Автобусная остановка

Эд ведет Стида в коридор и дальше, по указке, в спальню. Боннету неловко, когда посторонний наблюдает, как он раздевается, но Эд не смотрит, он любопытно разглядывает его курсовые, потом склоняется к макету диплома. — Вот это миленько. Это чья-то вилла? — Иззи. Будущая, наверно. Мы еще не пришли к пониманию стиля в целом, так, что это пока только концепт. — Иззи? Иззи Хэндс? — Я не знаю его фамилии… — Стид озадаченно замирает. Он, конечно, не фанат с полной коллекцией фильмографии, включая оригинальные кассеты со студенческими короткометражками, но знал бы такую подробность, потому что занимается его проектом. — Режиссер. «Северная ласточка», «Палец за зубами», «Месть «Кракена»… — «Черная Борода» — задумчиво подхватывает Эд, проводя пальцем кривую линию бассейна. — Не слышал о таком фильме. А какого года? — Восьмого. — А, еще не вышел. А ты разбираешься в кино? — Я разбираюсь в Иззи, — фыркает Эд, продолжая рассматривать макет. — Мда, такую безвкусную бодягу мог себе выстроить только Из. — Эй! Это вообще-то моя планировка, он только вносит правки. — Ага, и сколько их уже было? Десять? Двадцать? Сто? — Ну, не сто… — Стид чувствует неловкость и за себя и за заказчика. — Слушай, для бродяги ты весьма подкован в искусстве. — Это Иззи-то искусство?! — хохочет Эд. — Да у него фантазии со спичечную головку. В «Ласточке», например, у него облака все одной формы! Я ему говорю: «Из, ты только посмотри на небо! Вон те облака похожи на сосиски, значит опустится туман. А у тебя, что туман, что гроза — все как на детском рисунке». Стид ошарашено смотрит на Эда, который еще минуту назад был просто обычным бродягой, а теперь говорит так, словно вхож в близкий круг друзей известного режиссера. — Вы знакомы? — решается спросить он. — А? — Эд словно приходит в себя, отшатывается от макеты и смущенно улыбается. — Да, нет! Это я все придумал. Одинокие вечера на задворках кинотеатра, рекламные буклеты вместо чтива и много выпивки. Ну, сам знаешь, как это бывает… Хотя, что может знать будущий великий архитектор о жизни простого уличного пропойцы. У Стида моментально сжимается сердце. — О, нет, я понимаю! Прости меня, я тебя обидел! — Ты извиняешься даже за то, чего не произошло? — с тоской и какой-то внутренней болью, спрашивает Эд. - Что ж, это мне знакомо. И я не сержусь. Клянусь своей бородой! Стид скептически разглядывает его бритый подбородок и, не выдерживая, прыскает. — Да, уж. Звучит весомо. Эд трогает свое лицо, словно впервые, и тоже начинает смеяться. Вздыхая с облегчением, Стид складывает вещи на стуле, подходит к шкафу и вынимает объемный теплый плед, чтобы Эду на диване было удобнее. Затем ныряет под одеяло. Сейчас гость пойдет на кухню и оценит его кулинарный талант. На чашку чая он насобирал, а сахар остался на столе с вечера, когда готовился торт. На семь кусков там точно хватит. Но Эд не уходит, а приближается к его постели, одним движением избавляется от полотенца, и Стид краем глаза видит его полувозбужденный член — длинный, красивый, как сам Эд. Когда мужчина лезет к нему под одеяло, обнимая одной рукой и прижимается большим горячим телом, Стид судорожно замирает, ощущая, как внутри него медленно прокатывается пылающий ком из возбуждения и страха. Глубокий вздох над ухом и жадный поцелуй в шею заставляет тело вздрогнуть. Горячий член прижимается к бедру и собственный член Стида реагирует на это совершенно определенно. — Назвал меня сладкоежкой — так и есть, — губы Эда порхают словно бабочки, даря теперь уже совсем невесомые поцелуи, плавно спускающиеся к ключице и ниже. Эд подныривает Стиду под руку и начинает лизать его сосок. Руки скользят по телу, царапая нежную кожу грубыми сухими мозолями. — Эд, — жалобно всхлипывает Боннет, когда чужое колено вторгается между его дрожащих ног. — Я буду максимально нежен, солнышко, — возбужденно