«21 сентября 1839-го
Вчерашний вечер был весел и замечателен. По крайней мере, для меня. За последнюю неделю-полторы меня охватывала глубокая тоска и скука: Чацкий пуще прежнего строит из себя либералиста какого-то, с идеей в голове ходит. Иной раз поговорить не́ о чем, только об идее и думает: свобода мысли, свобода действий и проч. В деревне, в которую переехали, тому назад, месяц, тишина убивает на столько, что, наверное, у меня кровь из ушей бы в скором времени пошла, если бы не бал. Они здесь проводятся втрое реже, чем в городе, так что всякий «выход в свет» становится для жителей великим праздником. Никогда не думал, что этот самый «выход» станет для меня таким же огромным событием. Для меня было странно, что я, давно вдоволь напившийся такими приёмами, с рвением побегу выбирать лучшую жилетку и платок, и прикажу начищать танцевальные ботинки. Это заметил Александр Андреевич. Он даже принялся отговаривать, но у меня зародилась быстрая мысль о том, как я смогу там развлечься: найти какую-нибудь особу, проверить, есть ли у неё кавалер, а после познакомиться и с ним… С Чацким я скучаю, все эти молчаливые сентиментальные нежности мне, нужно сказать, изрядно надоели. А тут хоть какое-то разнообразие будет. Конечно, эту шутку я не озвучил.
Чацкий пожелал остаться дома, но я, из приличия, уломал его пойти вместе. Впрочем, что мне там делать одному, если не найду желаемое?
После часа-другого мне опять стало скучно, но, увидев молодого человека, Ленского, кажется, моя скука сразу пропала. Стройный, смазливый, какие-то немыслимые кудри до самых плеч. Почему-то мне показалось, что он ещё и поэт. Таких глупые девки любят. И у этого Ленского такая оказалась — Ольга. Не дурна собой, но за душой ни гроша. Как оказалось, она ещё и легкомысленна — когда я её провожал до брички, то нашептал ей самый пошлый и глупый анекдот во всей Российской Империи. Она засмеялась. С такими работать просто. От Ольги я узнал, что они с Ленским почти что помолвлены. Его всегда с радостью встречают в их имении. И я пообещал себе взбесить Ленского, обратив на себя его внимание: танцевал только с ней, демонстративно целовал Ольге руки, улыбался, подмигивал, уводил в уединённые места, но чтобы это обязательно видел её ненаглядный Ленский. Похоже, что вся моя физиономия от подмигивания, целования и улыбок болит куда больше, чем всё тело от танцев.
Но Ленский, видимо, оказался либо такой же глупец, либо из самого робкого десятка мужчин, которые даже не могут честь своей женщины отстоять. По окончанию танцев я даже увёл Ольгу на балкон, о котором только вспомнил. Это стало спонтанным решением, хотя я заметил, что Ленский увидел нас, уходящих наверх. И он даже метнулся за нами, но, видимо, решил оставить свою даму сердца мне. А сам, наверное, пошёл плакать на улицу. Но я дал юноше второй шанс — на балконе я долго говорил о её красоте, долго ласкал её руки, а он всё никак не шёл! Я даже двери на балкон специально не закрывал — смотри, кто хочет! — а он…
В общем, этот парнишка меня здорово позабавил. Но и расстроил не меньше: игру, к сожалению, продолжить не удалось. Зато сегодня Чацкий будет мне высказывать свою ревность, которой, чаю, изрядно накопилось за вчерашний вечер.
Хотя, быть может, он простит мне и забудет эту смешную выходку с Ольгой и Ленским. Ведь когда мы вчера прибыли домой, он только открыл рот о моей заносчивости, как я тотчас же повалил его на кровать, а с его губ, вместо злобных изречений посыпались стоны.
Поэтому напишу ещё раз: вчерашний вечер был прекрасен.»
— Солнце чуть встало, а ты всё дневники пишешь? — плечи Григория от нежданного голоса в дверях дёрнулись. Отложив перо, он поприветствовал друга жарким поцелуем в висок.
— Не всё ль равно, как я встречаю утро?
— Нет, Гриша. Я просыпаюсь, а тебя рядом нет. Думаю — что за напасть? Не могу поцеловать кудри любимого человека!
— Теперь я здесь. Можешь целовать сколько хочешь.
