Автобусная остановка

Шум воды, льющейся из коридора, нервирует. Хорошо, что ему не пришло в голову готовить — непременно перевернул бы сковороду или миску на себя. Такое часто случалось, в прошлом… когда по дому блуждал, словно призрак, Бэдминтон. Вздохнув, Стид тянется к верхней полке, чтобы достать самый дорогой чай, который только можно себе вообразить. Боннет приподнимается на носках так, что пальцы на ногах упираются в жесткую поверхность табурета и становится немного больно. Он тянется изо всех сил и кончики пальцев рук уже касаются заветной жестяной коробки. — Извини, у тебя не найдется лишних штанов? Он оборачивается, как ребенок, застигнутый врасплох с банкой варенья. Видит всего секунду то, что видит, и ноги подкашиваются, словно какой-то нехороший человек выбивает из-под него табурет. Грохот, наверно, разбудил всех соседей, но Стиду наплевать. Коробку он все же зацепил и та, раскрывшись, больно стукнула его по затылку, засыпав ценным содержимым. — О! Пару секунд потрясающие глаза цвета черепичной кровли смотрят на него, и Стиду хватает этого, чтобы осознать в какую ловушку он сам себя завел. Бродяга попросил у него ножницы и бритву, жаловался, что борода так свалялась, что ее уже невозможно расчесать. Он и не думал, к чему это приведет. У Эда загорелая кожа с богатой насыщенностью, текстурная с вкраплениями серого пигмента. Длинные, достающие ему до пояса волосы еще влажные, но обилие седины и спутанность придает им форму старых сухих веток. У Эда широкий подбородок, широкие брови, широкие плечи и сильные, мускулистые руки, увитые татуировками, словно плющом. Он похож на дерево — первобытный источник материала для зданий, что изгибается под тяжестью невзгод и кажется чужеродным в современном полимерном интерьере, где даже цветы - искусственные. Это совершенно другой человек, которому уж точно не место в квартире Стида Боннета, всего полгода назад с трудом выгнавшего очередного любовника, очередную свою неудачу. Негодяй Бэдминтон, родственничек Люца, издевался над ним все время их отношений, если, конечно, полное доминирование и сексуальное унижение можно таковыми считать. Эд неуклюже застывает в проеме, поддерживая полотенце на узких бедрах, а потом срывается с места и присаживается около Стида, заботливо и нежно осматривая его голову. — Ушибся? — хрипло спрашивает незнакомец, который просто не может быть стариком Эдом, у которого, наверное уже и не стоит. — Ты такой… потрясающе красивый, — только и может выдавить из себя Стид, блуждая взглядом по его фигуре, лицу, рукам. — И молодой. Эд озадаченно отводит голову назад, непосредственно округляет глаза. — Правда?! — его губы затейливо изгибаются, обнажая ровные, словно выстроенные по линейке, зубы. — Ну, мне сорок шесть, вроде. Стид качает головой, скрывая волнующее облегчение. — А почему ты сбрил бороду? — Ну, она свалялась, я же говорил. К тому же надоело блох вычесывать. Я и подстричься думал, но решил тебя попросить, если не против. Мне, ну… неудобно, знаешь. И эти твои ножницы странные, больше на кусачки похожи… — На кусачки?.. С зелеными ручками? — Угу, такие с блестками… — О, Боже, я что, дал тебе угловые для пластиковых профилей?! — Стиду становится неловко, ведь он не привык сам заниматься своей внешностью, а дома держал только инструменты для проектов. Да что уж там, у него не было даже маникюрных ножниц, ведь салонов красоты в Лос-Анджелесе гораздо больше, чем парикмахерских. — Ну, наверное… — Ох, прости, я такой рассеянный, — мямлит Стид, внутренне съежившись. «Ты ничтожество, даже сам себе ногти не стрижешь! Богатенький слюнтяй!» На секунду ему кажется, что за плечом