Southpaw

      Нет настроения. Когда нет настроения, не хочется абсолютно ничего. Пролежать бы в кровати весь день, поплевать в потолок, заняться чем-то важным — самобичеванием, например. Поубиваться, подумать, вдоволь насладиться своим подавленным состоянием, сравнимым с лишением конечностей и дальнейшей жизнью в статусе инвалида. Гиперболизировано, конечно, но как есть.       День тянулся бесконечно долго. Казалось, что он никогда не закончится. Каждая секунда — вечность. Вечность, полная размышлений — не самых желанных и радужных, стоит заметить. Думать приходилось о том, чего хотелось избежать с самого начала. Не получилось, всё пошло не по плану… как и всегда. Это злит, выводит из себя, доводит едва ли не до выдëргивания волос на голове, раз уж желание о спокойном отдыхе с утра до вечера в постели — это что-то из ряда фантастики.       Дана злилась на себя и злилась на Сатору. Он всё испортил. Всё перевернул. Это он виноват в отсутствии хорошего настроения у неё. Испортил прекрасный вечер, бросил её одну в постели после всего, что было, а теперь ещё и на звонки не отвечает. Игнорирует.       Набивает себе цену? Проявляет гордость? Обижается? Каким бы не был ответ — Дана злится. А ещё немного расстроена. Самую малость.       Мысли о Сатору не отпускали, не давали спокойно работать, думать о чём-то более важном. Перед глазами всё ещё его — полные обиды, в голове звучат его слова, что заставляют чувствовать себя не лучшим образом. И наравне со злостью и обидой — страх.       А что, если это конец? Сатору больше не будет в её жизни?       Отрицать то, что подобный расклад расстроил бы её, Дана не могла. Уже сейчас не по себе. Должна ли она что-то сделать? Должна ли растоптать гордость и прийти к нему, поговорить?       — Какого чёрта! Нет! Не буду я ни перед кем пресмыкаться! Тем более перед каким-то там мужиком! — грязная тряпка, брошенная со злости, летит прямиком в вымытую стеклянную витрину, оставляя после себя грязные брызги. — Чëрт! — злится на себя, недовольно поднимая тряпку с пола. Создала себе лишнюю работу.       — Сэмпай, я вытру, не переживай, — Юджи уже бежит с чистой тряпкой, отводит её в сторону и быстро принимается за полировку стекла, то и дело бросая обеспокоенные взгляды на девушку.       Видя в его глазах испуг и непонимание, Дана осознаёт, что срывалась вот так весь день, выкрикивая в пустоту злостные фразы. Пугала своих работников и даже посетителей. Неловко.       — Поссорилась со своим парнем, Сэмпай? — тихо спрашивает Юджи, украдкой бросая на неё взгляд.       — Он… не мой парень, — кусает губу, коря себя за запинку, за дрогнувший голос, за неуверенность и грусть.       — А кто же он тогда?       — Он… — замолкает, не находя ответа в голове. Она ни разу не задумывалась о том, кто он для неё, не вешала никаких ярлыков, просто наслаждаясь временем, проведённым с ним. Но, похоже, без определённости никуда. Вот только какой ярлык она хочет, может и готова повесить на него? Любовник, друг с привилегиями или что-то другое, значимее?       Голова болит от неопределённости. От собственного неумения понимать, что ей нужно в данный момент. Чем она готова пожертвовать, а с чем смириться и принять?       — Глядя на тебя, Сэмпай, я понимаю, что точно не готов к отношениям. Это слишком сложно — быть с кем-то, разбираться в своих чувствах. Про ссоры и поиск путей к примирению я вообще молчу. Наверняка, это очень сложно.       — У меня нет отношений, Юджи…       — Отрицание — одна из стадий к принятию правды, — обрывает её, лукаво улыбаясь. — Я недавно смотрел один сериал, он был не очень интересным, но ты мне напомнила главную героиню.       — Интересно, чем же? — кривится, щурится, складывая руки на груди, наблюдая за улыбкой парня. Уже понимает: сейчас выдаст глупость, но ждёт — любопытно.       — Она влюбилась в садовника, а он, к слову, был бедняком, так ещё и дураком. И только представь: она — богачка, он — нищеброд, между ними пропасть. Он любит её, тянется, а она, стыдясь чувств к бедняку, мало того, что отвергает его, так ещё и отрицает в себе наличие каких-либо чувств.       — Что ты такое смотришь, Юджи? — закатывает глаза, отказываясь комментировать подобное сравнение. Действительно ли она похожа на героиню? Глупости какие.       — Бразильский сериал, — пожимает плечами.       — И что… чем всё закончилось?       — Не знаю, там серий много, но я досмотрел до момента, где садовник полез ей под юбку. Думаю, они всë-таки будут вместе. Мне не нравится тот парень, Сэмпай, — резко меняет он тему, заканчивая со стеклом. Становится каким-то слишком серьёзным за секунду. — Но я его просто не знаю, не стану отрицать, что он может быть классным.       — И к чему ты клонишь?       — Чтобы понять, вкусное ли блюдо, его нужно попробовать, — задирает подбородок и с умным видом уходит, оставляя ей пищу для размышлений.       Посыл его слов прост и понятен. А ещё он попадает в цель, отчего возникает желание догнать и оттаскать за уши. Не любит она, когда кто-то тыкает её лицом в истину, давая понять, что она неправа.       Она уже достаточно распробовала блюдо и сделала свои выводы: вкусно! Вот только есть его и дальше, когда оно начинает сопротивляться — сложно.       День заканчивается на той же ноте, что и тянулся весь день. Настроение не поднялось, а лишь упало ещё глубже, когда очередной звонок остался без ответа. Чёртов автоответчик уже осточертел. Абонент временно недоступен. Хотелось верить, что звонки просто не доходили из-за плохой связи, но правда такова: Сатору сбрасывал их.       Ворочаясь в постели, Дана всё не могла унять злость и раздражение. Она сильная, независимая, она не нуждается в каком-то там парне, никогда не нуждалась. Всё, что хотела, она брала тогда, когда хотела, не унижалась, не прогибалась. А сейчас…       Все её попытки дозвониться — это уже перекраивание личности. Унижается, подобно жалкой поклоннице, влюблённой в своего кумира. И ради чего? Что она хочет сказать ему?       Ответа нет. Есть только желание услышать его, сказать хоть что-то, убедиться, что точка не поставлена.       Она сама не знает, чего хочет.       Утро нового дня, который должен стать знаменательным событием, начинается с горького кофе и подгорелых тостов. Нормальной еды дома не оставалось. Нужно идти в магазин. А пока приходится довольствоваться малым. Завтра всё должно стать лучше. Завтра исчезнет груз долгов, неприятные знакомые и наступит свобода. Вот расплатятся они с братом сегодня, и уже завтра она сможет поискать нового работника себе на замену и отдохнуть.       Но всё это завтра.       Закусочная сегодня закрыта. Дана решила, что нужно подготовиться к вечеру и явиться отдохнувшей, а не выжатой, как половая тряпка после рабочего дня.       С утра разбирала счета, убралась, сходила за продуктами и ближе к обеду решила немного прогуляться. Намерения идти к компании, где и работал Сатору, у неё не было, но бездумная ходьба привела именно в это место. Что-то вновь велело ей унизиться ещё больше и раз уж не отвечает на звонки, увидеть его воочию.       Мялась, сомневалась, сопротивлялась, то подходила ближе, то уходила подальше. Всё не могла решить: нужно ей это или нет. Кем она будет выглядеть, когда войдёт внутрь?       — Чëрт!       — Дана! — услышав своё имя, девушка обернулась, замечая Сугуру. Он направлялся прямиком к ней. — Здравствуй.       — Привет, — бросает она, неуверенно сжимая ремешок на сумочке. Теперь она вообще не знает, что делать.       — Что делаешь здесь? — он останавливается рядом, поправляя свою причёску.       — Да так… ничего…       — Ммм, — задумчиво бросает взгляд на здание компании, окидывает её — такую неловкую, нервную взглядом и решает предположить: — Ты к Сатору?       — Нет, — говорит резко, уверенно, чётко, но мгновенно хмурится, выдавая неуверенное: — Да… не знаю…       — Что-то случилось?       — Вы ведь друзья с ним, зачем спрашиваешь? Будто он ничего не рассказывает. Знаю я вас, хуже парней сплетников не найти, — хмурит брови, окидывая Гето прищуром. Снова злится, подозревая, что он может знать больше, чем положено. И, судя по бегающим глазам, думает так не зря.       — Ну, врать не буду, что-то мне известно, — неловко почëсывает затылок, кривясь в улыбке, — но большими подробностями я не владею. Сатору делится не всем.       — Его и твоё счастье.       — Так что, произошло что-то?       — Это личное, — рубит его любопытство на корню. Раз не знает, то пусть и дальше остаётся неосведомлëнным. Копаться третьим лицам в своём грязном белье она не позволит. — А ты почему не на работе?       — У меня обед… Хотел встретиться с Сатору, пообедать с ним, но раз ты здесь…       — Не буду рушить ваши планы, мне нужно только… сказать ему пару слов.       Больше ничего не говоря, Дана направляется к зданию компании. После небольшой проверки их пропускают внутрь, сопровождая к тренировочному залу.       Волнение уходит, как только она замечает Сатору на ринге с тренером. Дурак в спортивных штанах и потной футболке, растрепанный, запыхавшийся, уставший. Носится по рингу, занимаясь ерундой — тренируется. Дана вовсе не против спортивных парней, это красиво, почему нет. Беда в самом виде спорта, в мелких шрамах на лице, в синяках на теле, в травмах, отбитых внутренних органах. Многие уходят на пенсию ещё до сорока, причём с обширным букетом осложнений.       — Дана? — бормочет он, замечая её. Отвлекается, пропуская удар, что приходится по подбородку. Пятится, но не падает.       — Дурень, не отвлекайся, когда на ринге. В реальном бою это может стоить тебе победы, — ворчит на него тренер, метает взгляд на девушку и вздыхает. — Ладно, перерыв. Всё равно уже обед.       Сатору не спешит спускаться с ринга, нарочито медленно снимая перчатки, давая себе время подумать о причине визита Даны. Может ли она быть здесь, потому что решила, что тоже хочет большего? Может, поэтому она и звонила ему?       С надеждой на лучшее он направляется к ней, на ходу вытирая пот с лица полотенцем, временно игнорируя присутствие и Сугуру в помещении. Сейчас ему интересна лишь Дана.       — Привет… — хотел сказать больше, но резкая пощёчина вынудила замолчать, напрочь лишив дара речи. Удар не был сильным и болезненным, скорее неожиданным, причём не только для него. Глаза Даны были такими же круглыми от удивления, как и у него.       — Ооо, — сочувственно протянул тренер, уходя в раздевалку, не желая подслушивать или вмешиваться в чужие выяснения отношений. — У тебя час, Сатору, — и дверь за ним закрывается.       — За что? — потирая щеку, спрашивает он.       — А с каких пор тебе нужна причина, чтобы получить по лицу?       — Мне за это платят… — произносит на выдохе, понимая, что приход Даны вовсе не вызван её желанием встречаться с ним.       — Точно, — достав из сумочки несколько купюр, Дана небрежно швыряет их ему в лицо, заставляя ошеломлëнно раскрыть рот. — Этого хватит?       — Зачем ты пришла? — игнорирует её выходку, проглатывает обиду, не желая раздувать скандал.       — Ты игнорируешь мои звонки…       — Выплатить тебе компенсацию? Извини, денег при себе сейчас нет, но ты ведь берёшь и натурой.       — Ведëшь себя как ребёнок, — цедит сквозь зубы, с силой сжимая пальцы, желая ударить его ещё много-много раз.       — Это я-то ребёнок?       — Да, ты! Губы надул, обиделся, игнорируешь, а всё из-за чего? Цену себе набиваешь, да? — в планах был совершенно иной разговор, но стоило открыть рот, как с каждым словом и она, и он делали лишь хуже. Всё можно было решить иначе, не задень он своим поведением её гордость.       — А что не так, Дана? Я хочу большего, ты отказалась, по-моему, нечего здесь больше обсуждаться. Я не собираюсь быть твоим любовником или кто я там для тебя, пока ты не решишь, что я больше не нужен. Да, было хорошо, но если дальше постели с тобой не пойти, тогда с меня хватит. Не хочешь принимать меня таким, какой есть, продолжать не стоит.       — С каких пор тебе хочется большего?       — Всегда хотелось! — отвечает резко, заставляя её замолчать, глупо хлопая ресницами. — Возможно, в самом начале я считал иначе, но время шло, и мои желания изменились насчёт тебя. К тому же я всегда хотел именно отношений, а не просто интрижки. Хотел и хочу быть нужным именно таким, со шрамами, ушибами и синяками. С отбитой печенью и почками.       — Нужно было сказать об этом сразу! Я говорила, что мне не нужны отношения, а ты…       — Да ты же сама сказала, что встречалась бы со мной, если бы не этот чёртов бокс!       — Это…       — … неправда? — обрывает её, с силой сжимая полотенце, вымещая на него всю сдерживаемую злость и обиду. — Я нравлюсь тебе?       Дана молчит. Не хочет отвечать, не хочет признавать очевидное. Не так она себе всё представляла. Считала, что это он должен сейчас испытывать неловкость, заикаться, мяться на месте под её взглядом и аргументами. А всё наоборот. Он прав, но и она права — тоже. Вся проблема в разных взглядах на жизнь и происходящее между ними.       — Молчание — знак согласия? — плечи опускаются, голос ломается от накатившей грусти, ему не по себе от этих выяснений отношений. Обидно слышать её молчание, её отказы, ведь в глазах отражается иное, — то, что он хочет и может услышать.       Но Дана молчит. Из гордости ли? Или глупости? Страха? Не подпускает слишком близко, продолжая держать на длинном поводке. Но при этом жаждет стать ближе. Она такая противоречивая. Сводит с ума и себя, и его — тоже.       — Ты хотела поговорить со мной. О чём? Хочешь продолжить всё? Поставить точку? Скажи…       — Не знаю! Не знаю я! — резко срывается, ударяя его сумочкой. Пытается выплеснуть на нём злость от собственной слабости, неуверенности.       — Я считал тебя умной девушкой, которая знает, чего хочет всегда, а сейчас вижу перед собой потерянную девчонку, не понимающую, чего она хочет на самом деле, трусливую, глупую овечку. Разберись в себе, пойми, нужен я тебе только для секса или… просто нужен.       — Сдался ты мне! — она не планировала плакать, не думала, что его простые слова смогут задеть так глубоко и ранить. Заплакала, позволяя слезам стекать по щекам тонкими ручейками.       Обиделась на правду? Возможно. Оттого слëзы и казались более горькими, оттого и ныло под рёбрами так сильно. Правда всегда задевает сильнее, а она и правда глупая, трусливая овца. Не пастух — именно овца — самая дурная в загоне. Куда подевался её характер, её стержень и выдержка к подобным ситуациям, где маска безразличия? Почему ничего этого нет сейчас, когда голубые глаза смотрят на неё с удивлением, с жалостью. Почему она слаба перед ним?       — Дана… — тянет руку, желая коснуться, утешить, но она не даётся — уворачивается. Сатору сглатывает, теряется, ведь совсем не ожидал её слëз.       — Вот и сдалась тебе глупая овца, как я. Найди достойную, ту, которая примет. Но это точно буду не я! Не нужен ты мне больше ни в какой роли, понял!       — Дана… постой…       — Ты всё испортил! — отталкивает его, резко смахивая слëзы, не подпускает ближе.       — Испортил? — удивляется он. Отходит назад, мигом прогоняя минутную слабость, вызванную её слезами, и снова задето хмурится. — Испортил? — повторяет громче, швыряя несчастное полотенце на пол. — Чем же я всё испортил? Тем, что вдруг увидел в тебе кого-то больше, чем просто партнёршу? Этим, да? Дура!       — Сам такой! — так по-детски отвечает и спешит уйти, не желая продолжать разговор. Стоило просто уйти отсюда сразу или и вовсе не выходить из дома. И теперь желание во всём разобраться сменилось на ненужные слëзы и ещё более глупые размышления.       Сатору правда всё испортил, что-то сломал в ней, изменил. К лучшему или к худшему — пока непонятно.       — Какие страсти, Сатору, — Сугуру, до этого молчаливо стоявший в стороне, наконец-то подаёт голос. — Даже не встречаетесь, а ссоритесь так, будто вместе уже не первый год.       — Я не хочу это обсуждать, Сугуру, — расстроенно отводит взгляд в сторону, теперь уже точно не зная, что делать. Если ещё несколько минут назад шанс помириться с Даной был, сейчас он сам отнял его у себя.       «Не нужен» — она правда так сказала. Это он подтолкнул её именно к этим словам, а ведь могла она сказать и другое.       — Всё из-за отсутствия взаимопонимания. Вы не понимаете друг друга. Ну и поговорить нормально не можете.       — Возможно, поэтому ничего и не выйдет, — устало вздыхает он. — Всё это бессмысленно.       — Послушай, ты ведь даже не пытался толком ничего изменить. Сдаёшься в самом начале, как слабак.       — Ты ничего не понимаешь.       — Ты, похоже, тоже. Ты даже ей ничего не предложил, лишь намёками бросался, разве так делают, Сатору? Победу на ринге зубами выгрызаешь, а с девушкой уже в нокауте в первом раунде.       — Сугуру, — вздыхает, выпуская через ноздри поток воздуха, пытаясь не сорваться, но облегчить своё раздражение. Выходит скверно, кулаки чешутся. Не нужны ему советы. — Ты ведь всё слышал и сам. Зачем пытаться, когда на мне крест стоит, когда я — неподходящий кандидат? Унижаться и бегать за ней мне предлагаешь, или, может, вернуться и довольствоваться ролью обычного любовника? Не стану!       — Вы с ней похожи слишком сильно. — Ухмылка Сугуру раздражает лишь сильнее, как и его попытка умничать. Не был бы он его другом, уже получил бы смачный удар по лицу, а может и нокаут. — Ты не разбираешься в девушках, оттого не можешь и понять, зачем именно Дана приходила.       — А ты всё понимаешь, да?       — А я умею анализировать.       — Вот и анализируй, а я устал. Тема закрыта. Есть пойдём? Или проведëшь мне урок психологии?       — И правда, как ребёнок…              — Ты сейчас пойдёшь отсюда, Сугуру.       — Малыш…       — Я не малыш, — агрессивно хватает друга за грудки, поддаваясь приступу ярости, но, столкнувшись с его взглядом, спешно отходит в сторону, устало запуская пальцы в волосы.       Перед глазами снова заплаканное лицо Даны, которую он довёл до слез, говоря всё, что вздумается. А теперь ещё и голос её слышит, что так сладко раз за разом повторял «малыш». Ей можно так его называть, только ей и можно. А ему нравилось. Ему всё нравилось, что делала и говорила Дана, нравилось быть с ней, даже стоя на коленях. А сейчас этого уже не будет.       Так страшно, что он так быстро привык к ней. Привязался сильнее, чем стоило. Потому сейчас хуже, чем могло бы быть.       Нужно расслабиться. Нужно выбросить её из головы.       — Сходим вечером в клуб? Хочу развеяться.       — Сатору…       — Пойдёшь или нет?       — Ладно, — нехотя соглашается Гето. Остаётся лишь смириться с тем, что Сатору упрямый и прислушиваться к советам не станет. Стоит пойти, чтобы хотя бы не дать ему наделать глупостей.

