Кобельеро и Кот

В коридоре шумно. Он продирается к выходу, минуя охранника, которому по привычке кивает на прощание. Морозный уличный воздух заполняет лёгкие на раз. Он чуть ёжится, одновременно застегивая пуховик и нашаривая в сумке курилку, к которой тут же присасывается. Грейпфрут, самая несладкая и самая непахучая, чтобы можно было списать на одеколон. За руку хватают прямо у выхода. Он оборачивается и, вмиг узнав, улыбается во все тридцать два. — Чего не прощаешься? — Прости, не видел тебя в конце пары, — извиняюще улыбается, пожав руку знакомой. — Давай, Линочка, до завтра. Не забудь про курсовую! К воротам идёт неохотно. За три с половиной минуты, которые он тащится от дверей универа до ворот, он должен хорошенько накуриться. Пока есть возможность. Конечно, впрок не накуришься, но… Никак больше не получается. Он обещает бросить уже почти полгода. Обещает. Ну, и делает вид, что бросил. Отказаться от любимой курилки не получается, хотя он упорно заставляет себя это сделать. Заставляет, зная, что ему это не нравится. Благо, что у него нюх слабоват. За воротами, у их деревца, стоит знакомая тачка. Он шустренько прячет курилку, в который раз вздыхая насчет того, что самолично отказался от любимой клубнички, и запрыгивает на пассажирское. Всегда паркуется здесь, всегда, конкретно положив болт на то, что их отношения как бы запрещены, как бы должны держаться в секрете. И — что странно — за почти полгода еще никто рот насчёт этих самых отношений не открыл. Хотя кошачьим всегда делали уступки… Ну, натуры любвеобильные. — Привет, — улыбается, чмокнув идеально-морозное лицо, предварительно чуть приподняв кончиками пальцев чужие очки. — Как день? Он всё ещё держит очки, заглядывая в голубые-голубые глаза со считанных миллиметров. Он морщится, пытаясь вернуть аксессуар на место. Он не любит терять часть восприятия, не любит, когда что-то идёт вразрез с планами. Костя видит: день у него был хреновенький. — Пар у меня с тобой сегодня не было, но… — Да, Кость, и хорошо, что не было, — резко обрывают его, всё-таки отвоевав очки. — Я объявил, что возьму мартовский отпуск, и декан тут же решил, что перед этим должен хорошенько завалить меня сверхурочными. Хмурится, трёт переносицу, разглаживая собственную морщинку. А Костик с интересом наблюдает за мимикой. — Значит?.. — Да. В ближайшем будущем буду задерживаться. — Хорошо, — Костя вздыхает, возвращаясь на свое кресло, и под надзирательным взглядом пристегивает ремень. — Придётся немного подкорректировать планы. Скинешь мне свое новое расписание? — Скину, конечно. Как только сам узнаю. Тщательно протирает очки и только тогда заводит машину. Чуть позже настраивает радио, включая любимую волну с любимым джазом. Костя скучающе палит в окно, потому что даже поговорить не особо вариант. Он не любит, когда что-то отвлекает за рулём. А Костю уже тошнит от ранее казавшегося прикольным джаза. Мутит просто. Да только признаваться в этом не хочется. Двадцать две минуты тридцать секунд занимает ежедневный путь от универа до его квартиры со скоростью до шестидесяти километров в час по городу. Код от домофона — 3973. Два лифта, один из которых всегда опаздывает на две с лишним секунды. Он не любит опоздания, но принципиально выбирает опаздывающий лифт, потому что едет на две с лишним секунды дольше. Медленней — лучше. Есть время рассмотреть кабину и не выявить никаких нарушений. Костя кладёт голову на чужое плечо, когда они заходят в эту самую кабину. По макушке тут же пролетают пальцы, заботливо поправив прядь модно подстриженной чёлки. Триста девятая квартира, четырнадцатый этаж. Верхний замок щёлкает один раз, нижний — два. Костя тщательно вытирает подошвы о коврик и, развязав шнуровку на ботинках, аккуратно ставит их на выделенное для него место на обувной полке. Ботинки. Кто бы ему сказал да хоть полгода назад, что у него будут ботинки, а не потрепанные кеды на любое время года. — Ты обедал? Костя злостно уклоняется от выплаты налогов и от обедов. Всё это скрытно, понятное дело. Налоги пока платить не за что, а вот с обедами история другая. Не самая радужная, если честно. Благо, что он обедает в университетской столовке. Отдельно. — Конечно. Он кивает и уходит в душ. Костя располагается в гостиной на диване. Прикрывает глаза, откинув голову на спинку, и думает насчёт марта. Март, блин. Зачем боги послали бедным неразумным кошачьим ещё и март? Мало того что пустая трата времени, так ещё и страшное время. Безумный, неконтролируемый, непредсказуемый. Раньше ему нравился март. Нравилось, что он может спокойно посвятить пару недель своим потайным желаниям. Сейчас из потайных желаний самое топовое занимает курилка. У них, вроде, любовь, и он не жалуется. Нормальная любовь. Нормальные человеческие отношения. Здоровые. Больше и не надо ничего. У них хороший секс и он вполне себе регулярный, но… ему мало. Это возраст, наверное, такой дурацкий. По-любому возраст. Это единственное, что не удалось побороть. Потому что он как подросток по ночам пользуется резиновым другом, упорно служащим ему уже не первый и даже не второй год. Откуда этот «друг» у него взялся, думать себе запрещает. Какая, в принципе, разница… Много-много секретов. Это единственный минус, но в этом тоже виноват он. У него ж секреты. Его б инсульт хватил, если б узнал. Костя прячет курилку за пояс брюк и, снова чмокнув вышедшего из душа любовника, идёт следующим. В ванной он толком не моется, больше курит. Вытяжка тому в помощь. — Ты помнишь, что у тебя завтра проверка курсовой? — Помню, — Костя слегка улыбается, усевшись на чужие колени. — А ты помнишь, что мне сегодня нужно домой пораньше? — Конечно, ты же писал мне сегодня. — Во-от. Потом у тебя сверхурочные, времени опять будет