rookie therapist notes

×

Несмотря на гудение метро, приглушенный шум вагона и разворачивающееся утро за окном, Намджуну кажется, что вокруг него все какое-то слишком тихое и спокойное. Тихое и спокойное до того, что оглушает — давит на барабанные перепонки и заставляет шумно дышать через нос. Глупо это все. Намджун до сих пор не знает, зачем он все это делает: зачем настойчиво продолжает находиться рядом, когда Джин уже давно дал чётко понять, что лучше бы от него отвалили; зачем проводит с ним каждое утро после работы; зачем сейчас везёт его в Ильсан; зачем отдал блокнот, в котором два месяца назад так отчаянно чиркал после прочтения дневника; зачем он вообще здесь и сейчас, ведь это все для Джина ничего не значит и никогда не значило, ведь Джин — Намджун думает, что сейчас он сойдёт на следующей станции и больше никогда не появится в чужой жизни, не сможет посмотреть Сокджину в глаза, потому что в этом маленьком блокноте размашистым почерком сплошным потоком разлеглась его душа — отчаянный крик неизвестному незнакомцу о том, что тот не один. Что его понимают. Что все написанное не просто отскакивает и уносится вдаль, а резонирует в голове. Отвечает. Что это все — не пустой звук и что такое совпадение не напрасно, потому что: Болит одинаково. Намджун сидит как на иголках, напряженный и перекрученный. Он старается не смотреть на Джина и даже отодвинуться от него подальше, но взгляд неизменно возвращается к прорисованному профилю: покрасневшие уголки глаз, закушенные губы, чуть вскинутые в удивлении брови, сосредоточенное лицо. Джин читает внимательно, подрагивающими пальцами поглаживает помятые уголки блокнота, иногда хмурится и тоже — весь напряжен. У Намджуна внутри все перекипает и, кажется, снова готово вылиться через край, как тогда в июне. С Сокджином никогда быть нельзя уверенным и ожидать чего-то определённого. К Сокджину невозможно привыкнуть, невозможно считать его реакцию, Сокджин — до того многогранный и так богат на тузы в рукавах, что даже после прочтения дневника его нутра, Намджуну кажется, что он ничерта о Сокджине не знает. Просто с ним классно молчать, классно писать, классно пить и смотреть, как он готовит. Классно даже есть заварной рамен и курить на ступеньках во время коротких минут перерыва, классно провожать до перекрёстка, классно наблюдать за едва проявляющимся блеском в глазах и улыбаться от того, как он смеётся. Смеяться в ответ и украдкой любоваться, потому что по-другому с Джином совсем невозможно. С Джином классно быть. Классно, комфортно, хорошо, здорово. Наверное, не стоило. Наверное, Намджун погорячился все-таки — свой блокнот можно было отдать просто так, а не обрубать самому себе пути отступления. Но Намджуну кажется, что так — так — будет справедливо. Потому что его смазанный хаос из расплывшихся букв ничтожно мал и незначителен по сравнению с тем захлестывающим океаном, которому дал свободу на страницах своего дневника Ким Сокджин. Потому что Намджуну все это время хотелось сказать лишь одно: Ты не один. Я здесь тоже есть. Рядом. Это не жалость и не жертвенность, конечно: все начиналось с простого человеческого любопытства и Намджуновой неожиданной причастности, а закончилось... Чёрт пойми чем. Как и любое другое дело, за которое брался Намджун. (на самом деле ему хотелось верить, что оно ещё не закончилось) Намджун нервничает так, как не нервничал даже тогда, когда издавал свою первую книгу или сдавал экзамены в университете; он не нервничал так, когда когда-то давно приглашал на свидание свою школьную любовь; он не нервничал так, когда впервые пересекся с Сокджином... Наверное, если бы не его уверенность, то эти тычки наугад вслепую закончились бы после первого как ты, разбившегося о наглухо выстроенную стену холода и пустоты, в которую затянуло и его. Но несмелые улыбки и голова спящего Джина, устроившегося сначала на плече, а потом на коленях говорили ему о том, что у него, кажется, получалось? Это ведь такая простая мысль: все заслуживают быть услышанными, все заслуживают поддержки и заботы. Счастья. И Джин — больше всех остальных.

