Тот, кто меня хранит

      Люди так редко смотрят вверх.       Так боятся оторваться от надежной — или не очень — тверди взглядами, словно бы даже ими держатся. Заклинатели, конечно, на этот счет куда более свободны, но и они, даже самые высокомерные среди них, все равно редко смотрят вверх. Он пользовался этим, когда требовалось проследить, понаблюдать за чужой жизнью, оставаясь невидимым. Да, ему в первый год после смерти было трудно приспособиться, он многого не умел, часто ошибался, творил глупости... Но он всегда очень быстро соображал, и смерть не отняла такую способность у его разума.       Смерть стала его лучшим учителем, и первым уроком было «язык мой — враг мой». Что было бы, если бы Вэй Ин на том уроке решил не выпендриваться, а ответил, как полагалось, о правиле трех «У»? Счел бы его Лань Ванцзи достойным жить? Подал бы руку в озере Билин? Ответов на эти вопросы больше не было, но Вэй Ин запомнил урок и всего о своем новом существовании, умениях и возможностях не рассказывал даже брату.       Возможно, он бы даже не показался на глаза Цзян Чэну после преображения, но чистейшее горе, разрывающее грудь близкого новорожденному демону человека, манило, словно маяк, и он, только выбравшись из воды, понял, кто звал его. Отступать было поздно, он решил, что примет смерть из рук Цзян Чэна, если тот решит убить демона — в тот миг юный заклинатель-недоучка мог бы это сделать, особенно не напрягаясь — несмотря на поглощенную силу Бездонного омута, Вэй Ин еще не умел ею пользоваться и был растерян, с трудом осознавал факт собственной гибели и перерождения. Но А-Чэн... А-Чэн так искренне оплакивал его, что это, а после — принятие его нового существования любимой шицзе, все решило.       Тем не менее, даже им Вэй Ин не рассказывал всего.       Он научился — скрывать силу, менять обличья, поглощать души, впитывая не только их ци, но и память, навыки и знания. Он поглотил их столько, что давно бы сошел с ума, не охраняй он, как свое величайшее сокровище, собственную раненую в схватке с Бездонным омутом душу, и лишь это позволяло ему оставаться в рассудке, не превращаясь в тварь, жаждущую только крови, боли и чужой ци. Лишь этот яркий сгусток света, спрятанный в бесконечном мраке, позволял ему оставаться хранителем своей семьи. И... любить. Тьма в нем тянулась к жажде Хуайсана, удовлетворяя его маленькие запретные желания, свет — оберегал молодого заклинателя и от него самого, и от тьмы демона. Вэй Ин достиг в этом чувстве равновесия, но как никто иной знал, насколько легко оно может быть нарушено.       Очень легко было превратить его из демона-хранителя в Великое Бедствие, что утопит в крови — и вовсе не в переносном смысле — всю Поднебесную и пойдет дальше, пока не уничтожит весь мир. Достаточно будет причинить неисправимый вред кому-то из тех, кто стал его якорями в этом мире. Но для того, чтобы им не могли причинить вреда, Вэй Ин и дарил свои подарки — каждая жемчужина в них, каждая крупица золота и серебра были напоены светом его души и тьмой его силы. Брат... Цзян Чэн знал обо всех подарках, кроме одного: та шпилька, что он сам считал принадлежащей погибшему отцу, Вэй Ин давно подменил ее искусно созданной копией. Он-то знал, насколько трепетно брат относится к этой вещи, никогда не меняя на что-то более дорогое и вычурное, даже если требовалось сменить повседневный гуань на парадный.       Он знал, чувствовал, что сестра не расстается с драгоценным поясом, что он подарил, даже во время купания. Он практически был свидетелем того, как рос в ее теле кроха А-Лин, как толкался и вертелся, он знал и то, как ребенок рождался, пытался облегчить родовые муки А-Ли, сумел остановить кровотечение и сберечь молодую мать от смерти.       Он уберегал Хуайсана от зачатков искажения ци, которое ему, слабому заклинателю, все еще грозило после того, как тот начал всерьез заниматься тренировками, несмотря на технику очищения духа сабли. Осторожно подпитывал его — преобразовывать темную, иньскую ци в светлую янскую он научился еще во время войны, не без помощи Вэй Цин.       