мало, поэтому, может?.. Костя уже дышит в чужой рот и, увидев в ледяных глазах одобрение, уверенно целует мягкие ухоженные губы. Такие же как у него сейчас. Сейчас Костя мажет их бальзамом, а не обкусывает, чтобы не пересыхали. Одного поцелуя хватает, следующий приходится на подбородок, а ещё один — на шею. Костя вынуждает любовника запрокинуть голову для большего доступа, но тот неожиданно останавливает так и не начавшуюся толком прелюдию. — Ты презервативы купил, как я тебя просил? Костя понимает, что это провал. Полный. Молчит лишние секунды, придумывая отмазку, но ничего не выходит. Забыл он про эти гребаные презервативы. А он будет не рад такому ответу, он опять будет ворчать, что Костя дурак, потому что опять не завёл ежедневник, в котором до́лжно отмечать все дела. Его спасает звонок. Его мобильник разрывается трелью, и по одной лишь мелодии он понимает, что звонит матушка. — Да? — едва ли не выпрыгивая из штанов от счастья, отвечает Костик. — Слушай, Кость, задержись ещё хотя бы на… — Что? Сестрёнке срочно нужны памперсы? — Кость, послушай меня… — Конечно, мамуль, я буду через… — он бросает взгляд на любовника, который, сверившись с навигатором, шепчет короткое «двадцать», — примерно через двадцать минут. — Костя! — Всё, люблю. Пока-пока. Конечно, домой его тоже отвозят. Он останавливает у аптеки, чтобы Костя купил малышке подгузники. Костя заходит в аптеку один и, помимо всего, берет гребаные презервативы. Нет, презервативы-то, в целом, нормальные, и его задница с ними чувствует себя намного лучше после каждого секса, но… Он без них не трахается. Совсем. У его дома они оба выходят. Попрощаться, помиловаться чуть-чуть. Он облокачивается о пассажирскую дверь спиной и смотрит на него с улыбкой. Костя и сам улыбается, обнимает его, целует, шепча нежности. Мама в декрете, отец на работе, поэтому бояться ему нечего. Бояться, что их кто-то увидит не стоит. Мама всё понимает. — Я позвоню тебе сегодня вечером, ещё раз напомню про курсовую, — произносит негромко, практически выдыхая в его рот. — Завтра за тобой заехать с утра не смогу, поедешь на такси, ладно? Костя угукает, утыкаясь лицом в крепкую грудь, на макушку ложится чужой подбородок и так и лежит, пока они просто наслаждаются тишиной пару минут. — Это к вам? — М? Костя нехотя отстраняется, чтобы понять, о чем он говорит. Он указывает кивком на паркующуюся на обочине напротив машину. — Не думаю. Только если мамина подружка какая-нибудь. Она меня не предупреждала. Да и для подружки машина слишком… не женская. — Да там мужик, вроде, какой-то сидит. Не вижу толком: всё, кроме лобового, под тонировкой. — Ну, тем более. Значит к соседям, у них там дочка пятнадцатилетняя, к ней постоянно хахали таскаются, — Костя вздыхает, окончательно отлепляясь от любовника. — Ладно, пора мне, сестренка ждать не станет. Завтра… — После второй пары у меня в лаборантской поболтаем. — Хорошо. Тогда до завтра, Нор, — улыбается, прежде чем податься вперед и, начав лёгкими дразнящими поцелуйчиками, перевести всё в глубокий французский. Прямо посреди поцелуя он и отскакивает как ошпаренный, будто больно сделали. Бегло озирается по сторонам, пытаясь понять, показалось ли. Но ничего. Никого. — Ты чего, Кость? Всё хорошо? — обеспокоенно хмурится Нор, мягко схватив его за плечо. — Да, я… Показалось, что волчарой потянуло. Испугался, что отчим пораньше приехал, но… Взгляд наконец останавливается. На той самой тонированной машине, где теперь приоткрыто водительское стекло, из которого явно курят. Сердце ещё бьётся, вроде. Только слабость. Всё тело мгновенно становится ватным, и весь он мгновенно покрывается холодным потом. — Кость… Глаза в глаза. С лёгким прищуром наблюдает за ним. — Я пойду, Нор. Правда, мама там, наверное, уже заждалась, — мямлит что-то и, наконец сумев оторвать взгляд, быстренько шарится в сумке, чтобы впоследствии впихнуть любовнику пачку презервативов. — Пусть у тебя будут, не дай бог сестренка как-то доберётся. — Хорошо, Кость. До завтра. Костя торопливо кивает и делано спокойно плетется к дому. Нос забивает напрочь. В восприятии остается только один запах. В дом он заходит с глазами по пять копеек. Ещё ничего не понимает. Совсем. Мама выглядывает из кухни и громко цокает. — Ну, вот он, явился! Ей-богу, когда нужен, пропадаешь хрен знает где, а когда не нужен!.. — ма машет в его сторону рукой, мол, и так всё с тобой понятно. — Раз уж всё-таки пришёл, посиди с Лией. Я быстренько в магазин съезжу, куплю что-нибудь к чаю. Брат твой должен скоро приехать. Он на автомате угукает, присаживаясь на диван. Пустые глаза смотрят куда-то в стену. — Если хочешь, посидишь в комнате, я скажу ему, что ты ещё на учёбе. И не смей проболтаться отцу, слышишь? Костя снова утвердительно мычит и чуть трезвеет только от хлопка входной двери. В доме он остался один, лишь малышка Лия мирно сопит в кроватке за стеной. Благо, что с Лиечкой особой мороки нет: если проснётся, он услышит. Делает глубокий вдох, выдох и медленно плетется к себе, по пути скидывая верхнюю одежду. Ну, и фиг с ним. Бывший и бывший. У него теперь Нор, роскошный снежный барс. У них март накануне, у них скоро квартира совместная будет и досуг — тоже. Нор его понимает, Нор его не обижает и Нор его любит. Он его, Нора, тоже любит. Они и не ссорятся даже, не кричат друг на друга, хотя ранее ему постоянно доказывали, что по характеру он истеричка, крикливая сволочь и прожить без ссор не может и дня. Оказалось, что дело не в нем, не в Косте. Оказалось, что жить можно в кайф. Бывший и бывший. Не сложилось просто. Забылось. Год уже почти прошёл. Ни грамма былых чувств не осталось, никакой обиды, он просто удивился. Удивился, потому что старшего брата с тех пор не видел и не слышал про него вообще. Отчим довольно