×

На середине пути им приходится встать, чтобы перейти на другую ветку, и Намджун отчётливо чувствует, как у него тяжелеет в ногах, как он спотыкается, как его тошнит, как ему все больше и больше хочется просто исчезнуть и больше не возвращаться. Но Сокджин сам почему-то никуда не разворачивается и не уходит. Перелистывает страницы блокнота, плавно проскальзывая взглядом по строкам, и даже позволяет взять себя за локоть, потому что отрываться от чтения он не планирует, а перейти на другую платформу все-таки нужно. Намджун старается налепить на себя маску безучастности, старательно заклеивает все прорехи и ведет Джина вперёд, словно ничего необычного не происходит. Словно он не вручил ему в руки содранную до наготы душу, которая обнажилась после дневниковых записей. Как же это глупо. Боже. И с чего он взял, что время пришло? Почему решил, что Сокджину и правда есть до этого дело? Намджун едва не встаёт, как только эта простая и ужасающая мысль расплывается в его голове шатким желе, но останавливается на полпути. На его колено мягко ложатся длинные Джиновы пальцы и слабо сжимают. Как будто бы говорят, чтобы он оставался. Как будто бы говорят, что бежать никуда не нужно.

×

Когда они выходят наружу, Джин успевает прочитать блокнот дважды. Они стоят на раскинувшейся под ними узкой улочке — от нагретого асфальта исходят жаркие волны, обдавая щиколотки теплом. В Ильсане тоже тихо, но Намджун уже не так раздражается — просто стоит плечом к плечу напряженно и выискивает взглядом линию горизонта. Молчит. Ждёт. — Ты это серьёзно, ведь да? — наконец говорит Джин, сжимая блокнот в ладонях. Намджун практически сразу жалеет и хочет все отрицать. Но затем все-таки поворачивает голову и натыкается на такой сквозящий отчаянием взгляд, что все сомнения и собственные порывы сбежать теперь кажутся шуткой напуганного сознания. — Да, — тихо отзывается он. Потом снова молчит. Снова ждёт. — Тогда я могу это забрать себе? — нерешительно звучит следом, и Намджун даже дёргается от того, как зажимает где-то под сердцем. Он уверенно кивает и ведет Джина на выставку цветов, лавируя между колючих розовых кустарников, голландских тюльпанов, французской лаванды и ярких раскрывшихся к солнцу подсолнухов. Над головой какое-то время ещё крутятся ошметки напряжения и неловкости, но Намджун с облегчением отмечает, что все, кажется, хорошо. То есть, не хорошо конечно, но этот рубеж они преодолели.

×

Они располагаются на скамейке в тени. Намджун как-то запоздало отмечает, что Сокджину быть среди цветов очень уж к лицу, ведь они так удачно гармонируют с его уточненностью. Мысль приходится прогнать прочь, потому что она кажется совсем уж неуместной. Разговор у них завязывается непринужденно: со справочных вопросов об Ильсане и доходит до историй Намджуна из детства с воспоминаниями о взрослении. В основном он говорит об отце, и Джин как-то в шутку подмечает, что из их родителей вышли бы отличные друзья. Никто не давит и не наседает — им двоим предельно ясно, что никакой терапевтической функции эта болтовня за собой не несёт. Намджун не просит о помощи и душу не изливает, а Джин, кажется, и правда заинтересован, а не рвётся из последних сил настраивать судьбу. Намджуну очень хочется спросить свое фирменное как ты?, но нежелание портить хрупкую иллюзию баланса пересиливает. Он решает, что Джину нужно отдохнуть. От всего вообще.

×

Путь обратно до станции заставляет странному чувству недосказанности нависнуть неосязаемым куполом. Сокджин осторожно прощупывает блокнот в своём кармане и как бы между прочим бросает: — Но почему? Намджун коротко усмехается и ничего не отвечает. Потому что знает — никакую из фраз, так навязчиво вертящихся на языке, Джин не примет.

×

Голова Сокджина уже привычно устроилась на плече — пусть и ехать им каких-то минут пятнадцать, но его неизбежно клонит в сон. То ли в нем говорит усталость, то ли нехарактерный для его состояния выброс эмоций, то ли ощущение уюта, исходящее от Намджуна, но дремать хочется практически сразу же, как только они входят в гудящий электричеством заряженный вагон. Мистика какая-то. — Эй, — сонно бормочет Джин и чувствует, как Намджун склоняется настолько близко, что сквозь грохот поезда он может различить его дыхание. — Ты же понимаешь, что это не делает нас друзьями, да? Намджун хрипло смеётся, стараясь не выдать укола наивного разочарования в груди. Что ты, нет конечно, какие мы друзья. Одна поездка не изменит никакие установленные границы. — Хорошо, — тихо говорит Сокджин, прерывая сдавленную паузу коротким вздохом. — Тогда спасибо. По правде говоря, он надеялся, что Намджун будет спорить. По правде говоря, он засыпает с лёгкой улыбкой на губах. Намджун думает, что с Сокджином сложно. А ещё думает, что никогда не любил слишком лёгких задач. Они расходятся, когда до работы остаётся всего-то пара часов. Джин приходит к себе домой, впервые необременный тяжестью. Выносит из квартиры месячный мусор, освобождает место в холодильнике для продуктов рядом с нетронутыми бутылками пива с соджу. И распахивает занавески, чтобы избавиться от тёмного квадрата окна хотя бы на сегодня. В прохладной кровати нет такого покоя, который есть вместе с Намджуном, но засыпать там тоже оказывается не так сложно, как было месяц назад.

