Льдинка

Рома был подавлен. Нет… даже не так. Он был раздавлен. Первой мыслью, стоило парню прийти домой, стала идея зарезаться кухонным ножом или повиснуть черешней на хлипкой люстре в зале, потому что такого парень не испытывал ещё никогда в своей жизни. Смесь из разочарования, страха, вины, стыда и ненависти впиталась во всё его нутро, изгрызла мозг, отравила всё живое. Пятифанов понимал, что Антон может окончательно добить его, рассказав кому угодно о своих догадках, и тогда проблем не оберёшься, тогда всё, чего он так долго добавился, будет потеряно. «Спокойно. Так, тихо… — пытался образумить себя парень, — хорошо, если он начнёт пиздеть лишнего, кто его вообще слушать будет? Обыкновенный городской ботан, у нас же тут вся пидоросня, как шваль подзаборная, – долго не держится, никто об этом даже базарить не станет. Это вообще абсурд! Чтоб я, блять, на такого, как он, засматривался, че мне делать больше нечего. Да… да. Точно! Даже могут самого за голубого принять… Да и тем более, люди то не глупые, поймут самый примитивный его мотив: решил подставить потенциального человека, который может так накостылять, что тот больше не встанет. В любом случае, надо перетереть с ним тет-а-тет от греха подальше, может припугнуть, чтоб знал с кем дело имеет, уебан белобрысый…» Рома упорно пытался убедить себя, что ещё не всё потеряно. Ещё есть шанс всё забыть, обставить всё так, будто ничего вообще не было и всё, что Петров тогда наплёл ему в лицо, — пиздёж чистой воды, что это не правда, это не про Рому. Несмотря на то, что парень упорно отказывался подтверждать правдивость слов одноклассника, он понимал, что в них есть очень большая доля правды и от этого становилось пакостнее всего. Рома в тот день самолично подтвердил всё своим выражением лица и покрасневшими щеками. Как он мог так оплошаться?! Ведь он никогда не страдал излишней эмоциональностью, всегда держался стойко и холодно в любой ситуации, что бы ему там не говорили. Что же случилось в этот раз? Ответ очевиден. Даже если бы то же самое ему сказала какая-нибудь Катька Смирнова, он бы злорадно прыснул и, усмехнувшись, развернулся и ушёл. Но Антон… Антон не из тех людей, что бросают слова на ветер, для него не свойственно столь остервенело кидаться гадостями, да ещё и в таких подробностях. Безумная ухмылка одноклассника не выходила из головы парня, он истерично ходил по своей комнате, напряжённо глядя перед собой. Горячее дыхание Антона около уха, его глаза, жадно всматривающиеся в лицо напротив, кровавый след от разбитого носа, проходящий через губы до подбородка. В теле появилась дрожь, в голове пульсировала одна единственная мысль: «Я хочу большего.» Осознав это, парень остановился. Кулаки невольно сжались, щеки вновь запылали, в собственных домашних шортах стало тесно. Жарко. Пятифан дрожал, не понимая откуда взялось непонятное возбуждение, распирающее нутро. В голове всплывали образы белоснежного Петрова, который стоял так близко, выплёскивая на парня всю грязь, издеваясь, наблюдая за его реакцией. Рома знал, Антон с упоением наслаждался видом хулигана, запоминал каждое движение мыщц на его лице, ликовал от правдивости своих слов. Пятифан стремительно направился к кровати и, запрыгнув на неё, улёгся на спину. Он лихорадочно вспоминал тот день, то состояние, того Петрова. Тут же представилось, что было бы, если бы парни были в классе одни. Как Петров приблизился бы ещё ближе и, не разрывая зрительного контакта, прислонился бы своими мокрыми от крови губами к губам Ромки. Как целовал бы его, умудряясь при этом ухмыляться, как запустил бы свои бледные пальцы в тёмные волосы Пятифана, сжимая до боли, как