И Александр привстал на цыпочки, еле дотягиваясь мягкими устами до золотистых прядей. В это утреннее время, когда комната Гриши наполняется атласными, ещё не до конца тёплыми лучами, Чацкий любил глядеть на его кудри, как морская пена шумящие под пальцами. И его, обычно тёмное лицо и глаза, озарялись божественным светом. Только через этот свет и только в такие минуты Саша мог разглядеть каждую родинку на его матовой коже. Особенно ему нравилось прижаться к груди офицера, чуть касаясь кончиком носа его жилистой шеи, и слышать равномерное дыхание, покрываемое сердцебиением. Такие тихие, безмолвные моменты, позволяли Александру чувствовать себя в высшей степени счастливым человеком. Его грудь наполнялась новым воздухом, которого так раньше не хватало. Порой он даже не знал, как представить жизнь без этого свежего воздуха, а вспоминая прошлые годы, не мог понять, как жил без него.
Прелестное настроение не хотелось портить, но обсудить вчерашний вечер — необходимость для Александра.
— Ты вчера был как никогда прекрасен, — прошептал Чацкий, продолжая любоваться Гришей. — Особенно хорошо ты смотрелся с этой фигуристой дамочкой.
— Неужто ревнуешь?
— Нет, дорогой мой друг. Я просто хочу над тобой посмеяться. — и он подался немного ближе, желая коснуться розовых губ.
— Смейся, если тебе это нравится… — неторопливо выдохнул Гриша, и, не поддавшись, завернул голову в сторону и поцеловал Сашу в так бесстыдно раскрытые ключицы.
— А она не дурна, — продолжил Чацкий, рассыпавшись в улыбке наслаждения. Губы оставили тёплые следы. — Хорошенькая девочка. Сколько ей? Лет шестнадцать, может, семнадцать?
— Она не так прекрасна, как ты, милый мой Саша!
— Твои восторженные речи говорят об обратном.
Григорий удивлённо отстранился, но не отпустил узких плеч.
— О чём ты?
— Забыл? А как же ваша беседа на балконе? Какие эпитеты, какие слова, Григорий Александрович! Браво, браво! — несерьёзная улыбка сверкала на его лице, сильнее озаряя комнату.
— Когда ты успел подслушать нас, проказник? — Гриша улыбнулся в ответ.
— Я вышел покурить трубку во двор, а слышу — знакомый тембр! О, твои слова, были как музыка! Особенно часть на французском. Это лучшее, что я слышал за вечер, сударь! Bravo! Ах, счастливица эта… Как ты там её называл? Ольга, кажется? О, дитя! Как же она только в обморок от восторга не упала?
— Да полно тебе, Сашенька! Чувствую, что ревнуешь. Прости. Да и, упаси Бог, какие там комплименты? Так, пару слов вымолвил и разошлись.
— Так зачем вам нужно было на балкон уходить? — не унимался Чацкий. — Место, всё же, уединённое.
— Она сказала, что ей, видите ли, душно в зале. «Отведите меня, господин Печорин, на воздух. Только не во двор, там курят».
— Верю, Гриша, верю… — наконец шепнул Александр, снова падая в пламенные руки любимого. Тёплый поцелуй между тёмных бровей, мимолётные касания до плеч худыми руками.
В подходящую минуту Григорий решился обрадовать новостью своего ревнивца. Он сказал, что сейчас они идут на конную прогулку, а вечером ожидается сюрприз в виде похода в городской ресторан с пышным ужином. Чацкий оказалось удивлённым такой щедрости Печорина, о чём сразу и сообщил.
— Неужто ты забыл, какой сегодня день?
Вопрос моментально пробил Александра волной воодушевления и изумления. В этот особенный сентябрьский день год назад они признались друг другу в обоюдной любви. Глупая романтика? Может быть. Но для Чацкого этот день стал важнее, чем даже самые большие праздники во всей стране. Он, свободомыслящий, несущий обществу свежие идеи, раскрываясь перед людьми, стал жестоко оскорблённым и униженным в глазах его некогда возлюбленной, которая тоже отвергла его и не приняла. Самые родные люди перестали видеть в нём адекватного человека и прогнали со двора.
