои. Хюррем стояла перед выходом на балкон, устремив взор на морскую гладь, и не обернулась ни на шум его шагов, ни на звук голоса, поэтому Ибрагим решим сам подойти к ней. Не спеша приблизившись к султанше, он встал возле нее так, что теперь мог видеть ее профиль, — я слышал о сегодняшнем происшествии в саду. — Слышал? — напряженно произнесла она и продолжила уже более истеричным тоном, — или лучше будет сказать, тебе доложил Сюмбюль? Или возле меня есть еще какие-то твои ищейки? Валиде Султан давно заметила, что Сюмбюль стал скрытным и часто наведывался к Ибрагиму. В начале она сама разрешила ему докладывать визирю обо всем, чтобы он помог навести ей порядок в стране, а когда визирь заметил состояние Хюррем, они с Сюмбюлем, можно сказать, объединились, чтобы следить за ее здоровьем. Она понимала, что это проявление заботы как со стороны Ибрагима, так и со стороны Сюмбюля, который поначалу и сам пытался убедить ее поесть или предлагал успокаивающие чаи, когда видел, что ей становится хуже. Но будучи только слугой, он мало как мог повлиять на нее и чаще всего лишь попадал под горячую руку. Хюррем с первого дня во дворце привыкла всегда сама заботиться о себе и никого не подпускала, и только Ибрагиму удалось переступить эту черту. Справившись с ее упрямством, визирь получил верного союзника в лице Сюмбюля, который стал обращаться к нему со всеми проблемами, которые могли навредить его госпоже, вместо того, чтобы обсуждать их с ней. С одной стороны, они хотели как лучше, оберегая ее от трудностей, но с другой — ее раздражало, что она теряет контроль над верными людьми и ситуацией в целом, и в минуты напряжения это раздражение вырывалось наружу. — Хюррем, никто ничего не выискивает, Сюмбюль просто помогает мне следить за твоим состоянием. Ты ведь чуть не довела себя… — Ибрагим потянулся к ней, чтобы погладить по спине, но она дернулась и выставила руку, чтобы он замолчал. — Довольно! — отрезала она, — это неважно! Сейчас меня куда больше волнует, что себе позволили моя дочь и этот предатель. Сюмбюль действительно уже успел отчитаться перед Пашой и во всех подробностях пересказал, что было сказано юной госпожой. Потому, направляясь к Хюррем, он боялся, что речь зайдет об отношениях между ними. Но когда Хюррем заговорила о дочери, немного успокоился. Все же ничего страшного не произошло. Конечно, он когда-то сам думал о возможной смерти, встречаясь в саду с Хатидже Султан, и прекрасно понимал сердечные муки влюбленных. Тогда он боялся гнева Султана, не зная, как он отреагирует на нарушение традиций его другом и сестрой. Но Хюррем никогда не воспринимала эти правила всерьез и с лёгкостью нарушала все, что было предписано. Потому увлечение молодой госпожи сам он воспринял как нечто будничное и хотел только узнать мнение Хюррем об их возможном союзе. Но ее настроение и тон насторожили его. — Полагаю, они просто влюбились… — осторожно высказал он свои соображения. — Ташлыджалы в темнице, на рассвете его казнят. Уже давно надо было сделать это, — процедила она сквозь зубы, сильно хмурясь и неотрывно смотря перед собой. Это новость шокировала Ибрагима. — Хюррем… — Это не обсуждается! Слышишь! Он не выйдет оттуда! — воскликнула она, переведя на него гневный взгляд, в котором отчетливо читалось, что в этой ситуации больше всех виноват он, убедив ее довериться человеку, которого она с самого начала считала предателем. В ней вновь проснулась неоправданная жестокость, которая когда-то родилась на пепле ее выгоревшей души и с которой визирь долгое время помогал ей побороть. Но когда дело вновь коснулось ее детей, все его старания испарились, и разум Хюррем вновь заволокло легкое безумие. — Как ты можешь казнить мужчину, которого, возможно, любит твоя дочь? Подумай о Михримах… — Ему запрещено даже смотреть на султаншу, не то, что дотрагиваться или испытывать какие-то чувства! Он нарушил закон и понесет наказание! — Может тогда и меня казнишь? Мне тоже нельзя до тебя дотрагиваться! — не выдержав, Ибрагим схватил ее за плечо