За семью морями

Стид сидит в камере, переделанной из бывшей каюты Джима и Олуванде. Остальным и того хуже, их заперли в трюме. Что стало с «Мери», Стид не знает — Черная Борода запретил говорить с пленными, — но он чувствует запах дыма. На второй день заключения и мучительного неведения еду ему приносит Француз. Он ещё больше похудел и весь в синяках. — Неважно выглядишь, — замечает Стид, после того, как Француз поспешным шепотом докладываем ему о судьбе команды. — На корабле практикуют телесные наказания! Но я хотя бы волен передвигаться по палубе. А бедняга Джим всё время в кандалах. Даже мочиться ходит по расписанию. — Давно ли? — С тех пор, как вы поступили на службу к королю. — Я не поступал на службу к королю, — возражает Стид. — Ну да, а я не поступал на службу к Черной Бороде. — Послушай, Француз… — Стид понижает голос. — Помоги мне выбраться. Я должен поговорить с Эдом. Француз смотрит на него как на умалишенного. Разумеется, в последнее время Эд был не в себе. Он как будто не узнал Стида там, на палубе. И команда его, похоже, побаивается — даже его старые соратники, что уж говорить о новичках, которые шарахаются от Стида как от огня, когда тот пытается с ними заговорить. Что ж, у всех бывают плохие дни. И потом. Никто из них не видел Чёрную Бороду спокойным. Откуда им знать, каким он бывает, когда признаётся в любви, какие у него глаза, когда он целуется? Может быть, один Стид во всех семи морях обладает этим знанием. — Иди, чтобы тебя не заподозрили, — велит Стид. — И подумай, как устроить мою встречу с Эдом. Француз уходит, сокрушенно бормоча что-то вроде: «Неужто совсем жить надоело?» Стид пристраивает на коленях тарелку и, без стола и салфетки, принимается за еду. На его щеках щетина, волосы растрепались и лежат как попало, сорочку пора поменять, но он как никогда мало значения придает сейчас всему внешнему. Мысли его не здесь. Где-то в глубине корабля он слышит глухой мерный стук. Это в черной пустоте бьется сердце Кракена. * Стид не строит иллюзий относительно смекалки своей команды, но больше рассчитывать ему особо не на кого. Француз появляется через несколько дней под вечер. — Будьте осторожны, сэр, лепешка немного черствая, не сломайте себе зуб, — говорит он. И добавляет совсем тихо: — Я вернусь за вами через час, когда заступит ночная вахта. Лепешка и правда черствая, к тому же, её кто-то надкусил сбоку. Стид хочет возмутиться, но его осеняет догадка. Он надламывает лепешку с пожеванного края. И точно, там спрятан ключ. С конспирацией у Француза не очень. «Но он делает что может, исходя из своего коэффициента интеллекта», — напоминает себе Стид. Он успевает задремать, и просыпается так резко, словно его толкнули. Снаружи какая-то возня и ругательства на французском. Опомнившись, он подбегает к двери и сам отпирает ее добытым из лепешки ключом. — Все спят, — рапортует Француз. — Я подмешал им немного снотворного в похлебку. Если хотите бежать, теперь самое время. Я раздобыл для вас это, — он протягивает свернутый комом плащ и кухонный нож. Стид накидывает плащ на плечи — так себе маскировка. — Я иду к Эдварду. Постоишь у двери на вахте, — распоряжается он, поднимаясь по лестнице на палубу. — Это форменный суицид, — ноет сзади Француз. — Иззи-Ловкач в любой момент может проснуться. Он не любит первое, я едва уговорил его съесть две ложечки — за Черную Бороду и за Кракена. — Просто задержи его. Я сам со всем разберусь, — и, оставив причитающего Француза в коридоре, Стид входит в каюту, которая когда-то, в прошлой жизни, принадлежала ему. Первое, что его поражает — совершенная пустота: ни одной книги на полках, ни одной картины на стенах. На столе на серебряном блюде догорают оплывшие свечи. Эдвард спит в капитанской постели, сложив ладони под щекой, совершенно беспечный, безо всякой охраны. Стид может вернуть сейчас власть над своим кораблём, вырезав у него сердце, — так поступил бы пират. Но даже внутренний голос молчит. Чёрная Борода спит в его алом шёлковом халате. У него спокойное лицо. Под рукой у него бортовой журнал. Стид садится рядом и тихонько вытягивает его и, поскольку Эд начинает нервно перебирать пальцами, вкладывает ему свою руку вместо журнала, и тот вцепляется в неё. Стид листает страницы и видит, записи обрываются в тот день, когда он вернулся к Мери. Он читает стихи, аккуратно записанные рукой Люциуса — и приписку: записано года… числа… на борту «Мести», в замке из одеял и подушек (серьезно?!), сочинение Эдварда Тича. «Держусь я на нитке…», — повторяет он про себя, скользя глазами по строчкам. Эд тихо стонет во сне и крепче сжимает его пальцы, но не просыпается. Брови его теперь хмуро сведены к переносице, и Стид едва удерживает желание погладить его по лицу. Он так скучал. Он и сам не знал, как сильно. Некоторое время он просто смотрит на Эда, должно быть, с очень глупым видом. Но он счастлив. — Я с тобой, — говорит он ласково. — Я здесь. Я тебя не оставлю. Ему приходит в голову совершенно диковинная мысль. Он тянет на себя руку Эда и скручивает кольцо с красным камнем с его пальца, заменяя своим, с бирюзой. Его кольцо подходит Эду как влитое. И ему самому тоже оказывается впору кольцо Эда. Разве это не удивительное совпадение? И разве вся жизнь — не череда удивительных совпадений, начиная с того самого момента, как человеческая душа приходит в этот мир? Что ждет ее на пути? Обиды, разочарования… приключения… любовь. Нужно уходить, пока не проснулся Иззи — даже странно, что он не дежурит на коврике в ногах у Эда, как верный пёс. Стид возвращает бортовой журнал под подушку и тихонько идет к дверям. На пороге он останавливается и еще раз оглядывает каюту. Он видит в ней ту же выжженую пустыню, что раскинулась сейчас, должно быть, в сердце Эда. Француз, когда он выходит, смотрит на него в недоумении. — Вы что, плакали, капитан? — говорит он. Что ж, может быть. Стид не заметил. — Я возвращаюсь в камеру, — говорит он рассеянно. — Да вы в своем уме? — Француз, понервничав, лишается своей обыкновенной вежливости. — Иззи сделает всё, чтобы избавиться от вас. — Я не оставлю Эда, — говорит Стид хмуро и упрямо. — Я теперь именно там, где хочу быть. Рядом с ним. — Видит бог, сэр! — взрывается Француз. — Здесь на «Мести» за вашу жизнь и дублона не дадут. Почему вы не бежите? — А ты почему не сбежал? — парирует Стид. Француз тушуется и пожимает плечами: — Не смог бросить Джима. Мы ведь всё-таки команда… — И думаешь, я смогу бросить вас? Оставить в трюме? — Ничего хорошего нас всё равно не ждет, — говорит Француз тихо. — Он изменился. Я сам вышивал на его флаге сердце, которое истекает кровью. — Это и мой флаг тоже, — говорит Стид. Он возвращается и сам запирает дверь камеры изнутри. В полумраке камень на кольце чёрный, будто запекшаяся кровь. На ладони до сих пор шероховатым теплом хранится прикосновение руки Эда. «Держись, — думает Стид. — Я разбужу тебя. Я отниму тебя у Кракена».