быстро отрёкся от собственного сына. Оказалось, что не отреклась одна мать. А брат-то даже Лиечку ещё не видел… Наверное, на неё посмотреть и приехал, на их обожаемую красоточку-малышку. А ему-то что? Посочувствовать брату должен, посодействовать. Они оба виноваты в случившемся, а брат его даже защитил. Брат ему очень сильно помог. Да, всё так и есть. И переживать не о чем, поблагодарить надо, улыбнуться и сказать что-то типа «проехали». Сделать вид, что и не было ничего. Первая любовь всегда неудачная. Они оба это знают. Он слышит стук в дверь и с тяжким вздохом идёт открывать. Даже переодеться не успел — так и стоит в одних расстегнутых брюках. Он понимает, что это брат, но уже не видит ничего страшного. Забылось ведь. Они взрослые ведь, не малолетки. — Привет, — чуть улыбается, но в глазах и тени улыбки нет. — Привет, — ему кажется, что он открывает рот и говорит это, но на деле лишь стоит и смотрит прямо перед глазами, куда-то на собачку куртки, может. Выше взгляд не поднять, ниже не опустить и с места не сдвинуться. Не получается. Нормально думать тоже не получается. Он пытается заставить себя сделать хоть что-нибудь, но не выходит, как бы ни старался. Не может. Брат тоже ничего не говорит. Смотрит на него и всё. Минуту или две они продолжают стоять у порога. — Может, пропустишь всё-таки? Или грязным гомикам вход в этот дом воспрещён? — брови насмешливо вздергивает, пошутить пытается. Ни хера. Ни хера не смешно. Как минимум потому что один грязный гомик не далее чем пятнадцать минут назад прекрасно видел, как другой грязный гомик, который типа не гомик, лизался с третьим гомиком. Во веселуха-то. Обхохочешься. — Ну, проходи. Пропускает. Откуда-то силы берутся открыть рот и ровным шагом уйти на кухню. Чайник ставит, кофе достаёт. Это любимому Нору он самолично мелет зерна, а потом варит дорогущий нерастворимый кофе в турке. На деле Костя всё та же ленивая тварь, преспокойно травящаяся порошковой дрянью из банки. Люди не меняются. — Покажешь малышку? — спрашивает осторожно, трепетно даже. Он понимает. Всё понимает. Вся семья трясётся перед драгоценной Лиечкой и уж если он не исключение, то братишка тем более. Сестренка же. Любимая уже просто за то, что есть. Кивает, разливает кипяток по кружкам и, оставив остывать, идёт в святую святых, в детскую. Брат послушно тащится за ним, а, как видит малышку, сладко сопящую в белой колыбельке, от мира отключается окончательно. Это происходит незаметно. Они оба заворожены спящим ангелочком и стоят так довольно долго. Потом брат потихоньку задаёт вопросы насчёт неё, и они быстро разговариваются. Будто и не было ничего. Понимают это, только когда малышка вдруг особо громко вздыхает во сне, и их словно обухом по голове. Выходят в неприятной тишине и в той же тишине плетутся обратно до кухни. Он идёт впереди и рад, что не видит лица… брата. Кофе давно остыл, но это не мешает цедить крохотные глотки и убивать себя изнутри. Потому что ничего спокойного. Ничего не забылось. Костя вздыхает, поднимаясь с места под предлогом того, чтобы поставить кружку в мойку. Тишина давит. — Мама что-то задерживается. Наверное… Так получается. Случайно. Он оборачивается и сталкивается лицом к лицу с братом, которому приспичило тоже убрать кружку. Слишком близко. Считанные миллиметры между кожей. И снова глаза в глаза, черт возьми… Кто бы знал, что он когда-то будет настолько ненавидеть эти глаза… Недонесенная чашка бьётся, плеская на ноги холодной жижи, а в пояснице, которую вбили в стол, что-то явно хрустит. Скрюченные пальцы царапают чужие предплечья. Губы тонкие, сухие и шершавые, но податливые. Целуют влажно, мокро даже, целуют непривычно. Когда он чувствует, как слюна срывается вниз по подбородку, мозги отключаются окончательно. Он больно тянет за непривычно короткие волосы, кусается, пихается, борется с чужим языком и чужими руками, что только мешаются. Раз — и всё. Как тока разрядом, когда его член грубо сжимают через ткань белья. Он кончить готов. Вот прямо щас, но так не хочет кончать… Это злит. Он толкает упрямого волчару сильнее и наконец добирается до злоебучей ширинки злоебучих джинс, что так часто раньше царапала его задницу. Шустро вытаскивает вполне готовый агрегат и, даже на руку не плюнув, соединяет два ствола вместе. Стоны звучат в унисон. Движения грубые, сухие, злые. Хочется вот именно так. Больше вообще ничего не хочется. Инициативу на половине у него нагло отбирают, отпихивая его руки, и тут же задают свой темп. Костя сжимает зубы и жмурится до белых точек перед глазами. А, когда чужие мозолистые пальцы, зажимают обе головки в тиски, даже крик не успевает подавить. Его изламывает и толкает из крайности в крайность, трясёт, потому что эта сволочь ещё и наполовину закрыла уретру большим пальцем. Специально. Безусловно, специально. Рэй кончает тоже. Почти сразу. Стонет также ему за ухом и наваливается сверху, окончательно вдавив его позвоночник в столешницу. Обветренные губы бесконтрольно шарятся по коже, выцеловывая шею, линию подбородка и чувствительные местечки за кошачьими ушами. Трогательное мурлыканье пробивается само вместе с тихим довольным мычанием распаленного кота. Он натурально ластится, забыв обо всем, и наконец ловит чужие губы. Шершавый язык с удовольствием обчесывает нёбо, а ловкий хвостик уже давно и прочно обвит вокруг братского бедра. На хвостик и нападают ловкие пальцы, на самое его основание, чешут его против шерсти и мягко массируют косточки. Его будто после разряда ебашит, вздрагивает от каждого движения и лишь сильнее ужесточает напор на ужасно не такие, ужасно неухоженные губы. Волчара с шипением отдирает его от себя, только когда он расчесывает языком эти самые губы до крови. Стирает кровь тыльной стороной ладони и