****

      — Что случилось, Дана? Так волнуешься перед встречей? — пытаясь подбодрить сестру, Джисон крепко обнимает её за плечи. Не помогает — она становится лишь мрачнее.       — Я так запуталась, Джисон, — плечи опускаются, словно под тяжестью многотонного груза, девушка сжимается, отчего кажется ещё меньше, чем есть. Печаль укутывает густым и липким туманом, удерживая её в ловушке, как муху на липкой ленте. Дёргается, жужжит, но выбраться не может. Ждёт смерти.       — Расскажешь?       — Я не знаю, как мне быть. Стоит ли оно того, чтобы перешагнуть через принципы? А что, если я сделаю неправильный выбор, а потом буду жалеть? Чëрт, но я ведь уже жалею… И злюсь. Как же я злюсь.       — Это что-то личное? — осторожно спрашивает Джисон. — Причина всему… парень?       — Может быть, — немного помедлив, всё же отвечает она.       — Ясно. Что-то не клеится, да?       — Просто я… я не знаю, нужны ли мне отношения именно с ним, справлюсь ли я. Но проблема в том, что я также понимаю, что если он сейчас исчезнет из моей жизни, мне будет больно.       — Так нравится? — Дана поднимает взгляд на брата, краснеет, ведь тема разговора смущает. Редко они вот так разговаривают о личном. Это всегда неловко. Как и признаться сейчас брату в симпатии к другому парню, а она — симпатия эта — всё же есть. Хочется соврать, сменить тему и сосредоточиться на другом, но держать всё в себе больше не получается.       — Да, — ответ тихий, но уверенный.       — Тогда стоит попытаться. Дай шанс и себе, и ему.       — Ты даже не знаешь, о ком я говорю. Вдруг это маньяк какой-то.       — У меня мозги пока ещё на месте, Дана. Твой брат не дурак. — Ответ Джисона усиливает прилив краски к щекам, заставляет задуматься о том, что он правда может знать больше, чем положено. И его ухмылка красноречиво на это намекает.       Дана не решается на дальнейшие расспросы. Сейчас ещё может подтвердить некие его догадки, что в дальнейшем может вылиться в совершенно другой разговор.       — Тема закрыта, да? — смеётся он, поглаживая её по плечу. — Ладно, но всё же я хочу сказать кое-что. В любых отношениях или недоотношениях главное — предохраняться, по крайней мере, до тех пор, пока несерьёзное не станет серьёзным.       — Не учи меня, я и сама всё знаю, — возмущается, выскальзывая из объятий брата.       — Вот и молодец. Убедись, что это знает и парень твой, иначе я ему…       — Ой, всё! Пойдём уже скорее покончим с этими долгами. Я устала от этого всего. Хочу просто отдохнуть.       Так, по-человечески она устала от всего, абсолютно от всего в своей жизни, которая вовсе не так легка и беззаботна, какой должна быть в её годы. Вместо свиданий, отдыха с друзьями, просто отдыха — работа, работа и ещё раз работа. Одно сплошное выживание. Стресс. Усталость. А теперь ещё и чувства, с которыми также нужно разобраться, а она и понятия не имеет, как это сделать. Должного опыта нет. Потому сейчас так сложно.       Вывернуть бы себя наизнанку, выпотрошить, сжечь, уничтожить, сделать хоть что-то, чтобы стало легче. Чтобы мысли не терзали голову за зря. Чтобы ничего больше не терзало. И она бы так и поступила, но бросить брата не могла. Каким бы дурным он не был, оставить одного не сможет никогда.       Место встречи совершенно не нравилось Дане. Грязная, вонючая заброшка с разнообразными граффити на стенах, окурками на полу, а кое-где лежали тонкие шприцы. Думать о том, что здесь могут обитать торчки, не было желания, а встретить их на пути — тем более.       Темно, атмосфера не самая благоприятная для важного разговора, — такая давящая, угнетающая. Впрочем, так было всегда на подобных встречах. Место встречи всегда разное, но атмосфера — одна и та же. Они приходят, отдают оговоренную сумму денег наличными и прощаются до следующего раза. В этот раз следующего раза не должно быть.       Их встречают уже знакомые люди, уводя за собой в освещённое фонарями помещение, где их ждут. Дана видела так называемого босса всего один раз и даже не думала, что увидит вновь. Его присутствие наводило на дурные мысли, но она старалась держать себя в руках так же крепко, как и сжимала перцовый баллончик в ладони. Вряд ли он поможет, и всё же спокойнее.       — Принесли? — без приветствий и лишней суеты спросил мужчина, более известный как Босс или Мигель — мафиози из Мексики, который уже давно обосновался в Японии, промышляя нелегальными гонками, подпольными казино и заведуя борделями. Мрачная личность. Он опасен, оттого и тревожно, что так просто не отпустит.       — Здесь всё, — как и всегда, Джисон не проявлял ни доли вежливости, небрежно швыряя сумку с деньгами под ноги одному из прихвостней Мигеля.       — Всё ли? Проверь, — велит Мигель, не сводя с них взгляда, покуривая сигару. — Как там ваша мамаша поживает?       — Мы с ней не общаемся, — говорит резко, не давая себе времени на страх. Показывать хищнику свои слабости нельзя.       — Не удивительно, в такой заднице из-за неё оказались. Хотя семья — это святое.       — Может, не будем обсуждать наши семейные взаимоотношения? Мы здесь не для этого, — чеканит каждое слово, до хруста костей сжимая баллончик в руке под шум машинки для подсчёта денег.       — Когти показываешь? — ухмыляется он. — Правильно, лучше так, чем дрожать от страха.       — Мы не боимся, — уверенно говорит Джисон.       — А может, стоит?       — Мы ничего не сделали отчего должны дрожать от страха. Нас связывал лишь долг, а вы, коль честный человек, теперь должны оставить нас в покое.       — Я мафиози, о какой честности идёт речь? — смеётся он. Смех его громкий, эхом разносится по пустому помещению, пробирает до костей, подобно ледяному дождю. — Я не честный ни в коем случае, но я человек слова. Если вы принесли всю сумму, то наши пути расходятся. Иметь дело с детьми, преданными матерью, я больше не хочу. Навеваете на меня грусть, маленькие воробушки.       — В кино всё совершенно иначе, — тихо произносит Дана, чувствуя долю спокойствия, — но не позволяет расслабиться до самого конца.       — Это как же?       — Всё так просто не заканчивается. Дойных коров так просто не отпускают.       — Девочка моя, ты смотришь слишком много кино, — снисходительно произносит он, впиваясь в неё взглядом. — Твой брат верно сказал: нас связывают только деньги. Получив то, что мне нужно, я оставлю вас. Мне не интересны вы и ваши крошки, когда я могу есть кулинарные деликатесы и купаться в изобилии. Вы — дети, а с детей брать нечего. Лишь падаль вцепится за вас, а я… Не хотите ведь сказать, что я стервятник?       — Нет, сэр, — отзывается Джисон, хватая сестру под локоть.       — То-то же, — довольно кивает, делая глубокую затяжку. Кончик сигары медленно тлеет, лёгкие мужчины наполняют дымом, что он выдыхает секунды спустя. Даже в короткой затяжке чувствуется его превосходство, сила, влияние, величие. Как не бояться такого человека — непонятно. — Видел недавно твой бой, парень, — резко меняет он тему, — красиво продул.       — И к чему это? — хмурится, поджимая губы от досады. Так надоело слышать подобное, буквально каждый вспоминает ему тот проигрыш.       — Просто как факт. Полагаю, после той травмы ты так и не пришёл в прежнюю форму.       — А вы и об этом знаете, — хмыкает, даже не удивляясь осведомлённости мужчины, ведь всё случилось практически в одно время. — Возможно, это действительно так.       — Опасный спорт ты выбрал.       — Видишь, Джисон, даже мафиози так считает.       — Помолчи, Дана.       — Слушал бы сестру больше. — Джисон не решается комментировать такой совет, лишь закатывает глаза. Ещё не хватало, чтобы и мафиози его пилил насчёт работы. Явно лишнее.       — Здесь всё, Босс, — нарушает тишину голос другого мужчины, складывающего последнюю стопку купюр в сумку.       — Отлично. А теперь сопроводите этих молодых людей на выход.       — Постойте, это всё? Всё правда закончилось? — Дана ждала этого момента последние два года, и вот сейчас, когда на них ставят точку и отпускают, она не может поверить, что это правда, конец. Что всё закончилось так просто. Тревожное ощущение не покидало, оно всё ещё держалось за неё. Возможно, она привыкла жить в напряжении, поэтому сейчас и не позволяет себе расслабиться. А может, их всё ещё ждёт подвох.       — Идите, пока я не передумал.       — Пойдём, Дана.       Джисону буквально приходится утаскивать её из здания, и не то чтобы Дана так уж хотела остаться, — её сковало неверие. Она не могла выдохнуть, даже когда с ними распрощались и спокойно ушли. Она молча шла за братом по тротуару, то и дело оборачиваясь, проверяя, никто ли не идёт следом.       Никого не было.       — Джисон… думаешь, это конец? — тихо спрашивает она.       — Похоже на то.       — Ты веришь в это?       — Хочу верить и буду верить. Всё кончено, Дана, можно выдохнуть и жить без оглядки назад. Я хочу верить Мигелю, он пусть и мафиози, но не выглядит лжецом. Мы этого ждали, мы столько всего сделали, чтобы избавиться от груза долгов мамы, и вот этот момент настал, — обхватывает её за плечи, заглядывая в глаза, делясь своей уверенностью с ней, давая поверить в то, что можно жить так, как было когда-то. — Отпразднуем?       