Кобельеро и Кот

Костя просыпается в адовом пекле. Всё тело липкое и мокрое, а во рту тотальная засуха. Сначала не понимает, что происходит, а потом… Он и забыл уже, каково это. Нор всегда тёплый, комфортно тёплый. И каждое совместное пробуждение не начинается тем, что ему, с ног до головы облитому собственным потом, приходится идти в душ. Никакой пятисотградусной печки… Костя открывает глаза, поворачивает голову вбок и, увидев знакомое лицо, просто безэмоционально пялится первые пару секунд. — БЛЯДЬ! — орёт с таким отчаянием, что потревоженный волчара даже один глаз приоткрывает. — Чтоб ты, сука, сдох, а! Да какого блядского хуя я здесь?! За что мне такая уебанская жизнь?! Есть в мире справедливость-то вообще, нет?! Костенька продолжает сетовать о вселенской несправедливости, выискивая свои шмотки. Ни хера, собственно. Ни хера… — Ты в полном обороте заявился, — зевая, произносит довольный сукин сын, — голый. — Бля-а-адь, — скулит, зажимая виски, и с силой жмурится. — Давно? — Вчера. Я домой с работы пришёл, а ты тут. — Замечательно, — сквозь зубы цедит кошак и выхватывает из рук брата телефон. — Хоть бы пароль поменял… — На хера? — Тихо. — Костенька, — после нескольких гудков взволнованно лепечет мама, — это ты? — Да, мам, я вчера, этот… — Можешь не продолжать. Судя по тому, что звонишь ты с номера Рэйчика… — Нор звонил? — Звонил. Я сказала, что тебе крышу опять снесло и мы тебя заперли у брата загородом, в сарае. — Блин, мам, какой сарай? Я из запертой ванной в запертой квартире на четырнадцатом этаже сбежал, а из сарая типа не смогу? — А что я должна была сказать? В подвале, что ли? Хоть бы спасибо сказал, а! — Спасибо, ма, — вяло вздыхает Костик, запуская пятерню в густую шевелюру. — Он… поверил? — А с чего бы ему не верить? Он же не знает про твоего бывшего, да? — Не знает. — Вот поэтому и поверил. Ладно, Кость, разбирайтесь там сами, я влезать не буду. Рэйчику привет. — Ага… Костя присаживается на постель, слегка поморщившись от непривычной боли в заднице, и обречённо вздыхает, отдавая телефон владельцу. — Ну что? Не узнал там твой ничего? — А ты только рад, я смотрю. Говоришь так, будто я этого хотел. — Да не то чтобы… Просто это было ожидаемо. Если уж мне ты верности не держал, то с чего должен ему? — Урод ты, Рэйсон. Просто урод. — С чего бы это? С того, что на меня из темноты напал бешеный кошак, которого я, как бы ни хотел, вышвырнуть не могу, а? Я после этого урод? — Ты мог меня остановить! — Не мог! Не мог, Костя, вообще никак! Я не могу тебе отказать и отпустить — тоже! Я тебя предупреждал! Предупреждал, блядь, очень убедительно, но тебе похуй! Вот теперь делай, что хочешь! Я это не контролирую и больше пытаться даже контролировать не буду! На хер! — Ты ебанутый?! Я тебе что, зверушка домашняя?! Я хочу домой и я пойду домой! Можешь засунуть свой ебучий контроль себе в задницу! Мне плевать! — Ну, попробуй, блядь! Попробуй, Коть! Хочешь, чтоб мне крышак опять снесло?! Ты ж так любишь меня до этого доводить! Давай, чего пыришь-то?! Очередные догонялки устроим, где я тебе — дай бог! — хребет не переебу! Костя молчит и шумно дышит, понимая, что всё от и до правда. Смысла бежать нет. Вообще никак. Даже если бы Рэй его отпустил… Сука, март ведь только начал разгораться. Где-то завтра-послезавтра должно начаться основное веселье, а сейчас… Сейчас возможность мыслить есть. И он уже здесь, уже в чужой постели. Если и уйдёт сейчас, то так же и вернётся через пару часов. Не в абстрактную толпу, а сюда. Именно сюда. — Спасибо, — сдавленно шепчет кошак, опустив взгляд. Волчара удивлённо вздергивает брови. — Что? — Спасибо, говорю, за то, что помогаешь, что не выгнал. — Коть… Если б я мог, выставил бы тебя нахрен. Поэтому не надо меня благодарить, благодари судьбу, что свела нас. Костя невесело усмехается, спрятав лицо в ладонях. Не то чтобы ему хотелось услышать что-то типа «люблю не могу», но так… Волчара наконец поднимается, уходит в душ. Он ещё немного сидит, грузанувшись осознанием бытия, а потом голова странным образом пустеет, оставляя вялое равнодушие. Костя брезгливенько морщится, всё ещё чувствуя себя липким, и идёт к брату в душ. Март же. Сначала Костя малодушно надеется, что ему, как и обычно, отключит мозги и тело займёт другой «Костя». Трахаться с волчарой на трезвую первое время оказывается неловко, и осознание того, что он здесь ебется, пока Нор там один страдает, устыдиться не шибко заставляет. Ну, это же тупо секс. Любит-то он Нора. Но другой «Костя» так и не появляется. Вообще. Испаряется, оставляя