приличным толчком в грудь валит его спиной на столешницу, тут же зажимая обе руки над головой. Смотрит на него уже осознанней, но с вменяемостью всё это всё еще имеет мало общего. — Ох, как поплыл-то, — ухмыляется самодовольно, чуть придушив нежную шейку. — Небось с ним в воротничках трахаетесь? Можешь не отвечать. И так вижу, что да. Костя любит грязный секс. Чтобы все потные, в сперме, в слюнях. Разные случаи бывали. Один раз брат случайно чуть-чуть написил ему в рот, когда он отсасывал, иногда он сам мог яркости оргазма чуток… не тем кончить. Сотни раз вылизывал грязный, немытый член и целовался после рвоты или с утра, когда во рту будто нассано. Братец не всегда считал нужным мыться, а Костя как-то и не против был… Костя любит без презерватива, Костя любит чувствовать партнёра полностью и грубый спонтанный секс тоже любит. Он много чего любит… неправильного. И обо всем этом «неправильном», что, как ему казалось, он уже запихнул куда подальше, знает лишь один волчара. В заднице самозабвенно шарятся чуть смоченные слюной пальцы, и это так сильно штырит, что постыдные хныканья сдержать не получается. От стенок обласкиваемого кишечника расходится низковольтный ток. Не было такого. Ни с кем у него такого не было. Рэй дёргается первым — слух у старшего братца немногим лучше — дергается и шустро застегивает собственную ширинку. Вслед за ним подрывается и Костя, мгновенно удирая к себе, переодеться. Хлопает входная дверь, мама заливается восторгами, расхваливая пасынка… А потом вдруг говорит что-то и в доме повисает идеальная тишина. Костя выскакивает тут же. Мать скептически хмыкает, потянув чутким носом. — Я не хочу лезть в вашу личную жизнь, но… — Ты о чем, мамуль? — нервно выдавливает Костик, надеясь на что угодно. — О чем, сынок? О том, что от вас за километр пасёт друг другом. А меня и не было-то всего минут тридцать… Удивительно. Так вот, я не хочу к вам лезть, но если вас до сих пор обуревают такие яркие чувства, то, может, перенесем семейный обед? Я могу сходить прогуляться с Лиечкой, а вы хорошенько всё между собой обсудите. Отобедаем в другой день. — Нет, — в один голос произносят оба сыночка. Ма долго глядит на них, но ничего не говорит. Нет. Им не о чем разговаривать. Это была слабость, по старой памяти. Ему не стыдно. И довольно стыдно перед собой именно за то, что не стыдно. Не стыдно перед Нором и в глаза ему смотреть нормально, не тяжело. Будто и не было ни хера. Будто не отдрачивал вчера другому мужику. Будто и не копошился в его заднице этот самый мужик. А Нор знает, что он блядь. Самая натуральная. Нор его таким взял, грязным и попользованным всеми, кем только можно. Правда, при условии, что больше такого не будет. А у него и не было типа ничего. Это и на измену особо не тянет. Родной же человек, не абы кто, а брат. Да и секса ведь не было? Не было, не успели дойти. Петтинг Костик за секс не воспринимает. Всё хорошо. У Нора слабоватый нюх, да и Костик, не будь дураком, отскоблил себя вчера до дыр, лишь бы отчим не дай боже не учуял на нем отголоски того самого брата. Всё хорошо. Костик любит своего барса, правда. — Помощник профессора, — практически мурлычет студент, просовывая светлую макушку в приоткрытый дверной проем. Помощник профессора один, бедняга, бумагами закопанный. Поднимает на него глаза из-под очков и чуть улыбается, приглашающе кивая. Костик проскальзывает внутрь тесной лаборантской, щёлкнув замком на двери, и тут же льнет к широкой спине грудью, уложив острый подбородок на чужое плечо. — Я видел твоё расписание, — печально бормочет кошак, глядя на любовника грустными глазами. — Закопаться можно. — Можно и закопаться, — добродушно смеётся Нор, погладив его глупенькую головушку, — но это временная мера. До отпуска меньше месяца, поэтому… Потерплю. — А я уже по тебе скучаю. У нас и так времени друг на друга немного было, а теперь вообще не будет. Костя шумно сопит, шарясь холодными ладонями по чужому торсу. Без подтекста, просто так. Без подтекста, потому что Нор скорее совсем перестанет с ним трахаться, чем рискнет хоть раз сделать это в публичном месте. — Каждый день минимум по четыре часа вместе — это мало? — Мало. — Ну, не расстраивайся, Кость. Бывает так. — А что я буду делать, когда мне крышу начнёт рвать? А через пару недель уже начне-е-ет, — откровенно ноет, просто чтобы ещё раз погладили, и гладят, конечно. — Возьмёшь справочку и отсидишься дома. Лучше у меня дома. Так я буду приезжать с работы и сразу делать тебе лучше, м? Костенька угукает, прикусив язычок. Ага, отсидится он. Ну конечно отсидится! Его и без марта штырит так, что он абсолютно готов переспать с первым встречным, когда прижмет, а уж в гон!.. Отсидится, бля… В этот раз, кажется, всё-таки придётся слёзно просить матушку, чтобы запирала его в клетке. Иначе Нор его потеряет на весь март. Реально. Костя как съебется к течным кошечкам и сумасшедшим котикам в первый день, так и не вернётся до того, как гон окончательно спадёт. — А ты как будешь? На тебя март не сильно действует? — Несильно. И из-за вида, и из-за слабого обоняния. Обоняние, блядь, у него слабое! Ебанёс-ся! Костю и со сломанным матушкой носом гон ебёт ого-го. — Везёт же людям, а… — бормочет Костик и на вопросительно мычание любовника лишь отмахивается. Всё равно ведь не поймёт. Костик заходит домой и на несколько долгих секунд выпадает из реальности. Бах — и всё! В головушке сотнями кадров проносится, как и куда он сейчас рванет, вырисовывая своеобразный навигатор по чёртовому запаху. Как псина Павлова. Привычкой всё это. — Кость, это ты?! — кричит ма из кухни. — Да! — кричит он в ответ. — А чего не заходишь?! — Сейчас! Костенька снимает свои ботинки, пальто и шарф и шествует на кухоньку. Понимает всё сразу. На столе