×

Просыпается Джин вечером и к своему ужасу понимает — на часах уже за полночь, а это значит, что он безбожно проспал. Неужели его не разбудил телефон, который, должно быть, едва не разорвался от звонков команды? Сокджин нащупывает его рядом и тупо пялится в горящий экран несколько минут. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Ни единого уведомления. По спине прокатывается недобрый холодок, нервы щекочут и подсказывают — наступил конец света. Джин вскакивает с постели, лихорадочно собирается, сломя голову несётся к бару и по дороге проклинает все на свете — и спонтанную поездку в Ильсан, и Намджуна, и самого себя. В груди бешено стучит пульс, вина прожорливо подсказывает, что отвлекаться на себя ему было нельзя и что за такие самовольные выходки никто его не поблагодарит, а только устроит сцену. Это кошмар. Настоящий кошмар наяву. Еще на подходе он замечает, что вывеска K O R E привычно мигает горящими лампочками, а сквозь широкие витрины льется свет, тенями отбрасывая силуэты гостей. Что происходит? Немой вопрос застывает на губах так же, как Джин на пороге. За стойкой какой-то коктейль умиротворенно мешает почему-то Юнги, а среди гостей снует с широким подносом веселящийся Хосок, перекрикиваясь с Чонгуком, разносящим заказы чуть поодаль. — Хён, что ты тут делаешь? — Тэхён притормаживает у Джина и смотрит на него вопросительно. — Джун-хён сказал, что у тебя сегодня выходной. Джину кажется, что он сошёл с ума, что конец света наступил и что загнанный пульс сейчас ему обеспечит обморок. Или его обеспечит Намджун, например. Он округлившимися глазами смотрит на Тэхёна и осторожно присаживается на самый край высокого табурета у стойки. Знаком просит Юнги налить ему стакан воды. Нет, ну точно обеспечит. Юнги будто бы все понимает и коротко кивает. — Намджун попросил нас с Хоби помочь, сегодня же пятница, много гостей. Мы все равно с ним приходим сюда, — он пожимает плечами и говорит так спокойно, как будто ничего из ряда вон выходящего вот прямо сейчас не происходит. Как будто у Джина прямо под носом не рушится привычный порядок вещей и он не теряет контроль над действительностью. — Всё хорошо, хён, — рука Чимина, неожиданно вынырнувшего из толпы, приземляется Джину на плечо и похлопывает с искрящимся энтузиазмом. — Наш Намджун, оказывается, отлично справляется не только с цифрами, но и с управлением. Он даже смог убедить Гука не звонить тебе, потому что ты спишь. Наш Намджун. Охренеть теперь просто. Джин думает, когда успел позволить такому моменту ускользнуть. Не за один же вечер все так круто могло поменяться, в конце концов. — Тебе и правда нужно отдохнуть, — согласно кивает Юнги. — Не переживай. Ты ведь знаешь, что я раньше уже работал барменом, а Хоби и так сейчас в кафе со мной разносит чай. Это мало чем отличается. Чимин лучезарно улыбается и подмигивает Юнги. Мягко выпроваживает Джина к выходу. Всем своим видом показывает, что все действительно хо-ро-шо, что кухня не горит и ничего не разваливается, что волноваться ни о чем не стоит, что Намджун прекрасно держит ситуацию под контролем. Джин все ещё ничего не понимает, но когда оборачивается в последний раз, то выцепляет взглядом Намджуна. Намджуна такого, которого никогда еще не видел — сквозящего не только уверенностью, но и такой поразительной строгой выдержкой, что Джин теперь невольно понимает о чем идёт речь. Все ещё наш Намджун. Все еще охренеть просто. — Спасибо, — одними губами шепчет Джин, ныряя в прохладу улицы и прикрывая глаза. Он и правда себя чувствует ужасно благодарным. А ещё так удивительно спокойно, что в нем как будто бы снова разгорается тёплое пламя легкости и радости от того, что он живёт прямо здесь и сейчас.