Четыре крепкие нити привязывали его к реальности. Достаточно ли этого было? Да. Пока кое-кто не покусился на них разом, вознамерившись шантажировать его жизнями тех, кого он любил. Что же... Как говаривал один из его маленького клана Вэй — седьмой дядюшка, искусный кузнец и мастер духовного оружия Вэй Тяньчуй, каждый сам кует свою судьбу. А его сын, творивший уже другие орудия — лекарские иглы, ножи, зажимы и прочее, после тихонько, чтоб отец не услышал, договаривал: но не каждый после сумеет ее удержать в руках.              Вэй Ин, Вэй Усянь, демон Аньхэ, сидел в тени одного из сторожевых драконов на крыше павильона Безмятежной Радости в Цзиньлин Тай, и смотрел, как собираются приглашенные на празднование маньюэ Цзинь Лина гости.       Ему было невыразимо горько, что такой чудесный праздник будет омрачен тем, что за ним последует. Но рано или поздно это должно было случиться. Он знал, на что шел, оставляя в живых своего убийцу и его брата — тех, кто знал, кем он стал. Знал, что теперь об этом знают и в клане Лань. Был уверен, что в клане Цзинь о его природе знает очень ограниченное количество людей — те, кто участвует в подготовке к его пленению.       О том, что он стал демоном, знали еще два важных для него человека.       Не Минцзюэ.       Нет, молодой глава Не не стал его якорем, но другом — пожалуй, да. Сперва за него просил Хуайсан, и Вэй Ин не отказал, в перерывах между боями и маршами разбираясь в природе искажения ци клана Не, их связей с саблями и проблемах этих связей. Ну а память поглощенных душ павших заклинателей, и из этого клана в том числе, неожиданно подбросила решение, точнее, дала ключ к его поиску. Кто бы мог подумать, что корни тянутся аж от самого основателя? Невежественный мясник, услышавший обрывки учения У-син, воспринявший их криво и построивший на этом основы совершенствования целого клана! Вэй Ин хохотал до икоты, хотя ему не требовалось даже дышать, когда понял, в чем была эта проблема. Когда Не Минцзюэ отыскал его после того боя, требуя объяснить, как он сумел усмирить Бася, Вэй Ин с удовольствием рассказал, разложил буквально на пальцах. Ему действительно нравилось докапываться до корня проблем и находить решение. Тогда молодой глава впервые назвал его «Аньхэ-гэ», и это смутило. Потом, дальше — смущать перестало. Его личина, почти ставшая родной, в самом деле была вдвое старше Не Минцзюэ.       Когда отношения с Хуайсаном перешагнули грань дружбы окончательно, Вэй Ин решил, что лжи и недомолвок между ними не будет. Пусть он не собирался говорить всего, но основное сказать был должен.       В Буцзинши он явился водным путем, дождался утра и подошел к воротам крепости. Входить не стал, хотя и мог: война и смерти заклинателей всех орденов и кланов по сути открыли для него двери во все резиденции, а возросший уровень сил позволял легко взломать защиту даже этой могучей крепости, или не взломать, а встроить в нее лично для себя проход, как он сделал это в защите Пристани Лотоса. Но он не хотел. Отдавал себе отчет, чем это грозит, и все-таки надеялся... Не Минцзюэ был не из тех людей, что бросает слова на ветер и забывает о дружбе. Хотя и слыл ревностным борцом с нечистью.       Глава Не вышел к нему сам, и удивленным он не выглядел, должно быть, чувства брата не остались для него тайной после возвращения.       Вэй Ин тогда поклонился ему и попросил о разговоре.       — Аньхэ-гэ? — Минцзюэ приглашающе повел рукой в сторону ворот, но он только криво усмехнулся и покачал головой:       — Знаешь ли ты, глава Не, кого приглашаешь в свою обитель?       На миг повисла тишина, и их взгляды скрестились, как клинки.       Многие, очень многие главы в Совете недооценивали Не Минцзюэ, считали, что у этого молодого заклинателя в голове, кроме сабель, ночных охот и воинственности, ничего и нет. Успешно при том забывая, что главой он стал в восемнадцать, уже восемь лет правил, и орден Цинхэ Не продолжал занимать позицию Великого, процветая. Никакая жесткая иерархичность и подчинение воинской дисциплине не могли бы помочь ему удержать титул главы, если бы всем, что его интересовало, были одни только схватки и победы. Цепкий ум, хитрость и передающуюся с кровью основателя смекалку легко и просто маскировал его образ этакого здоровяка-рубаки, которому лишь бы подраться да выпить. Этим он напоминал Вэй Ину его самого. Репутация гуляки и повесы точно так же скрывала истинные желания первого ученика ордена Юньмэн Цзян.       — Я знаю, кто ты, Вэй Аньхэ. Но не знаю твоего истинного обличья, — помолчав, сказал Не Минцзюэ, и его рука так и не потянулась к рукояти сабли.       