Дана лишь согласно кивает, не имея ничего против небольшого празднования. Это нужно им обоим.       Через полчаса они уже на пороге ночного клуба, желая выпить, потанцевать и расслабиться, вспоминая, насколько они на самом деле молоды, позволяя себе в этот вечер быть молодыми и беззаботными.       Дана всё ещё не любит ночные клубы, громкую музыку и потные тела повсюду, что так и норовят приблизиться к ней, нарушая личные границы. Сегодня она хочет только выпить. Без приключений и жарких танцев в тёмном коридоре, как было в последний её визит в подобное место.       Алкоголь помогает расслабиться, прогоняет из головы мысли о Мигеле и новой встрече с ним. Дана выдыхает, отпуская ситуацию. Но выбросить из головы Сатору оказалось почему-то сложнее. Напротив, думать о нём Дана стала только больше после нескольких выпитых коктейлей. Не отпустила ситуацию, вцепилась в неё. Голова шла кругом оттого, что руки так и тянулись к телефону, позвонить ему.       Она не знает, что сказать, ведь не разобралась в себе. Но позвонить охота, чтобы снова услышать его голос, сделать себе больно тем самым, а затем, скорее всего, вновь выплеснуть на него негатив, как было днём. А может, в лёгком опьянении она сказала бы ему что-то другое, то, что скрывала даже от себя внутри. Снова бы растоптала гордость ради встречи, исход которой очевиден.       Чистый мазохизм.       Сложно даже вспомнить, чувствовала ли она подобное раньше. Был ли такой парень, вызывающий столько противоречивых чувств до него.       Почему именно он? Почему всё вверх дном именно из-за него?       Что вообще она чувствует? Это явно больше, чем просто влечение и обычная симпатия. Нравится — она признала это. А что дальше, что ещё? Хватит ли этого простого нравится, чтобы принять таким, какой есть?       А действительно ли ему это нужно?       От количества вопросов голова болит всё сильнее, начинает тошнить. Завалиться бы спать, дабы закончить этот чëртов день поскорей и проснуться в завтра, где она свободный человек, который наконец-то может строить планы на будущее.       Джисона не видно. Вероятно, он уже познакомился с кем-то, и то, что он может делать, знать ей не обязательно. На всякий случай отправляет ему сообщение, что отправляется домой и, не дожидаясь ответа, движется к выходу.       Останавливаться точно не было намерения, как и видеть знакомое лицо. Такое ужасное и по-настоящему мерзкое чувство зачесалось под рёбрами от того, что видели глаза. Желания рвать и метать и горько разрыдаться были равны в своей схватке. Дана замерла, как истукан.       Этого, впрочем, стоило ожидать.       Ревность ли, обида ли, а может, всё вместе — вцепились в неё крепко. И как же неприятно осознавать что-то важное в столь гадкий момент. Как пощёчина, что приводит в чувство — увиденное отрезвило.       Ценим, когда теряем. Всё так.       Как мазохистка, она наблюдала за страстными поцелуями парочки у стены. Видела, как руки, которые привыкла чувствовать на своей коже, касались другой; как губы с излюбленным ею металлическим кольцом целует кто-то, а не она. Смотрела и жалела всё сильнее, что оттолкнула, что сама лишила себя всего этого.       Поздно уже думать и решать, чего она хочет. Замена ей найдена.       Простоять могла бы так ещё долго, разрывая сердце на кусочки, если бы он не обернулся. Только столкнувшись с ним взглядом, Дана продолжила путь. Прохладный ночной воздух немного охладил, но от желания разрыдаться не избавил. Это было бы слишком просто. Не спать она будет дома, а лить слëзы в подушку, как в глупых мелодрамах. Собственно, почему бы и нет, всё в этой жизни нужно попробовать.       Плеча касается чужая рука, отчего Дана вздрагивает, резко оборачиваясь. Замечая того, кого видеть сейчас нет желания, хмурит брови, делая шаг назад. И вот какого чёрта он делает?       — Дана…       — Что бы ты не хотел сказать, не нужно. Я не хочу ничего слышать. Мне не интересно, — и отворачивается от него, пытаясь вызвать такси, но пальцы дрожат, отчего не выходит разблокировать телефон. — Чëрт!       — Дана, я… мне жаль…       — Иди вон, Сатору! Сказала же, что не интересно мне! — закрывает глаза, сдерживая слëзы, не желая снова быть слабой перед ним. Но она уже слаба, и он это видит. — Вот и вся твоя серьёзность.       — Это не так!       — Да что ты говоришь, — язвит.       — Ты оттолкнула меня, разве нет! Ты сказала, что я не нужен, так что…       — Я помню, что говорила! Зачем ты сейчас только оправдываешься, не пойму? Иди, займись делом, глядишь, и та девушка примет тебя с распростёртыми объятиями, утешит тебя, такого бедненького, отвергнутого.       — То есть тебе всё равно?       — Ты мне никто, поэтому да, мне всё равно, с кем ты там и что делаешь.       — Врëшь ведь! Глаза на мокром месте. Давай поговорим, Дана. Как взрослые. По-нормальному, серьёзно, откровенно.       — А не о чëм больше говорить, — чтобы насолить, сделать ему так же больно, она решается на самый дурацкий поступок: хватает за руку проходившего мимо парня, тянет на себя и целует. Целует так страстно, будто это последний поцелуй в её жизни. Кусает чужие губы, касается тела напротив, делает всё, чтобы задеть поглубже Годжо, сделать ему больнее. Поцелуй отвратителен, но оно того стоит.       — Прекрати! — не выдерживает, отталкивает парня от неё и тянет к себе, сжимая тонкие руки слишком сильно от злости, что закипает в крови. — Зачем ты это делаешь? Мстишь таким образом? Это по-детски, Дана!       — Ну и пусть! Что хочу, то и делаю. Я, в конце концов, свободный человек.       — Ты дура.       — А ты придурок! И не трогай меня, мне неприятно ощущать твои прикосновения. Мне неприятно видеть тебя, мне…       — Прости! — выкрикивает ей в лицо, заставляя замолчать. Извиниться казалось необходимым. Это то, что он должен был сделать. — Я понимаю, что теперь ты разочарована во мне, я всё понимаю. И мне правда жаль, что всё дошло до этого. Я не такой, как ты теперь думаешь, это всё из-за этой чëртовой обиды. И да, мне, чёрт возьми, обидно, что ты не можешь дать ни шанса только из-за того, чем я занимаюсь по жизни. Мне непонятно, почему моя работа — непреодолимая преграда. Почему ты не хочешь хотя бы попробовать стать ближе, чем просто любовники. Я не понимаю!       Переводя дыхание, отпускает её руки, растирает лицо ладонями, окончательно приходя в чувство после выпитого алкоголя. Понимает: либо они поговорят сейчас, либо можно уже и не пытаться.       — Если тебе не нужны отношения, не нужен я, как ты говоришь, тогда почему ты так злишься сейчас на меня? — Дана не отвечает. Не хочет открывать рот, ведь не уверена в том, что может произнести в ответ, а накалять ситуацию ещё больше неохота. — Я хочу стать кем-то для тебя, хочу быть с тобой. Ты нравишься мне, и это не просто физическое влечение и желание обладать твоим телом — это то самое. Хочу, чтобы нам было хорошо не только в постели или на вершине Токийской башни. Хочу большего. Хочу, Дана!       И снова тишина в ответ. Тишина, что бьёт сильнее любого оппонента на ринге. Больнее в разы.       — Поговори же со мной! Скажи хоть что-то, — нервно сглатывает, касаясь её руки, поглаживает пальцы, подходя ближе, практически вплотную. Желание прижаться к ней, подобно верной собаке к хозяйским ногам, непреодолимо. Сатору готов стать на колени и молить её. — Дай мне шанс, Дана, всего один, и я обещаю сделать всё, чтобы ты не жалела, не разочаровывалась во мне. Я буду стараться…       — Я… — едва открывает рот, как звучит мелодия входящего звонка.       На экране виднеется контакт, подписанный как Юджи. Возникает желание сбросить и перезвонить позже, но что-то заставляет поступить иначе. Момент неподходящий для разговора с работником, ведь сейчас решается вопрос её личной жизни. И всë-таки Дана решает ответить.       — Да, Юджи, — кусает губу, глядя в глаза напротив, начиная совершенно не тот разговор, что требует ситуация.       — Сэмпай, прости за столь поздний звонок, но я больше не знаю, кому позвонить.       — Что-то случилось? — уловив в голосе парня волнение, Дана начала беспокоиться и сама.       — Прости меня, я не послушался тебя и позвонил тому мужику, и теперь меня привезли в какой-то подвал, заставляя драться в клетке с каким-то чудовищем. В нём мышц в два раза больше, чем я сам. Он убьёт меня, сэмпай.       — Юджи, ну какого чёрта! Адрес мне давай!       Парень едва успевает назвать какой-то адрес, как звонок обрывается. Дозвониться до него больше не получается, посему Дана делает вывод: он в заднице.       — Ещё один, мать твою! Почему у вас всех шило в одном месте? Или мозги существуют лишь одни на всю мужскую часть человечества?       — Что случилось?       — Мне нужно ехать спасать своего работника. Господи, не прощу себе, если с ним что-то случится.       Дана чувствует вину, ведь плати она больше, Юджи бы и не подумал пойти на такие глупости ради лёгких денег. Стоит повысить заработную плату.       — Дана, я с тобой.       — Нет, я…       — Не прощу себе, если с тобой что-то случится.