красочно разложены всякие-разные умилительно малипусенькие ползунки, шапочки, носочки… — Брат твой сегодня заходил, Лиечке подарков принес, — вдохновленно лепечет матушка, колдуя у плиты. — Я всё пытаюсь поговорить с Володькой, и мы уже… м-м-м… на половине? — На половине чего? — устало спрашивает Костик, плюхнувшись унылой недотраханной задницей на стул. — На половине пути принятия. Ну, знаешь, я его медленно подготавливаю, пытаюсь донести, что сын есть сын, какой бы он ни был… Конечно, Володя злится — упертый, блин, волчара, а! — но со временем всё наладится. — Да ну? Ты реально в это веришь? — Верю. Он его любит, Кость, очень сильно любит. Костя невразумительно мычит, просто чтобы хоть что-нибудь ответить. Его всё ещё прёт. Завтра первое марта и, по идее, его ебашить ещё не должно. Начнёт минимум через неделю. Минимум, поэтому… Не то чтобы действительно март виноват, но думать об этом не хочется. Всё-таки в словах брата, какой бы он ни был, истина была. Костя блядь. По природе. Весь смысл братских слов до него дошёл, только когда брата он лишился. А он всегда так остро на это реагировал… Мол, да, аппетиты у него в этом плане хорошие, но не с каждым же встречным… Оказалось, что с каждым. С каждыми тоже. И по кругу, блядь, и по квадрату, и хер бы его либидо утихомирилось. Хер! Костя, измочаленный и нередко избитый, спокойно перекидывался в полную форму, засыпал, излечивая кошачьей регенерацией всё то, что хорошенько потрепали, и снова лез на члены. Скотинистая блядюга, а. Возвращаться в то состояние панически страшно, и он почему-то думал, что теперь ему это не грозит. У него есть Нор, у них любовь и секс тоже хороший. Нор его якорь… был бы, если бы действительно мог удержать его в любом состоянии. Пока что не получается, но это ведь пока. Потом пообживутся, научатся всему… Костя старается не думать о плохом. Особенно когда это «плохое» маячит перед глазами. Четвёртая. Четвёртая блядская палка. Для их с Нором интимных отношений — рекорд. Ну, Нора с головой устраивает пара палок, если вообще не одна. А тут Костик больше не хочет подстраиваться. Костика ни хуя не устраивает! Нор как бы выдерживает его напор до поры до времени, а после четвёртой буквально отпихивает от себя жадного котяру, на дрожащих ногах плетясь в душ. Костя с чуток остуженной головой лишь хмыкает. По-хорошему ноги должны дрожать у него. У брата, вон, жопу судорогами сводило, потому что забивало мышцы нахрен. И ничего! Перетерпит, сквозь зубы матеря и себя, и его, Костика, заодно, и опять попрёт вытрахивать из него весь дух, по-новой забивая мышцы вечно напряженных бёдер и ягодиц. Более ебливую сволочь, чем он сам, Костя знает только одну. И это так обидно! Ужасно обидно, что та самая сволочь более разборчива в связях, чем он! Потому что волчара просто тупеет, ища взглядом свободную дырку, а у Кости от тотального недотраха выключается вообще весь мозг. Он словно сознание теряет, а просыпается в обоссанной подворотне спустя несколько часов… или дней. Грязный, мокрый, избитый, весь в телесных жидкостях самого разного рода и с неизменно изорванной в мочалку задницей. Страшно, если так подумать. Ему и было страшно… первые пару раз. Потом это превратилось в «лайфстайл». Самое страшное, пожалуй, что Костика такой лайфстайл вполне устраивал. Ему мало. Он не чувствует почти ничего. Ну, в том плане, что нет ощущения, будто он кончил уже четыре раза. Нету, блядь! Просто хочется. Ещё не так, чтоб в прямом смысле сходить с ума, но уже так, будто он месяц недоёбанный ходит. Нор осторожно высовывается из ванной, стреляя в него мнительным взглядом. Попутал, бедолага. Косте его немного жаль, любит же всё-таки. Он тяжко вздыхает, мельком опустив глаза до грустного, необласканного Костика-младшего. — Прости, — улыбается извиняющеся, будто ему действительно жаль, — март совсем с ума сводит. Встаёт, в душ шлепает, прихватив сумку, где неизменно лежит телефон и курилка. Курить хочется страшно. Он набирает ванну и разваливается в ней, присосавшись к грейпфрутовой одноразовке. Сразу спокойней становится и мыслей найти сволочь, что может успокоить его безумное тело, тоже становится в разы меньше. Идиллию минуты через две портит звонок. Он думает, что это мать и особо не парится, поднимая трубку. Он ещё не успел отравиться никотином до состояния полной расслабленности. — Кость, — голос у Зака обеспокоенный, уставший — это слышно, — прости, что так звоню, но… Это напрягает. Максимально напрягает даже сам факт звонка. После расставания он и не виделся с Заком. Ну, друг всё-таки не то чтобы его… — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Костя, до дрожи боясь услышать одну вещь. — Вы с ним пересекались? Как обухом по голове. И облегчением, и мукой. Страшного не сказал, но… Костя набирает побольше воздуха в лёгкие и надеется лишь на то, что голос не дрогнет. — Да, было такое. Зак молчит некоторое время. — Прости, Кость, правда. Я до последнего не хотел в это вмешиваться, — вздыхает, подбирая слова. — Он опять… с ума сошёл. Опять, Кость, я… я не знаю, что делать. Я знаю, что сейчас у тебя всё хорошо, всё стабильно, но, пожалуйста… давай встретимся. Мне есть, что тебе рассказать. Костя должен отказаться. Должен, но он не может… и не хочет. Костик неторопливо бредет по знакомым улицам. Улыбается, пожалуй, слишком часто. Нор занят, Нор на работе и очень сильно скучает, по нему скучает. Они перебрасываются незначительными смс-ками, от которых натурально сводит скулы. Костя утопает в романтике, в заботе и нежности этого человека. Выплывать в холодную реальность нет ни малейшего желания. Приходится, правда. Всё не так радужно, как хотелось бы. Он убирает мобильник в карман, начисто игнорируя частую вибрацию, и переступает порог вполне себе