шепчет тот, лаская пальцами мягкий живот, подбираясь к члену. — Эд, прошу тебя… — он все еще пытается, но паника уже затопила его сознание настолько, что он готов отключиться в любую секунду. — Все, что пожелаешь! — всхлипывает мужчина, стискивая Стида так крепко, что становится душно. — Отпусти, пожалуйста! — на грани отчаяния кричит он, силясь отпихнуть Эда, что уже успел оплести его руками и ногами, словно спрут. — Что? Отпустить? Ласка прекращается, наступает минутное затишье, когда становится слышно их обоюдное прерывистое дыхание. Внезапно Эд шарахается в сторону, словно его ударило током, и сваливается на пол. Обескураженный Боннет оборачивается и встречается с полным ужаса взглядом. — Прости! — не говорит — сипит мужчина. — Господи, прости меня! Я думал, ты пригласил меня… что ты хотел секса… Боже мой, сколько тебе лет? — Лет? — внезапная перемена в Эде взбадривает, прочищает мозги, изгоняя страх. — Я на последнем курсе. А до этого был еще строительный колледж. Мне почти тридцать, Эд! Мужчина молчит, потрясенный не меньше прежнего. — И я пригласил тебя не потому, что у меня недотрах, я просто… — он не знает, как описать свои чувства к незнакомому бродяге. — Мне тебя стало, ну… жалко. «Чистейшее вранье! Ты готов трахаться с алкашами, ничтожество!» Лицо Бэдминтона светится радостной мстительной злобой, но исчезает, когда сквозь него пролезает посеревшая, бескровная маска живого дерева. — Жалко?! Правда?! — и это уже не прежнее его наивное удивление, от которого улыбка сама рождается на губах. Это ярость. Пугающая, из бездны. Незнакомец вскакивает, подбирает с пола полотенце и яростно обматывает бедра. Стид не может пошевелиться, напуганной такой яркой переменой. Это не Эд — кто-то другой. И пугающий. Однако долго нервировать хозяина незнакомец не собирается, а сразу же распахивает дверь комнаты и исчезает в залитом светом коридоре. Стиду все еще страшно, тело сотрясает крупная дрожь, но в голову уже прокрадывается мысль, что он только что совершил ошибку. В глубине квартиры раздается какой-то непонятный грохот и Стида подбрасывает на постели. Штаны никак не хотят делиться с его ногами штаниной, футболку он надевает задом наперед и ворот теперь давит на горло, словно удавка. Эд обнаруживается у двери уже полностью облаченного в свои лохмотья. Он стоит лицом к двери и возиться с одеждой. Чистые волосы резко контрастируют с общим архитектурным упадком наряда. Едва они только вошли, бродяга отказался выбросить или отдать вещи на чистку, и свалил их прямо на коврике в прихожей. Стид намеревался избавиться от них утром, выдав Эду все, что ему нужно из своих запасов. Эд не замечает его появления, он ругается на каждую строптивую пуговицу на своем пальто. Стиду больно смотреть на него, его душит жалость и неловкость, но он все же подходит. — …старый дурак, возомнил себе невесть что, — бурчит Эд, яростно сражаясь с длинным лохматым шарфом, все еще насыщенно-красным, несмотря на потрепанность и грязь на нем. — Уже поздно, останься хоть бы до утра, — тихо просит Боннет, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Эд резко оборачивается, окидывает его недовольным взглядом и наклоняется за обувью. — Спасибо, обойдусь. — Он поспешно шнурует свои массивные военные берцы и выпрямляется. — Я и так злоупотребил твоим гостеприимством. — Нет, совсем нет! — вспыхивает Стид, понимая, что тот имеет в виду. Если в этот момент Эд попросит отыграть все назад, Стид незамедлительно согласится, лишь бы все того, что сейчас происходит, не было. Но Эд не просит. Эд зол и расстроен, и не скрывает этого. Распахнув дверь, он делает шаг за порог, но останавливается. На мгновение Стид чувствует облегчение, он ждет улыбки, шутки, примирительного слова, но, обернувшись, Эд зло выпаливает: — Научись уже давать в зубы! И уходит, громко хлопнув дверью.