спустился бы ниже, оставляя за собой кровавый след, как впился бы зубами в его шею... Рома застонал. Не в силах сдержаться, он запустил руку в штаны, сжимая окрепший член. Сознание продолжало рисовать грязные картинки того, как Петров стремительно расстёгивает неизменный олимпос, как задирает белую футболку высоко-высоко... Парень повторял все действия Антона из своей фантазии. Он крепко зажмурил глаза, будто отказываясь верить в происходящее. Антон бы крепко сжал его талию, царапнул бы виднеющиеся кубики пресса на животе, до болезненного стона Ромы ущипнул бы его за соски, выкручивая. Он бы кусал, царапал, слизывал собственную кровь с его тела. На ткани Ромкиных трусов появилось мокрое пятнышко. Парень тяжело дышал, подрагивая всем телом. Его бёдра изредка приподнимались, не в силах находится в одном положении, член болезненно пульсировал. Рома вновь потянулся к трусам, на этот раз снимая их, оставляя висеть на одной ноге. Он облегчённо выдохнул, перестав чувствовать болезненное давление. Одной рукой он аккуратно прикоснулся к себе, слегка оглаживая головку, другой рукой он по прежнему скручивал свой сосок. От наслаждения парень сдавленно застонал, а между тем его фантазия продолжалась. На этот раз Петров отступил, ядовито улыбаясь. Покажи мне себя Рома. Покажи на сколько ты испорченный. Покажи настоящего себя. И Рому сорвало. Он перестал сдерживать свой голос и свои движения. Он резко водил рукой по члену, подмахивая тазом в такт своим действиям. Он сбивчиво дышал, изредка тихо постанывая, почему-то подчиняясь властной просьбе одноклассника. Не в силах остановится, он громко вскрикнул, доводя себя до пика. Открыв глаза, он почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы, а в горле застрял противный ком. Как же мерзко. Мерзко от самого себя. От своих мыслей, от краснеющих из-за каждой мысли о Петрове щёк, от реакции тела на него. Парень вытер себя полотенцем, валяющимся рядом, и согнулся в позу эмбриона, впервые за долгое время позволяя своим чувствам выйти наружу. Он заплакал, тихо содрогаясь от всхлипов. Рома не чувствовал ничего, кроме отвращения и безысходности, он будто попал в клетку, откуда ему никогда не удастся выбраться, по крайней мере самому. Пятифан не знал, что ему делать, как избавиться от назойливых мыслей, как убрать из головы всю эту грязь, как выбить из себя это. Спустя какое-то время Пятифан пришёл в себя и вновь стал самим собой. Обычным, загнанным в угол, глупым семнадцатилетним подростком, который, оказывается, не знал о себе решительно ничего.

***

После произошедшего инцидента с Ромкой, Антон чувствовал себя просто превосходно. Да, парень определённо не ошибся в Пятифане, он его не подвёл. Всё произошло даже лучше, чем Петров представлял. Как же приятно было видеть недоумение и злость на чужом лице, наблюдать, как его щёки наливаются кровью, как он смотрит, гневно и слегка испуганно, как вздрагивает через слово. Да, просто неописуемое чувство. Как только Ромка гневно вышел из класса, Антон спокойно умылся в туалете и привёл себя в порядок. С лица не сходила удовлетворённая улыбка. Да, Рома действительно подходит Антону. Полина обеспокоенно крутилась рядом. - Антош, всё правда в порядке? У тебя какой-то ошалелый вид... - спрашивала Полина, обеспокоенная состоянием друга. В её глазах читалось неподдельная забота. - Поль, не беспокойся. Рома ударил, как девчонка, я думал он мне пол-лица расквасит, а тут только носом отделался, - парень хохотнул, трогая болезненно саднивший нос. - Я так испугалась, когда он подскочил к тебе как угорелый... У него ещё взгляд потом такой был... Что ты ему сказал? - Морозова заинтересовано