знакомого ресторанчика. Новенькая официанточка стреляет в него глазками, невзначай поправив свой необъятный бюст. Костя обворожительно улыбается, отвечая на своеобразное заигрывание. Женщинам он нравится. Нравится его утонченная кошачья грация и развязность. А бармен старый, неизменный уже как пару-тройку лет. К нему и подходит кошак, облокотившись на высокую стойку. — А где начальник? — У себя в кабинете, ожидает Вашего визита. Костя понятливо кивает, бросая «спасибо» напоследок, и шустро взлетает по крутой лесенке под потолок. Дверь, как и всегда, не заперта, но он, как и всегда, ради приличия стучит. Изнутри отзываются натурально заёбанным голосом, и Костя может лишь вздохнуть. Заку, трудолюбивому и одновременно загульному, всегда было тяжело наверстать пропущенное. Сначала пропадает черт знает где днями, а потом на те же дни закапывается в собственном кабинете. — Привет, — устало улыбается мужчина, даже встав, чтобы дружески обнять. — Садись, разговор… нелёгкий. Зак плюхается обратно в кожаное кресло, ставит локти на стол и внимательно оглядывает его, выискивая изменения. — А ты… подрос, что ли. — Да? — недоверчиво щурится кошак, ни разу не заметивший в собственном теле изменений. — Ага. Деловой такой, серьёзный. В ботинках, с шарфиком даже. Помнится мне, в последнюю нашу встречу при точно такой же погоде я видел тебя в дырявых колготках и мини-юбке. Костя слабо улыбается и жмет плечами. Да, смешно. И грустно, потому что нравилось. Тогда нравилось. Тогда была возможность переложить заботу о своей голове на чужую. — Короче, не буду тянуть, — Зак неловко улыбается, взъерошивая залитую гелем шевелюру на затылке. — Он себя губит. Пиздец как губит, Костик. Вроде, поспокойнее стал одно время, а недавно опять началось. Бухает, шляется непойми где и выглядит… плохо. Неуравновешенный, Кость, глаза безумные и поведение такое же, очень… жестокое. Я бы ничего тебе не сказал, честно, но есть какая-то грань, и это она. Я боюсь, что он просто кого-то прикончит. Рано или поздно это произойдёт. Контролировать он себя не может. И никто не может, кроме… — Меня, — убито шепчет кошак, вперившись взглядом в ладный дубовый стол. — Да. Я слышал кое-что… Видел даже, случайно. Тебя, Кость. Не хочу говорить о тебе в таком ключе, но, думаю, ты и сам понимаешь, о чем я. Когда ты был с ним, такого не происходило. Дай бог, твой новый сможет тебя удержать, я надеюсь на это. — Пожалуйста, Зак, — еле-еле давит из себя Костя, поднимая на него больные глаза, — у меня только всё наладилось… — Прости. Прости, Кость, прости, пожалуйста, но я попрошу тебя об одной вещи. Поговори с ним. — О чем? — Тебе лучше знать. Просто… попытайся. Донеси ему, что всё. Донеси, что ты нашёл свое счастье и что он обязательно найдёт… я… я не знаю. Костя долго молчит. Всё думает, стоит ли оно того. Стоит ли тратить целую тучу нервов на это. Стоит ли… Стоит. Он вдруг отчётливо понимает это, когда вспоминает одну вещь. Брат спас его. Спас от гнева отчима, приняв весь удар на себя. Спас, пожертвовав отношениями с семьёй. А Костя не такая уж неблагодарная тварь… — Ладно. Его потряхивает пару дней. Пару дней он пытается решиться. Адрес есть, телефон есть, осталось лишь поднять свою задницу и добраться туда. Дело, скажем так, пустяковое. Пустяковое в сравнение с предстоящей встречей. Слаженный механизм в головушке скрежещет, скрипит, оповещая об опасности. Оповещая, что выйдет из строя окончательно, стоит лишь заприметить на горизонте, лишь учуять чужой организм, чьи микробы давно и основательно поселились под кожей. Это всё физически. Всего лишь физически… Как и с той толпой, пользовавшей его тело. Нор, правда, гуманитарий и такой физики, к величайшему сожалению, не поймёт. И он не понимает. С толпой всё-таки дело обстоит иначе, к толпе обратно не тянет. Но это ведь не так важно, да? Важно лишь то, что Костя ни за какие коврижки не желает возвращаться туда, где его, пустоголового растерянного подростка, вышвыривают во взрослый мир, полный грязных соблазнов. Его, который сопротивляться этим соблазнам не умеет и не научится никогда. К тому, кто сделал это с ним, по-хорошему не приближаться бы вообще. Не знать, не видеть, не упоминать его имя. Нельзя, иначе вязкое безумие снова потихоньку затопит каждую клеточку его грязного тела. — Домой? — устало спрашивает Нор, развалившись на чистых, только смененных простынях. Нор жутко устаёт и мало что хочет по возвращению домой. А Косте требуется от Нора слишком многое. Три не шибко весёленьких палки, валящийся с ног, полуспящий барс и всё. Костенька уходит. — Ага, — улыбается, склоняясь к расслабленному лицу, и нежно целует простым касанием губ по губам. — До завтра. Нор уже не в состоянии отвезти его домой, да и Костя не изверг, Косте не сложно сесть на такси. Косте вообще, честно говоря, не домой. Он вбивает в приложение адрес, понимая, что это даже не город. Это не город — пригород, хоть и близкий. Полчаса без пробок, зато пригород, природа и никаких тебе соседей. Неплохо. Ой неплохо устроился… завистью берет. Потому что Костя город не жалует. Костя любит одиночество и свежий воздух. Всё и всегда у этого волчары лучше. Что за гребаная несправедливость, а? Пока думает об этом, даже как-то расслабляется. Страх перестаёт сковывать стальными цепями, и заместо него вдруг появляется натуральное раздражение. У него, у Кости, из хорошего только Нор да малышка Лия. Это, конечно, уже много, но… Блин! Костя тоже хочет быть эгоистичным! Костя тоже хочет некоторых благ! Из такси вываливается резко и напоследок громко хлопает дверью, перепугав неповинного таксиста. Калитка у этого человека открыта. Ничего, сука, не боится! Еще одна бесячая несправедливость! К замаячившей перед глазами двери вышагивает так, будто