и со всей силы дёрнул к себе так, что теперь она стояла, развернувшись к нему, и смотрела ему прямо в глаза. — Мы говорим о моей дочери! — Вот именно! Приди в себя и подумай о ней, Хюррем! Я не позволю сделать это! — последняя фраза довела ее до точки кипения. — Ты не имеешь права отменять мои приказы! — вырвались из ее уст слова, ставшие для него пощечиной. — Не имею права отменять приказы? Да кто я для тебя?! — взбешено прорычал Ибрагим, закипая от гнева, и схватил ее за второе плечо, встряхнув. Он говорил с ней как с женщиной, которая ему не безразлична, хотел уберечь ее от ошибки, помочь справиться с яростью, но она свела все к тому, что она выше его по статусу. Его вопрос отрезвил разум султанши, вызвав растерянность, что ярко отражалась в ее глазах. — Отвечай, Хюррем! Она не знала, кто он для нее. Все эти месяцы им было хорошо вместе. Он удовлетворял ее в постели как женщину. Он стал ее лекарством, позволив вновь испытывать сильные позитивные эмоции, которые затмили собой все переживания по поводу пережитого, что сжигали ее изо дня в день. Он стал ее опорой в решении государственных вопросов, забрав часть ответственности, что сильно тяготила ее хрупкие плечи. Но не более… Хюррем не думала о чувствах к нему, позволяла себе лишь вожделение. И не думала о его чувствах, считая, что он также как и она искал в ней утешение от пережитой боли. Но этот вопрос заставил ее понять, что, по его мнению, между ними есть нечто большее, чем плотские желания. Это напугало ее, заставив начать вырываться из его захвата, чтобы уйти подальше от этих разговоров… но Ибрагим не позволил ей. — Отпусти! — Кто я для тебя, Хюррем?! — не унимался визирь. Еще ни разу между ними не звучали слова о любви. Их обоих тошнило от одного упоминания этого чувства, что когда-то уже превращало этих властных и расчетливых по своей сути людей в безвольных глупцов. По началу они оба были не готовы расставаться с вновь обретенным контролем над собой, а потому все эти месяцы избегали нелепых разговоров, всецело отдаваясь лишь страсти. Но сейчас он хотел услышать от нее признание. Наблюдая, с какой нежностью она смотрит на него, ощущая ее мягкие прикосновения на своей коже, чувствуя, как все ее естество тянется к нему, стоит ему лишь сделать шаг навстречу, визирь точно знал, что чувства уже связали их, осталось лишь признать это. — Ты Великий визирь империи! — но Хюррем не желала поддаваться. — И это все? — тихо проговорил он, но в ответ получил лишь молчание в подтверждение прежних слов, — это все?! — раздался его устрашающий возглас, заставивший Хюррем вздрогнуть от звука его голоса, пока глаза визиря превращались в черные угли. А уже в следующее мгновение Ибрагим сомкнул руки вокруг ее тела, не позволяя шевелиться, и оттащил к постели. Бросив женщину на подушки, он тотчас навалился сверху. — Ибрагим, — растерянно произнесла она, уперевшись в грудь мужчины в попытке оттолкнуть, но визирь схватил её руки и заломил их над головой султанши, — Ибрагим, прекрати! — уже громче воскликнула госпожа, извиваясь под ним и тщетно пытаясь высвободиться от цепких объятий. — Ты моя, Хюррем! А я твой! — кричал он, теряя терпение и рассудок. Он устал от ее бесконечного упорства во всем. Устал бороться с ней день за днем по любому вопросу. Она уже давно позволила ему овладеть собой, но в каждой спорной ситуации отталкивала от себя, в то время как ему хотелось увидеть ее мягкой и податливой, или чтобы она хотя бы попыталась выслушать его доводы. Но Хюррем всегда упорно твердила свое, даже если это выходило за рамки здравого смысла. Даже сейчас, когда ее тело было готово сдаться ему, разумом она противилась этому и уворачивалась от его попыток поймать ее губы, которые жаждали его поцелуя. Чувствуя ее дрожащее тело под собой и смотря в горящие бешенством глаза, он в который раз не мог понять, что движет этой женщиной. И его это злило. Чтобы наконец прекратить сопротивление Хюррем, Ибрагим схватил госпожу за подбородок, лишая возможности отвернуться, и впился в