Костеньку утопать в бесконечном удовольствии и прочих телесных жидкостях. А ему кайфово. Ни с кем не было так кайфово, как с этим волчарой, — этого он отрицать не может. Может, потому что ебутся каждый раз как в последний. По-другому и не умеют. Только вот, март подходит к концу, больничный по его случаю истекает, а Костя всё продолжает сидеть на жопе ровно каждый день, ожидая, когда вернётся с работы его волчара. Март, вообще-то, уже должен бы подотпустить. Должен бы и отпустил, наверное. Костя этого не заметил. Костя не хочет уходить и легкомысленно оправдывает это тем же мартом. — Кость, — мама звонит впервые с того разговора и не абы куда, а на домашний — Костя вообще не знал, что этот домашний работает — что немного настроживает, — больничный заканчивается через два дня. Ты домой собираешься? Володя уже волнуется. — Да, я… Да. Вечером приеду. — Сегодня? — Сегодня. Ма молчит пару секунд. — У вас там всё хорошо? — Не знаю… Я не знаю, ма, что считать под этим «хорошо». Под вечер остро встает вопрос, как добираться домой. Вещей у него так и нет, а одолжить у брата нельзя из соображений конспирации перед отчимом. Можно, конечно, добраться в полном обороте, но на четырёх лапах до дома как до Китая раком, да и не шибко безопасно это. Попросить волчару подвезти также не вариант. Отчим сразу учует на нем отголоски запаха. Костя уже всерьёз думает над тем, чтобы вызвать Нора и перекантоваться у него на ночь, но думы прерывает знакомое шуршание колёс по гравийке. Костя привычно сидит во дворе, на качеле, в одной братской футболке и без трусов — в март трусы не нужны были, да и негде их взять — подставляясь под ещё не сильно ласковый весенний ветерок, и там же встречает волчару. — Хоть бы куртку надел, — вздыхает заметно уставший мужчина, присаживаясь рядом с ним. — Да ладно тебе. Когда я последний раз болел? — Три дня назад. Весь дом своими соплями залил. — Это была аллергия! — На что? Костик жмет плечами и укладывает голову на чужое плечо, притискиваясь к источнику тепла поближе. Рэй снова вздыхает и без слов снимает куртку, кутая в неё бестолкового кота. — Я пообещал маме, что вернусь сегодня. — Вряд ли. — Да я тоже об этом думал. Наверное, лучше просто завтра сесть на такси и приехать днем, пока отчима нет. — Коть. — М? — А я тебя отпускал? Костя замирает. Даже дышать перестаёт, поднимая голову, чтоб заглянуть в чужие глаза. — Ты… угараешь надо мной? Какой ещё «отпускал»? У меня институт, из которого меня выпнут нахер за прогулы, и парень, вообще-то, от которого я сбежал в гон и которому так ни разу и не позвонил за это время! У меня отчим, Рэй, папаша твой, который, если не свернёт мне шею, выпнет нахер! У меня мама — любимая, между прочим! — у меня сестричка! Ты реально думаешь, что я просто скажу тебе что-то типа: «Окей, Рэйчик, я готов бросить на хуй всё, чтобы быть твоей дыркой»?! Ты ебанутый?! Костя бегает глазами по пасмурному лицу и понимает, что его ни хера не понимают. — Я тебя предупреждал, — с нажимом проговаривает волчара, хрен положив на всю его жизнь. — О господи, Рэй! Ты собрался всё этим оправдывать?! Предупреждал он! И что?! А я тебя предупреждал, что не хочу волчий член в заднице, но ты же это сделал, а! Что теперь-то?! Глотку мне перегрызёшь?! Рэй жестоко усмехается, и черты его лица искажаются, плывут, вырисовывая знакомую маску озлобленного бессилия. — Коть, это природа такая. Ты из-за своей природы вламываешься в мою жизнь, требуя всё внимание себе, а я из-за своей природы подыхаю без тебя. Ты меня хоть раз вообще спросил, хотел ли я видеть тебя? Если бы тебе не приспичило, мы бы больше не увиделись. Ебался бы, с кем хочешь, и делал бы, что хочешь. — Я сбегу, — выпаливает Костя, шумно сглотнув сухим горлом. — Да пожалуйста. Если получится, я только рад буду. У Кости есть два дня. Два дня, чтобы сбежать. Рэй спокойно уехал на работу с утра, ключи, как и всегда, оставил ему, но… Страшно. Кажется, будто где-то есть подвох. Он осматривает весь участок и даже за забор выглядывает, правда, никого и ничего не обнаруживает. Реально уехал. Просто взял и уехал, а не остался поджидать его в кустах. Костя очень осторожен. Он одевается и перекидывается в полную форму, выскакивая из дома через окно. Постоянно оглядывается, принюхивается, крадучись двигаясь вдоль трассы, и, в конце концов, твердо уверивается, что слежки никакой нет. Через пару часов Костя, измотанный прогулочкой, уже дома. Мама хмыкает и отправляет его мыться, а потом кушать. Он все ещё ждёт подвоха. Лежит в своей