имущество пришёл делить. После развода, блядь, нажитое. И всё это жутко злит, ровно потому что, пока он там подыхал, этот спокойно жил припеваючи! И ни хера уже не верится в слова Зака. Ни хера! Симулянт ёбаный! Уж ему ли не знать, насколько лживая эта сволочь! В дверь хочет постучать. Хочет, пока лёгкие вдруг не сжимает страшным удушьем. Костя задыхается. Безуспешно хватает спасительного кислорода, но весь воздух пропитан им. На языке этот запах оседает и ярко отпечатывается в мозгу. Он до боли сжимает член сквозь толстую джинсовую ткань и медленно оседает на пол, съезжая лбом по входной двери. Ни одной мысли в голове. Ни одной. Просто хочется, чтобы это прекратилось. Он молить готов. Кого угодно. Дверь открывается буквально через минуту, не позже. Ещё бы… Ещё бы этот волчара его не учуял… Костя поднимает глаза со злыми стылыми слезами в уголках и шепчет обреченное «я тебя ненавижу». Волчара беспристрастно хмыкает, затаскивая его внутрь за шкварник. — Ненавижу, сволочь, ненавижу! — шипит, чувствуя, как что-то взрывается внутри, отзываясь на всё, связанное с этим волчарой. — Твой чёртов запах, чёртов голос и чертово лицо! Всё ненавижу! И глаза, и характер твой ублюдский, и член — тоже! На большее не хватает. Его изламывает, скручивает внутренности и крошит всего на мелкие части. Безумно. Вот он — его личный ящик пандоры, который не то что открывать!.. Смотреть на него нельзя, близко подходить — тем более! А брат всё смотрит и смотрит, будто пытается убедиться в реальности происходящего. Там, где горячие ладони сжимают его плечи, кожа обуглилась, сгорела и донельзя чувствительно покалывает. То же самое происходит и с щекой, которой касается жар чужого дыхания. — Зачем ты здесь? — хрипит, гуляя не менее безумным, чем всё происходящее, взглядом по его лицу. — Помочь, — с придыханием выдавливает Костик, ибо на шутку всё ни хера не похоже — штырит его так, будто он обкончается прямо сейчас и прямо так, без каких-либо поводов. — Мне не нужна помощь. — Тогда отпусти меня, — устало шепчет забитый собственным телом кот. Чужие глаза останавливаются в ступоре — зрачки замерзают. Не видит его и ничего не видит, кроме собственных ладоней, сжимающихся на его плечах. — Убери ебучие руки, — раздельно произносит Костя, еле набирая сил, чтоб выдавливать из себя слова. — Не смей ко мне прикасаться. Брат его не слышит. Как стоял, так и стоит, опустив голову и сипло дыша через раз. Костя понемногу соображает, что ни у него одного чужие микробы под кожей… — Зачем ты пришёл? — после затяжного молчания снова спрашивает волчара уже скорее риторически. — Зачем, Коть? Посмотреть, как меня ломает? Или, может, ты что-то недовысказал тогда? Или тебе хочется чего-то иного? Нормального траха, а? Вон как корежит-то всего… У меня ты никогда таким голодным не ходил. На ухо приходится звонкая пощечина, отбрасывая безвольную голову вбок. А Рэю плевать. И взгляд, показавшийся исподлобья, не выражает ни капли привычной агрессии. — Не всё в этом мире завязано на трахе, — шипит, дергаясь в не напряженных, но все ещё не отпускающих руках. — Отпусти, скотина! Отпусти! Ему физически плохо от перевозбуждения: голову кружит, тошнит, а кровь по ощущениям банально кипит и сворачивается, закупоривая сосуды. Но он дергается из последних сил, в полуприпадке пытаясь вырваться и убежать дальше, как можно дальше от этого человека. Его хорошенько встряхивают всё за те же плечи, и Костя с силой прикладывается затылком о стену. Сквозь шум в ушах пробивается неожиданный крик: — ТЫ ТУПОЙ, КОТЬ?! ТЫ ТУПОЙ?! Я ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ ПО ПРИРОДЕ НЕ МОГУ! НО Я СТАРАЮСЬ! А ТЫ ПРИХОДИШЬ И ВСЁ, СУКА, ПОРТИШЬ! — орёт всё это прямо в глаза, слишком вменяемые расширенные глаза кошака. — Говоришь, отпустить тебя надо?! Как я это сделаю, тупой ты кошара, а?! Пойдем в кладовку, может?! Руки мне отпиливать будешь?! — Что ты… несёшь? — Заткнись! Помочь он мне пришёл, блядь! Помочь! Как?! Что мне сделать?! Грохнуть тебя?! Чтоб не страдать! — Рэй… — Я сказал тебе заткнуться! — рычит с отчаянием в голосе и на пару секунд с силой жмурится, прежде чем продолжить. — Больше никогда, никогда, НИКОГДА не появляйся в моей жизни! Ты слышишь, Костя?! Никогда! Потому что в следующий раз я тебя не отпущу! Запру в ебучем подвале, поставлю миску с молоком и каждый день буду в эту миску ещё и кончать! Чтобы подавился на хуй! Его наконец отпускают, чтобы вдарить по стене совсем рядом. Костя испуганно вздрагивает. — Чего ты, блядь, смотришь на меня?! Проваливай! Я не шучу! Ни в чем из этого я не шутил! И лучше бы тебе меня не провоцировать! Костю ощутимо потряхивает. От страха. Он сглатывает пересохшим горлом и решается нащупать путь на свободу. Ручка поддаётся напору легко. За каждым мельчайшим действием наблюдает безумный волчара и спешно вывалившегося из проклятого дома кошака также провожает взглядом. Без слов. — Ёбнутый ублюдок, — каплю истерично шепчет Костя, ёжась от стылого ветра, пахнувшего в лицо. **** В дверь аккуратненько стучат, перед тем как приоткрыть её. В комнате темно, душно и резко пахнет чем-то сродни ментола. Рита слабо морщится и переводит взгляд на кучу одеял и подушек, из-под которой доносится задушенное «сука» на повторе. — Костенька, — зовёт осторожно, боясь прервать общение с неизвестной «сукой», чьё имя так неистово поминает сынок уже второй час, — у тебя всё хорошо? — Нет! — едва не плачет кошара, чей хвост взбивает одеяло. — У тебя уже март начался? — Да! — О… Может, мне твоего ухажера позвать? — Нет! — Почему же? Вы поссорились? — Нет! — Тогда в чем проблема? Он же тоже из кошачьих, да? — Он на рабо-о-оте! — завывает измученный кошак, лишь плотнее сворачиваясь в клубок. — И что же, даже пораньше освободиться не