Эда он видит наглую ухмыляющуюся рожу Бэдминтона. — И это очень мило, — Эд улыбается тепло и вовсе не сердито. — Что? — Стид смаргивает выступившие слезы отчаяния. Образ бывшего рассеивается, перед глазами только лицо Эда — спокойное и вовсе не сердитое. — Ты не обижаешься? — Обижаюсь? — Удивление четко вырисовывается на лице Эда. Удивление и непонимание. И это еще сильнее пугает, отчего Стид старается отползти в сторону, убежать. И ему почти удается, вот только его новый знакомый не ублюдок Бэдминтон, он не смеется ему вслед, выплевывая оскорбления, подначивая страдать еще сильнее. Эд хватает его за руку и усаживает обратно перед собой. Смотрит прямо в глаза. Смотрит серьезно. — Кто-то попрекал тебя за твою рассеянность? — Давно, — со стыдом сознается Стид, не в силах врать. — Мы расстались. — Меньшее, что следовало сделать, — сурово говорит он. — Я бы за такое в зубы двинул. Стид нервно улыбается. Конечно, Эд кругом прав, хотя сам Боннет даже в мыслях боится насилия, уж какое там самому его инициировать. И Бэдминтон это знал и бессовестно пользовался, врезаясь в его утлую лодочку душевного равновесия, как фрегат, разбивая в щепки. Это его возбуждало. Он орал на Стида, замахивался кулаком, смеялся, а потом хватал, обливающегося слезами, умоляющего простить себя Стида, и жадно целовал до потери дыхания, и так же жадно трахал. На самом пике он клялся в любви и угрожал, что никогда не отпустит. Если бы не Люциус и связи в адвокатской среде его отца, он бы до сих пор владел им без какого-либо сопротивления со стороны Стида. — Запретительный приказ, — шепчет он, ощущая под ногами зыбкий плотик из останков лодочки. Эд отчего-то дергается и отстраняется, словно его ударили плетью. — У меня есть запретительный приказ, он больше не появится. — Хорошо, — слабо улыбается Эд, потом смотрит каким-то застенчивым взглядом, который Стид не может поймать. — Наверное. — Люц обещал засунуть его в Гуантанамо, если тот как-то себя проявит. Стид хихикает, вспоминая, как его однокашник фурией носился по квартире, весь красный от гнева и стыда. Это ведь он их познакомил и убедил Стида, что Найджел — замечательная партия. Он всегда стремился помогать всем и каждому, потому, что больше всех знает, что им нужно. А в итоге Стид получил жестокого абьюзера. И впервые Люциус не захотел об этом говорить, а просто свалил в свой Лондон, а позже прислал имейл, где в красках расписал, как упал за борт яхты, час греб до берега в ледяной воде и как итог — ему придется завершить обучение заочно. Стид пожелал ему скорейшего выздоровления и попрощался. К письму был приложен номер счета в банке — доля за квартиру до конца обучения. Так Стид потерял единственного человека, которого мог бы назвать другом. Люциус всегда ненавидел открытую воду и не умел плавать. — Эй, ты совсем скис. Бархатный голос Эда вырывает его из липких объятий воспоминаний и Стид удрученно смотрит в его глаза. — Я обещал тебе чай. — Шшш, — его нежно гладят по плечу. — Потом. Утром. — Ты голодный, — уверенно шепчет Стид, пытаясь подражать Эду. — Пф, не впервой. — В холодильнике торт. Возьми. Чайник вскипел, чай вот только… — Просыпался, ага. Да и подумаешь! — он весело подмигивает, потом протягивает руку и начинает выбирать круглые, плотно-скатанные шарики чайных листьев, из волос Стида. — Насобираю себе на чашечку. А сахар можно? — Хоть семь кусочков! — А не многовато? Впрочем, не откажусь. Эд встает. Полотенце ехидно сползает вниз, но мужчине удается предотвратить акт разврата прежде, чем новое открытие в его внезапном госте, окончательно добьет Стида. — Сладкоежка, — фыркает тот, принимая протянутую ему руку.