родненькой комнате, одетый в родненькие шмотки, и курит родненькую одноразовку. С клубничкой. Это Рэй ему купил — он её в зубах и утащил. Ну, а чё добру пропадать-то? Рэй такое всё равно не курит. Нору звонить не хочется. Не сейчас. Сейчас он и сам не знает, что сказать. Встретятся в универе — поговорят. А сейчас… курить любимую клубничку и потихоньку проваливаться в блаженную дрему. Костя приходит в себя потихоньку. Самое странное, что он не спит и не лежит. Он идёт. На момент пробуждения он уже идёт. Костик давит из себя вымученное «блядь» и в ходе осмотра выясняет местоположение. До дома Рэйсона буквально сотня метров — Костя видит забор. К этому дому он и телёпает. Кто бы сомневался вообще, а… Припёрся он явно не пешком — заебешься ножки до пригорода переставлять — и не на такси, раз у забора не высадили. Видать, где-то автобусы ходят. Костя разворачивается в обратную сторону и отправляется на поиски тех самых автобусов. Он идёт. Снова, сука, идёт и видит перед собой знакомую калитку. На этот раз его выкинули в реальность буквально в пяти метрах. Он сверяется со временем и понимает, что с момента прошлого пробуждения прошло двадцать минут. То есть до автобуса он, видать, так и не дошёл. Костенька делает глубокий вдох и выдох, прислоняясь лбом к калитке. Его второе «я» глубоко и сильно имеет его в рот. Или издевается. Или всё вместе. На улице не вечер даже, пяти ещё нет. В карманах только курилка и телефон. То есть получается, что он вернулся домой, чтобы поздороваться с мамой, покушать и забрать телефон. Чудесно, блин! От души пинает злосчастную калитку, обещая особо инициативной части себя конкретный нагоняй, если ещё раз!.. Автобусы. У него автобусы. Костя… идёт. По двору вокруг дома круги наматывает. Трижды «ха-ха», блядь, а не автобусы! Какой же он дурак, а! И обвинить ведь некого! Себя, что ли, нерадивого?! Он обвинял уже и что?! Сработало, что ли?! Как бы не так! — Господи, за что? — наконец остановившись на лужайке, обращается к небу несчастный кот. Небо его игнорирует. С прошлого пробуждения прошло всего пять минут, поэтому… Болезнь, походу. Реальная. Клиника, блядь! Одно дело члены искать, а тут вторая личность какая-то! Которая ещё и сильнее него! Обидно! Или магия какая-то, типа приворот или ещё чё-то. Вдруг его Рэй приворожил? И звучит ведь правдоподобно и доказательства есть! Зря, что ли, волчара такой спокойный был? Колдун хренов! Костя честно пытается уйти ещё два раза и в последний обнаруживает себя в ванной, перед зеркалом, с красочным «харэ» на лбу. Вторая личность выходит на контакт… Он понимает, что должен бы испугаться, но ему ничуть не страшно. Как будто всё правильно, будто так и запланировано. Костенька сдаётся. Устало вздыхает и, цапнув клубничную курилку, уходит спать под потолок, дожидаясь злосчастного волчары. Рэйсон кивает в качестве приветствия. Привычно подуставший, с привычной ленцой кидает на стол пару пачек сигарет, открывает холодильник и впихивает на дверцу объёмную колу ванилу. Для Кости, естественно. Естественно, всё его окружение, не исключая самого Рэйсона, дружно кривит нос и с ужасом в глазах кидается объяснять ему, что эту бурду придумали как минимум антихристы, как максимум — антихристы в содружестве с тараканами. А Костя балдеет. — Ты чё, не ел сегодня ничего? — сквозь зевок спрашивает мужчина, захлопывая дверцу полупустого холодильника. — Ел, — Костя, шебурша оберткой, выбивает из пачки сигарету и протягивает благодарно кивнувшему волчаре. — Ма пюрешкой с котлетками накормила. Рэй уныло мычит, шарясь по карманам в поисках зажигалки. Костя знает: в такие моменты брательник особенно остро ностальгирует по жизни с роднёй. Костя ждёт, пока брат закурит, прежде чем затеять неприятный разговор. — Чего ты на меня так смотришь? — выдыхая дым после первой затяжки, вскидывает брови волчара. — Говори уже. — Что ты со мной сделал? — Коть, всё, что я мог сделать, так это растрахать твою упругую попку. Если ты говоришь об этом… — Нет! — взвизгивает кошак и мгновенно делается спокойней. — Не об этом, короче, а о том, что я уйти не могу. — Знаю. — Откуда? — Ты сам сказал. Вчера. Сказал, что не уйдёшь, поэтому я и запирать тебя не стал. — Я не говорил такого! — Говорил, Коть, говорил. Если уж ты этого не помнишь, то это явно не мои проблемы. — Почему?! — взрывается Костя, подскакивая с места. — Почему, черт возьми, я не могу уйти?! — У себя спроси. — Блядь! Да ты же понимаешь всё! Ты с ним общаешься, да?! Контролируешь как-то?! Скажи, Рэй! Я же с ума сойду с этой второй