Вэй Ин позволил себе на несколько мяо вернуться к досмертному облику и полюбовался тем, как изумленно расширились соколиные глаза.       — Я знал, что это не могло быть совпадением! — воскликнул Минцзюэ.       Потом уже он рассказал, что имел в виду. Оказывается, они встречались задолго до того, как познакомились официально, правда, кроха А-Ин, едва ли двух лет от роду, не мог запомнить эту встречу, а вот семилетний на тот момент наследник Не — запомнил.       Признание не изменило ничего. Вернее, не так — оно изменило их отношения, сделало нить дружбы крепче, позволило Вэй Ину назвать Хуайсана своим открыто, задуматься над тем, что это «своим» может со временем превратиться в «своим мужем». Оно же дало Вэй Ину право посоветовать главе Не наконец задуматься о собственном счастье и прямых кровных наследниках, ведь того, кто стал смыслом существования — одним из — демона, Минцзюэ в любом случае пришлось бы отпустить к этому самому демону рано или поздно. И даже больше — предложить главе Не в невесты одну из молодых целительниц его маленького клана. Минцзюэ тогда слегка смутился и признался, что одна из них действительно запала ему в память еще с войны. Правда, потом он узнал, что эта дева едва-едва успела овдоветь, и ее сын родится, не узнав отца. Вэй Ин пожал плечами: Вэй Цзяньчжи уже родила, и мальчику будет нужна твердая мужская рука, чтобы воспитать его правильно. А самой А-Чжи — тот, кто сможет заставить ее жить дальше, даст смысл и опору. Вэй Цин против не будет.       Вэй Цин.       Она была вторым человеком, что так же спокойно принял его природу.       Вэй Ину тогда очень повезло. Сперва он наткнулся на неупокоенного духа, отчаянно молившего о помощи — и тому было все равно, какая сила, темная или светлая, эту помощь окажет. Вэй Ин выслушал Вэнь Аньхо и пообещал спасти его клан, взамен поглотив и присвоив его память и облик. Слово он сдержал, передал Вэнь Цин последние слова ее отца, вывел остатки клана из охваченных огнем войны земель, привел в Юньмэн, дал новое родовое имя и защиту. Правда, она его в истинном облике не видела никогда, иначе, наверное, не смогла бы приходить к «отцу» и сама, и приводить брата, который со всей беззащитностью раненой души тянулся к нему. Вэй Ин за прошедшие со дня своей смерти годы немного разобрался в том, как укрепить столь хрупкую и тонкую материю, как человеческая душа, на примере собственной, и сейчас помогал юноше залечить раны его души-шень. Вэй Цюнлинь уже не заикался так сильно, потихоньку взрослел разумом, переставая прятаться за сестру, чуть что. Это, может, и выглядело смешно: как и все мужчины его клана, как и его отец, Вэй Цюнлинь был высок, не лишен изящества, но и не походил на юную деву, с детства приученный заниматься достаточно тяжелым физическим трудом, раз уж умственный ему оказался недоступен; и вот этот молодой мужчина с лицом обиженного ребенка и слезами на ярких, как чистый зеленый нефрит, глазах бежит к сестре и падает ей в колени, пряча лицо в складки ее платья. Сейчас, по прошествии почти двух лет с войны, он уже не делал так. Его разум достиг возраста подростка, что принесло уже другие забавности: дразнить легко смущающегося юношу было весело, хотя Вэй Ин старался не перегнуть и не обидеть «сына» своими шутками, осторожно вводил его в мир взрослых вещей.       Вэй Цин на самом деле приняла его как вернувшегося из небытия родителя; несмотря на взрослость, зрелость и титул главы клана, эта молодая женщина тоже была душевно ранена и нуждалась в поддержке. И если он мог дать ей это — то почему должен был отказать? Он не отказал. Правда, чтобы стать ей «отцом», ему пришлось очень серьезно поработать с воспоминаниями Вэнь Аньхо, что изменило уже и его самого. Ярость и боль человека, потерявшего жену и нерожденных детей, его жажда мести — были вполне осознанными переживаниями. Именно они дали ему силы победить Вэнь Жоханя, когда использовать демоническую энергию было нельзя. По сути, он уже не был в полной мере тем Вэй Ином, которого знал Цзян Чэн. Его душа и дух Вэнь Аньхо слились, спаялись так плотно, что получился Вэй Аньхэ, тот, кем он представлялся, чье лицо носил, как свое собственное...       Тот, чье имя было высечено в знаках подчиняющей печати, так опрометчиво укрытой водой маленького пруда в глубине внутренних садов Цзиньлин Тай.