губы. Это не было похоже на их прежние поцелуи. Его губы грубо терзали её, пальцы давили на подбородок, на что Хюррем только больше брыкалась под ним, раззадоривая его доказать свою власть над ней. Разорвав лиф платья, он прикоснулся к ее затвердевшим соскам, что уже отозвались пусть на грубые, но знакомые ласки его рук, и скользнул ладонями по тонкой талии и гладким бёдрам султанши, скрытых под шелком. Хюррем тут же заёрзала и ударила визиря кулаками по широкой груди, прижатая его телом к простыням и ощущая в висках бешеный стук своего сердца. Она неотрывно глядела на него снизу вверх, дрожа от смеси бешенства и возбуждения. Султанша всегда охотно отвечала на его ласки, позволяя исследовать своё тело. И сейчас ей с огромным трудом удавалось сдерживать себя. Но она не хотела сдаваться под его напором и становиться слабой рядом с ним. Когда-то она уже доверилась мужчине, и эта ошибка чуть не стоила ей жизни… пока между ними полыхала лишь страсть, она чувствовала себя в безопасности, но сейчас Ибрагим требовал от нее большего. Своими прикосновениями он пытался доказать, что она подвластная ему целиком и полностью, и она действительно чувствовала, как тело предает ее. Это сознание вызвало тревожное замешательство, отразившись в ее взгляде. Увидев его, Ибрагим мягко прикоснулся к ее опухшим губам, чтобы показать, что просто хочет получить от нее правдивый ответ. На этот раз она ответила на поцелуй. Добившись хотя бы этого, Ибрагим опустился к женской груди. Его рука, что удерживала госпожу за запястья, скользнула ко второй груди, сжимая ее пальцами. Хюррем запрокинула голову и, уже не сдерживаясь, застонала, когда он прикусил её сосок. Наконец услышав отклик от своей любовницы, Ибрагим оторвался от ее груди и сел на бёдра Хюррем, стянув остатки одежды и с себя, и с нее, и раздвинул напряжённые ноги султанши, не ощутив прежнего сопротивления. Почувствовав его внутри себя, Хюррем закричала, освобождаясь от нервного напряжения, а Ибрагим начал медленно двигаться в ней, мягко скользя бёдрами, то выходя, то погружаясь обратно в ее разгоряченное влажное лоно. Он покрывал ее шею поцелуями, наматывал рыжие локоны на руку и сжимал упругую грудь ладонью, в то время как она обняла его шею и плечи руками и со всей силы прижала к себе взмокшее тело. То мягко, то жёстко вбиваясь в нее, Ибрагим чувствовал, как обвитые вокруг его шеи женские руки с яростью впиваются в кожу и сжимают его волосы от вырвавшегося наружу желания. Стоны и шлепки от ударов кожи по коже окончательно затуманили разум визиря, заставляя его ускорять темп. А почувствовав приближение конца, он начал двигаться еще быстрее и жёстче, вынуждая Хюррем вскрикивать каждый раз, когда он изо всех сил входил в неё. Перед глазами заиграли яркие вспышки, и Ибрагим впился в губы Хюррем, не позволяя ей отдышаться. Последний толчок — и он вновь входит до упора и замирает, изливаясь в нее. Почувствовав это, Хюррем выдохнула, распахнула глаза и посмотрела на него, пребывая в полном замешательстве. Ибрагим никогда не был с ней таким. У них была ни одна страстная ночь, и он всегда был с ней нежен и откликался на все ее движения. Но сегодня в визиря будто вселился взбешенный дикий зверь. Потихоньку приходя в себя, Ибрагим оглядел смятую простынь, осознавая ту ярость, с которой он накинулся на Хюррем, разрывая в клочья ее платье, задирая ее ноги, оставляя синяки на запястьях и проникая в нее жестко и глубоко. Выйдя из тела султанши, он понял, что натворил, и боялся прямо взглянуть ей в глаза, в то время как Хюррем продолжала молчать, серьезно и внимательно оглядывая его лицо. Не наблюдая с ее стороны никакой реакции на свои действия, Ибрагим отодвинулся от нагого женского тела и, ссутулившись, сел на край кровати спиной к султанше, чтобы собраться с мыслями. — Прости меня, — обреченно произнес визирь, ожидая, что она обрушится на него с проклятиями и уже никогда не позволит подойти к себе. Уловив движения за своей спиной, он ждал, что она накинется на него с кулаками и готовился