личностью! Рэйсон давит приглушенный смешок, перекатывая нагревающийся фильтр губами. — Это несмешно! Мне ни черта не смешно! — Кто тебе сказал, что у тебя раздвоение личности? — Да все! Я!.. В том состоянии я просто выблядская мразь! — Значит тебе соврали. Ты становишься более эгоистичным и… честным. А так… ты это ты, кис. — Ты издеваешься?! — Нет. Ты всю жизнь на стрессе или от усталости выдаешь всякие откровения, вытворяешь… разное и потом вспомнить не можешь. Из-за стыда, наверное, или смущения какого-то мозг, видать, блокирует воспоминания. Но это ты, Костенька, всё делаешь ты и никто другой. — Ты серьёзно думаешь, что я тебе поверю? Угараешь, что ли? Если бы это был я, я бы никогда не сделал всего этого! Потому что ничего из того, что он натворил, я не хотел! — Н-да? По-моему, твои последние слова как раз таки и доказывают мою правоту. То, что ты не признаешь в сознанке, признаешь ты в бессознанке. — И что же я признаю, интересно мне знать?! Что хочу бросить всю свою жизнь ради того, чтобы сидеть в четырёх стенах с гребаным похитителем?! На последнем слове Рэйсона бессовестно прорывает на «ха-ха». Костя едва ли не закипает от злости и тупого бессилия. — Кисонька моя, — чуть улыбается волчара, затушив бычок о донышко пепельницы, — не одному тебе хреново. Ты думаешь, мне легко было тебя простить? Думаешь, я хотел тебя видеть? Ни хуя. Знаешь, насколько легче мне стало бы жить, если б тебя тупо не было? Рэй поднимается из-за стола, потянувшись и прохрустев косточками. — Я за тебя ничего не решал, силком сюда не тащил. Я давал тебе миллион шансов сделать так, как хочешь ты. Но ты решил по-другому. Что ещё я тебе должен, м? В любви до гроба признаваться и умолять остаться рядом? Я люблю тебя, Коть, до сих пор люблю — не буду скрывать — и простил я тебя только из-за этого. Передавать тебе то, что ты сам мне говоришь, я не собираюсь. Если б ты был немного честнее хотя бы с самим собой, то и твоя «вторая личность» чудесным образом бы пропала. Костенька, огорошенный, ответить ничего не может. Сглатывает, забирает курилку и шустро сваливает на крышу, погреться под лучами весеннего закатного солнышка. Он долго не может сосредоточиться. В голове набатом бьётся лишь одно «любит». Рэй его любит. До сих пор любит своей сраной волчьей любовью. Поэтому и не прогонял, поэтому пытается удержать, поэтому до сих пор, без напоминаний, тащит ему колу и любимую клубничную курилку, поэтому зовёт кошачьими прозвищами. Любит… Это буквально переворачивает весь его, Котин, мирок. В смысле… Почему-то думалось, что всё происходящее — издевка, что Рэй его терпит, что мстит ему за… всё, что… не простит. За то громкое расставание не простит никогда. Костя и думать об этом не смел. Уж кому, как ни ему, знать характер Рэйсона… Не должен был простить. Вообще никак, даже учитывая оставшуюся любовь. Костя долго, очень долго не мог отойти, не мог забыть волчару, не мог перестать прокручивать все предшествующие ссоры. Легче становилось, только когда он снова просыпался без сознания в очередном занюханном притоне. Тогда он убеждался, что теперь уж точно ничего не вернёшь, тогда казалось, что его, такого грязного, Рэй назад не примет. Спас ведь его только Нор. Только Нор помог… забыть. Костя мужественно решает временно игнорировать факт открывшейся любви. Ради плана, естественно. Из всего сказанного волчарой вчера он таки вычленил важное. Раздвоение личности пройдёт, если он, Костя, будет делать то, что хочет. Костя вплотную решает заняться этим вопросом, поэтому с утра вылавливает волчару в душе и заставляет расплачиваться за вчерашний вынужденный целибат. Рэй после пары палок, начавшихся ещё в душе и закончившихся на кухонном столе, хмыкает и остаётся, лениво расслабленный, пить за этим же столом кофеек в его компании. Знает, что опаздывает, но всё равно остаётся с ним на лишние двадцать минут. Косте приятно. После отъезда братца приятности удивительным образом кончаются. На включённом только вчера мобильнике обнаруживается пара десятков пропущенных от Нора и один от матери. Нора даже немного жаль. Видать, пришло таки смс, что он снова в сети и… Костя всё равно звонит маме. По его новому плану стоит делать исключительно то, что доставляет удовольствие. Не то чтобы звонок маме приносит нереальный кайф, но мама же всё-таки. Маму он любит. — Константин, — мать явно недовольна, — завтра ты должен быть в институте, ты помнишь об этом? Парень прикусывает нижнюю губу, раздумывая над ответом. — Ты слышишь меня? Только попробуй не явиться! Личная жизнь