может? — удивлённо приподнимает брови взволнованная матушка. — Не мо-ожет! Завтра последний день отработает и отпуск начнется, а пока!.. Костя, не удержавшись, орёт на одной ноте, пока не срывается в жалкий хрип. Закашливается, всхлипывает пару раз и, вроде, затихает. — Боже ты мой… — вздыхает Рита, качнув головой. — Всё хорошо, мам, — доносится слабым голоском. — Всё хорошо, Нор заберёт меня вечером и на весь март я у него. Не переживай. — Попробуй тут не переживать, а… Костя знает это чувство. Знает его слишком хорошо, чтобы спутать с обычным пробуждением. Шестерёночки в голове поскрипывают, а внутренние часы вопят, что времени прошло куда больше, чем обычный сон. Он, как и всегда после таких случаев, просыпается в полном обороте. Заметное отличие бросается в глаза не сразу, но оно есть. Он не грязный. Из задницы не течёт. И яйца всё ещё до обидного тяжёлые. Он не знает, где он. Вокруг темно, но кошачье зрение спасает. Он лежит на какой-то балке под потолком. Внизу виднеется белая полка, по которой он наверняка и забрался. Он мягко спружинивает на лапы, оглядываясь по сторонам, и наконец узнает неприглядное местечко. Это ванная. Ванная в квартире Нора. Всё перевернуто, исцарапано и изодрано, а на полу красочно разбросаны самые разнообразные тюбики и остальные предметы личной гигиены. Косте страшно. Страшно, потому что что-то явно пошло не плану. Он возвращает взгляд наверх, к той самой балке, и с ужасом понимает, что у Нора, вообще-то, натяжной потолок, который он расковырял, чтобы добраться до неё. Конечно, всё это учинил он, Костя, — сомнений ноль. И хорошо, что Нор нашёл способ его запереть. Костя в таком состоянии — тварь наихитрющая. Он не бежит сломя голову в поисках доступных членов, не-е-ет. Он спокойно идёт и тщательно выискивает тех, кто готов выебать его прям щас и ни секундой позже. Такие, к сожалению, находятся всегда. Никто и никогда в жизни не отличит его и того «его», который руководствуется членом. Тот «Костя» сделает всё, чтобы добиться своего. Абсолютно всё. Это рассказывала мать и некоторые другие знакомые, которым «посчастливилось». О-о-о, скольких людей провел тот «Костя»… Очень часто Костя просыпался после таких похождений с приличными денежками в карманах. Вероятно, люди по большей части подозрительно относились к тому, что молодой и — чего греха таить — симпатичный парень так просто отдаёт себя. А вот проституцией всё оправдывалось. Он помнит, как мучился в ожидании. Помнит, как Нор наконец забрал его. Помнит первый дикий трах прямо в машине, потому что больше терпеть не мог. К Нору в квартиру они всё-таки добрались, опять перепихнулись пару раз и… всё. Дальше, наверное, тоже был секс. И в какой-то момент, видать, Нор выдохся, а он нет. Нор успел среагировать, только потому что сам Костя долго и тщательно рассказывал всё, что связано с этой темой. На всякий случай. На всякий… Вот и пригодилось. Ванную это, правда, не спасло, но зато спасло их отношения. Только вот, надолго ли… Среди барахла обнаруживается записка, просунутая под дверью, и его телефон рядом. «Не переживай, мы всё сможем» Костя разрыдаться готов. Ой зря ему послал господь Нора… Слишком хороший для него, для отброса. Мобильный всё ещё не сел. Он заглядывает в журнал вызовов и видит всего два номера, один из которых мамин. Ей и звонит первым делом. — Очнулся? — беспокойно спрашивает женщина, явно нахмурив тонкие брови. — Ма, — жалобно тянет Костик, — скажи, что ничего серьёзного не случилось. — Костя, ты позвонил мне в полдвенадцатого ночи и, захлебываясь рыданиями, рассказывал, что твой ненаглядный тебя избил и запер. Я чуть с ума не сошла! Чуть Володю не подняла, а! А что, если бы подняла?! Опять скандалище был бы на тему твоей ориентации! Костя молчит, залипая в стену. Просто… пиздец. Хитрая, наглая, блудливая тварь, а… — Я просто!.. Боже мой! Я испугалась, Костик! Спасло лишь то, что твой благоверный мне сам позвонил и всё объяснил! И слава богу, что я уже видела тебя таким раньше, иначе хрен бы я ему поверила! — Прости, — убито шепчет кошак, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери. — Прости, мам, я… — Не надо извиняться. Была бы в этом твоя вина… — мама вздыхает, явно покачав головой. — Хороший он, парень этот твой. Заботится о тебе, терпит. Может, познакомишь нас хоть? Ну, после марта. — Познакомлю. — Вот и хорошо. Ты хоть в полицию не додумался позвонить? Проверь, а то мало ли. — Нет, в полицию не додумался. Я… Мам, я звонил ему. — Ему? Ты имеешь в виду?.. — Да. Я боюсь… боюсь, что вернусь к нему, я… не хочу. Мама вновь вздыхает и молчит некоторое время. — Костенька, я не знаю, что у вас тогда случилось, но… Если ты до сих пор тянешься к нему, то, может, это неспроста?.. — Мам, — Костя берет небольшую паузу, сглатывает, подбирая слова, — даже если опустить всё то плохое, что мы сделали друг другу… Я жил им, только им и вокруг ничего и никого не видел. Сейчас у меня здоровые отношения, я живу для себя и я люблю Нора. И я не собираюсь отказываться от всего этого ради… ради секса. — Ты… думаешь, что всё это лишь из-за желания? Физического? — Я люблю Нора. Это я точно знаю. — Хорошо… Передавай Нору привет и пожелай ему от меня терпения. А ещё лучше извинись перед ним заранее. — На что это ты намекаешь? — Ой, Костенька… На всякий случай. — Мам! — Всё, давай, Лиечка проснулась. — Мама! Не уходи от темы! Ма уже не слышит. Скидывает, хотя он прекрасно слышал ничего. То есть ничего на заднем фоне слышно не было. То есть Лиечка прекрасно спала. То есть даже мама в него не верит. Чудесно, блядь! Замечательно просто! Костя со злости пинает стиральную машинку и тут же шипит, баюкая ушибленную ногу. К хуям! К хуям всё! Костя ещё докажет, что любовь побеждает! Пусть подавятся там все!