снести все заслуженные удары. Но вместо этого почувствовал, как ее руки нежно сжали его плечи, а губы прикоснулись к спине. — Кажется, все вокруг знают о наших отношениях больше нас самих... — прошептала она и уткнулась лицом в шею мужчины, обвив ее руками. — Я позаботился о том, чтобы слухи не вышли за пределы дворца. Сюмбюль следит за порядком. — Поэтому он стал тебе служить? и… Афифе Хатун…? — Да. — Почему не сказал мне? — Боялся, что ты оставишь меня. Казнил два десятка рабов, чтобы просто не потерять тебя, и еще осуждал твои поступки, — из его горла вырвался истерический смешок, пока он тер пальцами переносицу, — Хюррем, я… — Тссс…. — скользнув грудью по его спине и плечу, Хюррем оказалась на коленях визиря, и теперь их лица разделяло лишь крохотное расстояние, — моя очередь исцелять тебя, — произнесла женщина и прижалась щекой к его щеке, позволив ему зарыться носом в ее рыжие волосы. Неизвестно, сколько они просидели так, прижавшись друг другу… находясь в объятиях того единственного человека, что был готов принять тебя любым, лишь бы только быть рядом. Первым от забытья очнулся Ибрагим. — Я уеду на несколько дней повидаться с детьми перед отъездом, — прошептал он скорее самому себе, чтобы набраться решимости оторваться от Хюррем. Это фраза напомнила султанше об идее, что недавно пришла в ее голову. — Не хочешь привезти их сюда? — Им будет одиноко во дворце. Там за ними присматривает Бейхан Султан, а на ипподроме они будут совсем одни, — ответил визирь, не подозревая, что она имеет в виду совсем не его столичный дворец. — Они бы могли пожить в Топкапы до твоего возвращения. Я позабочусь о них, — осторожно произнесла Хюррем, совершенно не представляя, чего ожидать от него на такое предложение. Полгода назад она сама выслала его детей вместе с матерью с глаз подальше, боясь, что они будут мешать ей. Но теперь все было иначе… они были частичкой Ибрагима, и ей хотелось, чтобы они были рядом, и иметь возможность получше узнать их. Но та самая неопределенность в их отношениях мешала Хюррем заговорить об этом, а сам визирь даже не задумывался о такой возможности, решив, что им лучше пожить с тетей до окончания по крайней мере предстоящего похода, поскольку он сам практически все время проводил в Топкапы и не мог уделять детям достаточно времени. Но, услышав ее предложение, он без колебаний принял решение, потому как знал, что Хюррем позаботиться о них лучше кого бы то ни было. Возник лишь один щекотливый вопрос… что уже вызывал у него сильное смятение и злость, когда они обсуждали его с Хатидже. — И Эсманур? — произнес он, а его сердце замерло. — Разумеется, — ответила она, не задумываясь, ведь для нее его дети были абсолютно равны. Получив желанный ответ, Ибрагим выдохнул и крепче обнял свою рыжеволосую и такую переменчивую госпожу, что в один момент могла обернуться бурей, что сносит все на своем пути, а затем превратиться в легкий освежающий морской бриз, что помогает обрести душевное умиротворение. — Хорошо, — согласился Ибрагим и, пользуясь ее спокойствием, решил закончить их прерванный разговор, — я не стану настаивать, чтобы ты выпустила Ташлыджалы. Но подумай, какую боль ты причинишь Михримах его смертью…. Что если она любит его… Хюррем вмиг напряглась и отодвинулась от мужчины, заставляя его жалеть об окончании момента их близости. — О чем ты говоришь… Ей всего 14! — эмоционально, но уже не так порывисто воскликнула султанша. — Все ее тетушки вышли замуж примерно в этом возрасте… Твоя дочь уже не ребенок, Хюррем. — А если он обидит ее?! Если он замышляет что-то?! — Я ручаюсь за него, Хюррем. Поговори с ней. Мы долгое время будем в походе, это возможность для них проверить свои чувства. Если за это время они не пройдут, пообещай, что подумаешь об их возможном союзе, — глубоко вздохнув, Хюррем сдалась ему. В конце концов все действительно может разрешиться само собой, а убив его сейчас, Валиде Султан может потерять дочь. — Выпусти его, но чтобы он немедленно убрался отсюда, — только и ответила она.