не важнее учёбы! — Да ладно, ма, я тебя понял. Вечером поговорю с Рэем и отпишусь. — Ах, с Рэем! Это он, что ли, решает, явишься ты или нет? Интересно как! Может, он и учёбу твою будет оплачивать, раз такой инициативный, м? — Ма, ну, не надо. Всё нормально, правда. — Ты, Костик, материнское сердце не обманешь! Как бы я ни любила Рэйчика, всё равно чувствую, что что-то у вас не так! — Мам… — Не «мамкай» мне. Если б всё было хорошо, то голосок у тебя был бы явно повеселее. Что происходит? Костик страдальчески вздыхает. — Он сказал, что до сих пор любит меня. — Правда? Так что ж ты сомневаешься? — В смысле? — Если он любит тебя, то… — Я люблю Нора. — О… Ты до сих пор в это веришь? — Что? — Кость, то, как ты ведёшь себя с этим Нором… С любимыми так не поступают. — Я не виноват! Я не контролирую себя! — Виноват. — А что я должен был делать?! «Это» не отпускает меня! Я чисто физически не могу уйти из этого чертового дома! — Да ну? А теперь представь, что Нор с Рэем поменялись бы местами. Представь, что любил бы Рэя, а тело тянуло бы тебя к Нору. — Но я люблю Нора! — Я не жду от тебя ответа, сынок. Просто задумайся над этим. Сам. И дай себе ответ. — Да я!.. — Кость, не устраивай истерики. Готовься лучше к учёбе. Всё, я жду твоего сообщения. Пока. Костя задыхается возмущением, слушая отрывистые гудки в трубке. Просто… пиздец какой-то. Даже мать!.. И та против него… Он делает глубокий вдох и выдох, успокаивая тело и душу. Почти удаётся. Почти. В мозг въедливым червяком вгрызаются мамины слова. Он пытается, правда пытается их игнорировать, но… Не хочет. Костик вдруг вспоминает про свой план и… Если бы он до сих встречался с Рэем, такого бы не случилось. Рэй бы его не пустил ни к какому Нору. А, даже если бы он и сбежал к Нору… Затылок холодеет, а спина взмокает на раз. Костя… не хочет это признавать. Не хочет, но… Мама оказалась права. Если бы он изменил Рэю тогда, когда ещё звал его чувственным «заей», накидался бы колёс и вскрылся. Не пережил бы потому что. Потому что зая бы всё узнал, по-любому узнал, а видеть в волчьих глазах отвращение Костя бы не смог. Слишком любил, захлебывался в этом человеке и топил волчару в своей любви, насколько мог. Не было ограничений и здорового рассудка — тоже. Был только зая. Рэй замечает это ещё на подъезде. В доме темно, окна не горят, хотя солнце уже село. Первой въедливой мыслью становится, естественно, то, что его кисонька таки сбежала. Конечно, он все ещё надеется, что киса найдётся, к примеру, во дворе. Может, опять вышел подышать свежим воздухом на качельке. Естественно, никого он там не обнаруживает. Сбежал. Дом всё ещё пахнет Котей. Немудрено, конечно, но… — Ко-оть! Не то чтобы кто-то отзывается… Рэй устало вздыхает, прикрывая глаза, по пути в кухню. Ещё не понимает, чего хочется больше: нажраться или выпереться на поиски блудного кошака. Кошака-то найти, в принципе, несложно, просто… Погано. И с Котечкой, и без него. Хорошо с Котей было раньше. Ссориться, мириться, бояться обоюдно, что однажды кто-то из них натворит что-то непоправимое, выслушивать, какой он, на самом деле, дрянной, а потом уже — какой чудесный, ласкаться, гладить свою кису и осторожно снимать с потолка, чтобы не проснулся и продолжил сопеть уже у него на руках, и кататься по городу вечерами без какой-либо цели нравилось. Он скучает. Котя не изменился ни капли, просто боится. Всего боится. Он тоже, на самом деле, боится. Боится того, что придётся разбираться с серьёзными обидами, оставшимися после расставания. По-любому придётся, а так не хочется… Он бросает последний тоскливый взгляд на бутылку, зазывно поблескивающую янтарем, и наконец встаёт, твердо решая таки забрать своего котика. Свет он так и не включил, поэтому спотыкается сразу при входе в спальню. Шипит, с силой саданув по выключателю, и почти сразу вздрагивает, едва не заорав от испуга, когда на голову падает что-то явно не лёгкое. Тут же касается макушки, нащупывая знакомую меховушку, и с облегченным выдохом забирает на руки. Песочная кисонька заспанно зевает и через несколько секунд спрыгивает на постель, принявшись лениво вылизываться. — Господи, блядь, как же ты меня напугал, — сердце все ещё бьётся быстрее, чем надо бы, и Рэй с лёгким истеричным смешком облокачивается о тот самый шкаф, с которого и была устроена диверсионная атака. — Мама, кстати, твоя сегодня звонила. Насчёт института. Кисонька замирает, даже отвлекаясь от вылизывания. Глядит на него напряженно и ждёт вердикта. — Я сказал, что лично отвезу тебя завтра сначала домой за