Тот, кто меня хранит

      Ваньинь не думал, что после возвращения домой станет мишенью материнских проклятий и ругани. Склонив голову к плечу — совсем чуть-чуть, почти незаметно, так делал брат, когда слышал что-то абсолютно бессмысленное на его взгляд, — он стоял перед родителями на коленях и выслушивал, как же он разочаровал мать. То и дело хотелось скосить глаза и посмотреть, к нему ли обращены эти слова, а то и поковырять в ухе — правда ли, что ему это не кажется? Может, последние два года ему приснились, и брат рядом, и все это говорится ему?       А-Сяня не было рядом. Нет, это он, Ваньинь, был всегда и оставался сейчас самым большим разочарованием матери, после брака с отцом. Даже отец не сдержался в конце концов, повысил голос:       — Моя госпожа!       Они разругались, довели сестру до слез. Ваньинь молча поднялся и отправился сперва к целителям — ожог болел так, что отнималась левая рука. Клеймо все-таки было не просто так железякой, а пыточным инструментом, повреждавшим не только кожу и мышцы, но и духовные вены. Были в летописях случаи, когда таким клеймом выжгли даже золотое ядро, теперь он думал — это ж с какой силой надо было вдавить его в даньтянь? У него, насколько Ваньинь мог судить, были обожжены каналы не слишком глубоко, но и тавро его припекло не слишком уж сильно. Рисунок солнца был не глубже пары ли.       Вечером, навестив и успокоив сестру (дожили, теперь он успокаивает Яньли...), Ваньинь отправился в винную лавку. Кувшинов в этот раз было шесть: он собирался не только оставить благодарность брату, но и напиться в его компании, и плевать, нежить он или нет — А-Сянь его брат. И вообще, кто тут обещал быть всегда рядом? Поразмыслив, прихватил еще бумажный сверток с копчеными свиными ушками, ярко-красными от перца. Если бы он съел такое, то выпил бы половину Ляньхуа, пытаясь залить пожар внутри, но Вэй Усянь за эту отраву был готов душу продать.       С воды наползал туман, осень уже совсем вступила в свои права, и озеро выглядело уныло. Ваньинь добрался до любимого пирса, сел на скрипучие доски, хлопнул по дереву рядом:       — Вылезай, я знаю, что ты здесь.       С пару цзы ничего не происходило, только чуть слышно плескала в сваи вода да шуршал ветер в пожухлой лотосовой листве. Но за два года терпения у Цзян Чэна прибавилось, а упрямства — не убавилось. Он намеревался просидеть тут хоть всю осень и зиму, но не выполнять дурацкий ритуал призыва. Вот еще! Он хотел выпить с братом, а не вызывать демона.       Булькающий смешок он услышал спустя кэ. И усмехнулся тоже: у А-Сяня терпения как раз не прибавилось, вообще удивительно, что не вылез, едва заслышав стук кувшинов о настил и запах свиных ушей! Прямо перед пирсом вода свилась черной воронкой, превратилась в ледяные ступени, по которым неторопливо поднялся его личный демон. Ваньинь жадно смотрел, подмечая детали, которые не успел рассмотреть тогда, в пещере: черный шелк был все же расшит серебром, казался мокрым, но при прикосновении оказался сухим и холодным, как и расплескавшиеся по плечам и спине ничем не скрепленные волосы. А на зажимах верхнего ханьфу темным багрецом мерцали лотосы и струился с плеч тяжелый плащ с темно-лиловым подбоем — единственные цветные детали, разбавлявшие черноту. Вид воистину достойный демона высшего ранга.       — А-Инь.       Голос изменился, конечно. Уже не шелест ветра в тростниках — глухой гул воды на речных перекатах в тумане.       — А-Сянь.       А вот то, как плюхнулся на доски, не заботясь об одежде, как схватился за кувшин, зубами сдергивая ткань, как запрокинул голову, ловя губами струйку вина — все было прежним. И то, как сменился кровавый огонь в глазах на привычную, такую родную туманную сталь, Ваньинь отследил.       — У дядюшки И брал? — как ни в чем не бывало заговорил Вэй Усянь, и это Ваньиня сломало окончательно.       Он цеплялся за скользкий ледяной шелк, путался пальцами в волосах и ревел, выплескивая боль от потери, разлуки, страх перед будущим. А брат обнимал его, позволяя все, прижимал к себе — и от того, что под ладонью Ваньиня не билось сердце и леденило кожу темной ци, а не согревало привычным пламенем, слезы лишь текли сильнее, подтверждая: ничего не будет как прежде.       — Тише, А-Инь, тише. Я никогда тебя не оставлю. Когда-нибудь ты станешь главой клана, а я останусь рядом, пусть об этом никто не будет знать, только ты.       Слезы постепенно иссякли, и Ваньинь дернулся из холодных рук, полыхая теперь уже от стыда за срыв. Вэй Усянь выпустил его и протянул очередной кувшин с вином:       — Давай выпьем. Расскажи мне, что происходит в ордене? Как шицзе? Как дядя и госпожа Юй?       — Неужели сам не знаешь? — съехидничал Цзян Чэн, яростно вытирая щеки рукавом.       — Не знаю. Я стараюсь не приближаться к резиденции днем, а ночами много ли узнаешь? К тому же, защитный контур талисманов от тварей вроде меня проходит по середине этого пирса, ты ведь и сам знаешь. Вздумай я заплыть на территорию главной пристани или во внутренний канал, мигом поднимется тревога. Оно мне надо?       Ваньинь опустил голову. Он не подумал. Он просто не вспомнил о том, что резиденцию клана защищает множество талисманов, печатей и артефактов, очерчивающих непреодолимый для слабой и средней силы нечисти круг. Демон мог бы его преодолеть, но тогда в Пристани действительно поднялся бы такой переполох, что куда там трем пожарам и десяти наводнениям! Подняли бы купол, прочесали всю территорию... Затаившегося демона все равно бы нашли и уничтожили, другое дело, что народу при этом полегло бы... Вряд ли даже отец отпустил бы нежить, принявшую облик его воспитанника, скорее, лишь яростнее нападал. О матери и вовсе можно только промолчать.       — Не думай об этом, — Усянь уже распотрошил пакет с закуской и блаженно застонал, закинув в рот пару кусков огненной отравы. — М-м-м, вкуснятина! Как же я соскучился по нормальной пище! Ах, еще бы любимого супчика...       — Я попрошу цзецзе приготовить, — пробормотал Ваньинь.       — Не надо. Как ты объяснишь ей, куда понес горшок?       — Может, ей стоило бы знать?       — Знать что? — прозвучало за спиной.       Вэй Усянь подавился вином и дернулся в сторону воды, но Ваньинь схватил его за руку, отчасти опасаясь, что тот сейчас растечется водой и все-таки сбежит. Но, видно, неожиданное появление сестры и еще не забытые привычки взяли верх: Вэй Усянь съежился и виновато опустил голову:       — Шицзе...       — А-Сянь?!       Второе плечо демона промокло тоже. До самого рассвета они просидели втроем, больше молча, чем разговаривая, храня между собой привычную близость, только теперь в ней был горький привкус неизбежного расставания и потери. Что бы ни говорил брат, но его очень не хватало рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не хватало его смеха, голоса, тепла. Ваньинь, наверное, когда-нибудь привыкнет к тому, что есть теперь, но как прежде — уже не будет никогда.