взглянула на Антона, подходя поближе. - Что я таких, как он, на хуе своём вертел, - соврал парень, широко усмехаясь. - Тош, ты осторожнее с выражениями, Пятифан такой человек, что за подобные реплики бьёт отчаянно... - Полин, всё хорошо, я не боюсь его. Я знаю его слабые места, поверь, ничего он мне не сделает. Полина настороженно смотрела на парня недоверчивым взглядом. Она давно знала Пятифана, поэтому слова о том, что Антон знает слабое место хулигана, слегка удивили её. Рома был предельно закрыт ото всех и близок был только с Бяшей, своим лучшим другом. Они были не разлей вода с самого раннего детства, порой ночевали друг у друга, бок о бок боролись с врагами, прикрывая друг другу спины и знали друг о друге больше, чем кто-либо. - Ну, смотри, если что – я тебя предупредила, - девушка подошла к Петрову поближе и потрепала его по его мягким, торчащим во все стороны, волосам. - Не бубни, ворчунья... - Парень по-доброму улыбнулся подруге и подставил голову, чтобы Полине было удобнее его гладить. - Я понял тебя, не волнуйся. На это девушка лишь закатила глаза и грустно улыбнулась. Пятифан на уроки так и не вернулся. Антон, честно сказать, ждал его. Ему хотелось снова смутить его, снова увидеть его разозлённый взгляд, снова ощутить приятную дрожь от растерянности Ромки, ему нравилось, что лишь он может выбить его из колеи. От этого в груди вспыхивали детский восторг и азарт, хотелось увидеть весь спектр Пятифановых чувств, узнать его и свои пределы. Наконец-то Антон чувствует хоть что-то. Наконец-то ему не плевать. Он как будто обрёл крылья, воодушевляясь. Антон не был садистом и на самом деле не очень уж сильно любил контролировать всё на свете, он просто не умел по-другому. Он рос в боязливом ожидании будущего, подстраивался под обстоятельства и не рассказывал о себе понапрасну только из-за страха неизвестности. Антон не боялся, когда было страшно всем, он просто всегда знал, что делать, но он устал. Ему скучно, ему мерзко, он просто хочет почувствовать что-то новое, хочет испытать себя, хочет стать чуточку счастливее, чуточку теплее. Антон устал от холода. Горячий пылкий Рома был агрессивным лучом в ледяном царстве Антона, который плавил всё, на что падал его горячий взгляд. И Антон наконец перестал сопротивляться этому новому и тёплому, он хотел хотя бы раз ощутить прелесть противоположного, хотел ещё сильнее раззадорить, разжечь этот костёр, чтобы сгореть без остатка, испепелить холодную оболочку и переродиться в кого-то абсолютно нового, по настоящему живого. Словом, оставшийся учебный день прошёл спокойно. Попрощавшись с Полиной и выйдя из школы, Антон облегчённо вздохнул. Морозный воздух проник в лёгкие, освежая. Антону стало очень хорошо. Улыбка сама полезла на лицо, и парень, не в силах сопротивляться этой легкости, широко улыбнулся. Сейчас нет никого, перед кем нужно держать лицо, быть начеку. Нет опасности, нет тревоги. Нос немного саднил, но от этого становилось ещё лучше, сразу вспоминался утренний инцидент. Казалось бы неприятная ситуация, но именно от таких моментов Петров чувствовал себя человеком, а не бездушной куклой, каковой ощущал себя иногда. Мерзкой скверной в нём разрасталась скука. Он страдал от этого, он хотел выкашлять из себя это пакостное чувство, хотел стать нормальным и перестать вести себя как бездушный манекен, он не хотел быть таким. В конце концов, он обычный человек, обычный парень, который много думает о будущем, у которого есть проблемы в семье, блестящие манеры и талант к рисованию. Всего лишь уставший семнадцатилетний парень, который просто хотел быть чуточку счастливее, который хотел почувствовать чужое тепло.