тетрадками, а потом и в институт. Только… я не стал ей говорить, но заедем мы завтра за всеми твоими вещами, а с институтом… Кость, я не хочу тебя туда отпускать. До конца семестра я проплачу, а потом… либо заочка, либо переведем тебя в другой универ — тут уж сам выбирай. Костя всё так же смотрит на него удивленными кошачьими глазами. Не двигается и ухом не ведёт, что большая редкость для подвижного кошачьего тела. — Коть, ты… чего? Ответь уже что-нибудь. Я знаю, что у тебя там этот… ну, твой, короче. И друзья, наверное, тоже там есть. Может, и я вообще для тебя не лучший вариант, просто… Договорить не удаётся. Котя наконец изъявляет желание перекинуться, чтобы поддержать диалог. Он глядит на растрепанного заспанного мальчишку, что сидит на постели в одной его футболке и имеет крайне потерянное выражение лица. — Кисонька… — Я люблю тебя, — вдруг выдает киса полушепотом. Рэй чуть улыбается, давно привыкший к этой стороне возлюбленного. — Да, я знаю. — Нет! — Котечка взвивается, подскакивая с постели, и крепко хватает его запястье. — Не знаешь. Он удивленно вскидывает брови, молча спрашивая, что это значит. — Я люблю тебя, похититель хренов. Я тебя люблю. Костя сглатывает подступающие слезы и обхватывает его лицо ладонями, вынуждая склонить голову. Смотрит ровно в глаза и робко даже как-то целует лишь касанием губ по губам. — Заечка, — голос дрожит, ломается, и тут же слышится первый всхлип, — блядь, я так скучал, так хотел называть тебя так, ты себе представить не можешь. — Ну, почему же? Вполне себе могу. — Нет! — Ладно. Если хочешь, могу и не мочь. — Не моги. Костя упирается лбом ему в грудь и тяжко вздыхает. Он тянется было обнять, но киса стекает по нему вниз и словно коала оплетает его ноги руками и ногами. Стонет ещё что-то страдальчески. — Так погано и хорошо одновременно, — долетает до него бубнеж, направленный в его бедра. — С тобой мне всегда кайфово, но я та-ак злюсь. Я бы тебя убил, честно, за всё, что ты со мной сделал. Ему хочется открыть рот, но… — Не надо! Я знаю, всё знаю: ты тоже не прочь мне хребет вырвать. Не надо, пожалуйста, не сейчас. Давай… завтра. Потом. Я не знаю. Вот, по-любому, когда в следующий раз поссоримся, всё припомним, а сейчас просто… Посидим, поговорим об институте, поцелуемся, я тебе отсосу… за хорошее поведение. Может, и не только отсосу, м? На него просительно смотрят два рыжих глаза с вертикальным зрачком, а песочный хвостик ласково оплетает лодыжку, чуть щекоча пушистым кончиком. Котя дёргает чутким ушком, заслышав его вздох, и принимает это за согласие. Становится на колени, всё ещё не разрывая зрительного контакта, — следом медленно поднимается по ноге и хвостик, застыв над коленом. Котенька провокационно облизывается, смачивая сухие уголки губ, чтоб ненароком не порвать, — прецеденты были — и шустренько справляется с рабочими брюками, спуская до щиколоток. Утыкается носом в пропахшую им ткань, нисколько не скрывая маленького фетиша, и вдруг мокро лижет ровно головку через трусы шершавым языком. Его аж простреливает всего, а из горла вырывается несдержанный стон. Котечка дово-ольный: любит его реакции. Ушки с хвостиком исчезают, и киса, освободив налитый кровью член, с явным наслаждением на лице забирает его в рот. Волчара вновь издаёт гортанный стон, зарываясь пятерней в густые пшеничные пряди, и сам того не замечая, расслабленно перетекает в полуформу. Костя заметно давится вытянутой головкой, но нисколько этому факту не расстраивается. Лишь с удвоенным усердием принимается обхаживать и головку, и ствол, и яйца, и постепенно набухающий узел до кучи. Доводит его до финиша кисонька чересчур умело и целенаправленно. Пару раз оттягивает оргазм, чтобы усилить удовольствие, но, когда принимается разминать пальцами затвердевший узел, он не выдерживает. — Давай, киска. Перед глазами плывёт, а с уст слетает хриплый выдох. На большее его не хватает. Костя изо рта его не выпускает и, стоит ему содрогнуться в оргазме, подло хватает за основание хвоста, старательно сглатывая обилие жидковатой спермы и смазки. — Бля-а-ад-дь, — полурычит, сжимая светлую шевелюру в кулаке, и ещё пару раз толкается в гостеприимное горло, пока Костя не начинает давиться всерьёз. — Каждый раз пугает, когда ты так неожиданно к хвосту лезешь, а… Дышит глубоко и медленно опускается на пол к своей кисе, чтобы зацеловать горчащие собственной спермой губы и, пробравшись под широкую футболку, в пару движений руки довести до оргазма и Котю. Котя устало обнимает его, шумно сопя куда-то в район ключицы. — Я