***

Вновь спустившись в подземелье за Ташлыджалы, визирь вошел в его камеру с загадочным выражением лица. Хотя он действительно не сомневался в его верности, поскольку бей совершенно не умел скрывать свои эмоции и был для него открытой книгой, все же иногда нужно проверять людей. Только завидев фигуру визиря, мужчина тут же вскочил на ноги и покорно склонился перед ним, не смея вымолвить ни слова. — И давно вы встречаетесь с Михримах Султан? — бесстрастно произнес визирь, наблюдая за действиями воина. — Простите, Паша, я не хотел… — запинаясь, стал бормотать Ташлыджалы, жалея, что подвел человека, который спас его от смерти. — Давно? — уже тверже спросил визирь, прерывая поток его слов. — Больше 5 месяцев… Мы иногда гуляли в саду и обсуждали стихи. Госпожа любит поэзию… — отвечал он, все также не поднимая головы. — Я понял, — вновь прервал его визирь, — ты понимаешь, что тебя ждет за ваши невинные прогулки? — Да, Паша, я готов понести любое наказание, главное, чтобы госпожа не пострадала, — уверенно произнес бей подняв глаза на визиря, что были полны мольбы. — Ей ничего не угрожает Ташлыджалы, она сестра Падишаха мира, а вот ты лишишься головы, — огласил его приговор визирь, не отрывая от него серьезного пристального взгляда. — Я готов, — ни в его голосе, ни во взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Если бы пришлось пойти на смерть, только чтобы хотя бы раз заглянуть в голубые очи луноликой султанши, мужчина пошел бы на это. Но он ценой своей жизни получил возможность несколько месяцев любоваться ее прекрасным лицом, мягким голосом, очаровательной улыбкой, все это время осознавая, чем он рискует, и теперь был полностью готов оплатить свои долги. Получив желаемую реакцию, Ибрагим решил, что можно прекращать его мучить и закончить это представление. — Если быть точнее, лишился бы, но Валиде Султан помиловала тебя. Сегодня же уезжай в военный лагерь и ни в коем случае не попадайся ей на глаза. Я прибуду через неделю. Только теперь на лице Ташлыджалы отразился весь спектр эмоций от удивления до радости. Зная о прежних решениях Хюррем Султан, он был абсолютно уверен в своей участи и к приходу Паши успел смириться с ней. С трудом взяв себя в руки, чтобы не нарушать приличий, он вновь склонился перед визирем. — Будет исполнено, Паша, — промолвил бей как ни в чем не бывало и, немного замешкавшись, решился на просьбу, — Ибрагим Паша, я знаю, насколько это непозволительно, но я должен был сегодня передать госпоже подарок. Если Валиде Султан позволит, я бы хотел, чтобы он попал в руки той, кому предназначался, — тихо проговорил он, протягивая визирю один из кулонов в виде полумесяца.