люблю тебя. Котя утвердительно мычит в согласии, а через долю секунды с необычайной резвостью дёргает его голову вбок. Он даже понять ничего не успевает, как на холке смыкаются остренькие кошачьи клычки. Сначала, конечно, рефлекторно отвешивает Коте профилактического подзатыльника, а потом пробивает на «ха-ха». — Ну, ты бы хоть предупредил, кис. Ты же знаешь, что я по этой части неадекваша. Мог и втащить ненароком. — Не втащил же, — невозмутимо хмыкает Котя, облизывая клычки, — а так ты мой. — Твой-твой. Укус, правда, неглубокий — через день сойдёт. Кошак мнительно щурится, дернув хвостом, и прожигает его таким же мнительным взглядом. — А ты не волнуйся, я обновлю. Обязательно, — полушипит, подаваясь вперед к его лицу, уперевшись ладонями в его колени. — Когда я тебе отсасываю, ты виляешь хвостом как псина. Обожаю твой хвост. Рэй неприязненно морщится: ненавидит, когда его сравнивают с собакой. — Хорошо отсасываешь, киска, вот меня и прёт. — Хорошо? — Ты делаешь лучшие минеты в моей жизни. Но если ещё раз сравнишь меня с псиной, я вытрахаю тебя как псина. Волчьим хуем. — Зай… — Двадцать палок по три минуты и после каждой получасовая сцепка. Даже хвостиком повиляю, м? — Да понял я, зай, прости. Чё ты напал сразу? Я ж пошутил просто. — А ты-то куда со мной прешься? — шёпотом взвизгивает киса, цапнув его под локоток. — В деканат. — И что ты там делать собрался? Скажешь, мол, можно я вам денежку дам, а вы закроете глаза на отсутствие моего любовника?! Это так не решается! — Котенька, — Рэй отцепляет от себя кошака, останавливаясь перед заветной дверью, — просто постой здесь, ладно? Попрощайся с родными стенами — я скоро буду. — Зая!.. — Тише, кис. Связи творят чудеса. Чуть улыбается, мимолетно целуя его в нос, и как-то шустренько исчезает за дверью. Костя нервно вздыхает, хотя упоминание таинственных «связей» всё же малёк успокаивает. Да и декан, вроде, нормальный мужик… Он сиротливо сидит под дверью минут двадцать. Успевает побить собственный рекорд в беспонтовом ранере и даже поругаться с соседом по ферме, который упорно отказывается одолжить литр молока. Хуйло потому что. У него там целый табун и коров, и коз, и кого только хочешь. Жмот сраный! А потом слышит «это». Чьё-то удивленное «Костя!» буквально бьёт по ушам. Костя знает, кому принадлежит этот голос, и очень не хочет объясняться. Очень. Глазки боязливо поднимает и еле перебарывает себя, чтобы не состроить писец какой страдальчески вид. А он страдает вообще-то. — Как ты? Всё нормально? Твоя мама говорила, что тебе было очень плохо. Я… волновался. — Всё хорошо, спасибо. Сейчас всё хорошо. Давит из себя вымученную улыбку, и, конечно, Нор это замечает. — Ты уверен? — Да, Нор, в этом я абсолютно уверен, — Костя вздыхает, сглатывая сухим горлом. — Послушай, я… Его сгребают в бережные объятия совершенно неведомым образом. Он открывает и закрывает рот, не в силах хоть что-то выдавить. — Не бойся, я всё прощу, — проникновенно шепчет на ухо, нежно поглаживая спину, скрытую утепленной тостовкой. — Главное, что с тобой всё в порядке, что ты вернулся. Я знаю, как тебе тяжело, — я не буду ни в чем тебя винить. Я не злюсь. Мы вместе это переборем, Кость, веришь мне? Костя что-то неразборчиво мычит, понимая, что не может. Вообще никак не может сказать то, что надо сказать. А в головушке тревожно скрипят шестерёнки, оповещая, что ничем хорошим его молчание не обернётся. Ничем… — Я люблю тебя, Кость. — Да, я… В кабинете что-то падает, вынуждая его вздрогнуть. И опупеть. От страха. Потому что на долю секунды подумалось, что это заечка наконец решил покинуть декана. Показалось и до сих пор кажется, что дверка вот-вот откроется. До усрачки пугает. В панику просто мгновенно. И не то чтобы бояться заставляет его участь… Нет, страшно за Нора. Костя ведь не такая уж и тварь, а. — Послушай меня, пожалуйста, — повторяет уже настойчивей и старательно отводит взгляд от искренних льдисто-голубых глаз. — Ты как-то спрашивал про бывших. И я смолчал. — Кость… — Я… — Костенька нещадно кусает губы, чуя подступающие слезы. — Я его всегда любил, всю жизнь. Мне кажется, даже в прошлой жизни любил, я… не знаю. Голос подводит. Он вновь сглатывает и переходит на заполошный шёпот. — Ты этого не поймёшь. Дай бог, никогда не поймёшь. Я его больше мамы люблю, Нор, больше сестрички, а уж Лиечку… Не знаю почему, не знаю за что, просто так люблю. И жить без него не могу. Не могу ему отказать, не могу отказаться от него. Я его люблю. Так сильно, что больно, что порой сдохнуть хочется и его с собой в могилу забрать. Он всё для меня. У меня всегда вся жизнь крутилась вокруг него и ради него. Это плохо — я знаю. Я всё знаю, но… Костя дергается, выпутываясь из ослабевших объятий. На Нора смотреть не хочет. Не хочет чувствовать себя ещё большей скотиной. — Прости. Прости меня за всё. Пожалуйста. Я не прошу тебя меня понимать, просто… давай больше не будем контактировать. Совсем. — Так… ты был с ним? — Да. Хочу я или нет, вся моя сущность тянется к нему, так что… Правда, не надо. Никак. Этот волчара… — Волк? — удивленно перебивает его барс, от шока, видать, позабывший все свои манеры. — Ты же псин ненави… Костя как ошпаренный отскакивает куда подальше, стоит лишь услышать, как на ручку двери нажимают с той, обратной стороны, а через долю секунды в коридор врывается добродушный смех двух прощающихся мужчин. У Костеньки глаза по пять копеек и чересчур учащенное сердцебиение. Страшно. То в холод, то в жар бросает от одной лишь возможности похерить всё то, что только-только выстроили. Рэй замечает постороннего быстро. Рэй не знает, как выглядит Нор, не знает даже его имени. Рэй не знает, но Рэй самая проницательная скотина в его жизни. Лицо у волчары темнеет, а глаза отдают металлическим блеском — это, к сожалению, заметно одному Косте. Рэйсон ещё раз прощается с деканом и окончательно закрывает дверь. Нор, конечно, тоже отдупляется, что это и есть тот самый загадочный бывший. Ну, нечасто волчар вообще встретишь, а тут ещё и с его, Котиной, меткой. Редкий такой экземплярчик. Волчара после секундной заминки растягивает губы в фальшивой насквозь улыбке и тянет Нору руку. Тот, опешив, даже жмет её. — Так, это Вы за Костей присматривали? Нор бездумно кивает, не находясь с ответом. — О, спасибо за это, конечно. Больше в Ваших услугах он, боюсь, не нуждается. — Он уже сказал. — Правда? — Рэй притворно вскидывает брови. — Я-то наивно верил, что яичек у него нету, но, раз уж так… Всего хорошего. Цепляет его за локоть совсем не нежной хваткой и с совершенно непринужденным видом тащит до машины. И только в салоне позволяет себе поменяться в лице и открыть рот. Не напрямую, конечно. Кто бы тут напрямую говорил, а… — О чем говорили? — Не злись, зай, мы ведь правда только поговорили. Я извинился, объяснил всё и… — И что он сказал? — А что он мог сказать? Ничего. Зая глубокомысленно мычит явно с оттенком недоверия, но больше вопросов не задаёт. — А ты о чем с деканом болтал? — О тебе. — И что в итоге? — А что в итоге? Ничего, — пискляво коверкает его волчара. — Зай! — Что? — Забыли же, нет? Я тебе ничего не припоминаю, хотя — я уверен — за всё это время секса у тебя было намного больше, чем у меня! И я даже знать не хочу с кем! — Костя, — заведенно взрыкивает мужчина, до побелевших костяшек сжимая ладони на руле, — я ни одного из них даже не помню и уж тем более никому из них не признавался в любви! — Да ты хоть знаешь, сколькое он для меня сделал?! Это он был со мной всё время! — И что с того?! Что он для тебя сделал?! Чем помог-то, если, в итоге, ты всё равно ходил недотраханный, несчастный и весь, блядь, под него подстроенный?! Я, может, чего-то не понимаю?! Это любовь такая, да, когда ты ломаешь человека под себя?! — Никто меня не ломал! — А-а-а! Так, ты сам решил выкинуть свои любимые кеды?! И все футболки с любимыми группами тоже сам захотел запрятать в дальний уголок, чтобы только никто не нашёл! И волосы подстриг, наверное, не потому что он так сказал, а потому что жарковато стало в минус пятнадцать, блядь! Ёбаное глобальное потепление, да, Коть?! — Всё не так! — Не так?! Значит, всё-таки ты не сам этого хотел?! — Да нет же! Не то не так, а то, что!.. — язык заплетается, а мысли сбиваются в неравномерную массу, отчего пробивает на «ха-ха». — Блядь… Я так скучал по этим тупым ссорам. — Вот и ещё одно доказательство. Небось твоя истеричная натура уже изголодалась там нахрен по свежей крови. — Ну… может быть. Хорошо прям так чё-то стало. — Во-во, я тебе об этом же. Палец в рот не клади — дай поорать. — Ой, зай, не начинай, а? Только успокоились ведь. — Я подумаю. Костенька глупо хихикает, погладив чужое колено, да так и оставляет ладонь на твёрдом бедре. — Ну, зай, что мне сделать, чтобы ты не злился, м? Зая паркуется во дворе и не успевает выйти, как Котя льнет к его руке в сопровождении тоненького «мурк». Глядит на светлую макушку и, наконец расслабленно выдохнув, нежно чешет за пушистым кошачьим ушком, включая кнопочку мурчалочки в чужом организме. — Ну, так?.. — Если ещё помурчишь для меня, считай всё забыли.