С кровоточащим рубцом на сердце, он скитался в поисках утешения и исцеления больной души. Позор: церковь дала ему на время приют. Однако молитвы и свечи не помогали, а лишь заставляли его больше копаться в руинах собственных воспоминаний.
Но один человек принял его. Им стал офицер Григорий Александрович Печорин. Тоже молодой, с горячей кровью и своим видением мира. Оказалось, у них много общего — по крайней мере, так казалось Чацкому. Их общение быстро закрутилось, и они даже не заметили, как переехали в деревню, подальше от этих городских высокомерных денди и распущенных дворянок.
— Советую тебе поторопиться, друг мой. Конная прогулка у нас в восемь, а ведь опоздаем! — поторопил Григорий Александрович из соседней комнаты, уже натягивая перчатки и фуражку.
Чацкий не ответил, но вышел из покоев при полном параде: модный сюртук, с шитыми золотом лацканами, лаковые туфли, до блеска сверкающие, и замшевые перчатки.
— Батюшки! — ахнул офицер. — Ты даже вчера так не одевался!
— Берёг для особого случая.
Конюх уже выгнал для них лошадей. Друзья прыгнули на верных жеребцов и поскакали по извилистым дорогам, вздымая пыль. Восходящее солнце приятно пекло щёки и забиралось тонкими ниточками в глаза. Они бежали быстрее и быстрее, что в скором времени превратилось для них в игру. Чацкий, постоянно отставая, старался догнать товарища, то и дело подгоняя коня. Но Печорин не позволял, всё время оставаясь впереди.
Наконец, они выехали на широкую поляну с высокой пожелтевшей травой. Гибкие колосья волнами изгибались под тёплым ветром, создавая большое жёлтое море. Далеко справа чернел лес. С его стороны приятно веяло прохладой.
— Как тебе место нашего отдыха? — осведомился Григорий.
— Прелесть!
И они вновь пустились в догонку.
Однако, для Чацкого стало необходимостью кончить разговор про бал. Они приостановились, давая возможность лошадям отдышаться.
— Ты вчера с такой охотой танцевал три последних танца, — продолжил Александр.
— А ты, что-то, совсем не танцевал, — заметил Печорин, подозревая, о чём будет их разговор.— Только один вальс. Вышел, как-то, нехотя, повальсировал с этой бедолагой и, кажется, даже не глядя, откланялся.
— Она сама неохотно встала со мной. Меня утешило то, что с моим нежеланием танцевать был хоть кто-то солидарен.
— Вы говорили с ней?
— Немного-с.
— И что ж она сказала?
— Сперва скажу, что наше знакомство произошло наиглупейшим образом: пока я прибывал в буфете, выбирая шампанское, эта неряха наступила мне на ногу и облила мои брюки из фужера. Она поспешно извинилась и предложила свой платок, назвавшись Татьяной… Было бы некультурно не пригласить хоть кого-то на танец. Тем паче, что она предложила помощь и полностью признавала свою вину. Я чувствовал её угрызения совести, и, скажу, мне стало её немного жаль. Она несколько опешила, когда я подал ей руку… Скажу честно: с этих пор я более не желаю ходить на балы.
— Татьяна, значит? — задумчиво повторил Григорий, припоминая вчерашний вечер.
— А что ж?
— Она говорила что-то про семью?
— Нет-с, но я слыхал про неё.
— И что же?
— Ларины. Неужто не знаешь? Живут в соседней деревне, в нескольких верстах от нас. Семья зажиточная, насколько известно. Две дочери: Татьяна — старшая, и Ольга — меньша́я. С ней, кажется, ты танцевал вчера. Слыхал, что отец у них давеча скончался.
— Ольга Ларина… Добро. — шепнул он, и ветер тотчас унёс слова.
— Что ты говоришь?
— Полно стоять. Едемте, побегаем рысцой.
И пока они бегали рысцой, не заметили, как к ним подъехал молодой человек. Печорин мигом узнал его.
— Bon après-midi! — поздоровался он совсем мальчишеским голосом. — Я немного заплутал. Скажите, пожалуйста…
Не закончив вопроса, юноша осёкся, узнав офицера, и чуть не бухнулся на́ земь. Его светлые глаза заметно потемнели и в них мелькнул электрический разряд.
Григорий внимательно рассматривал мальчика. Перед кучерявым наездником на сиденье покоился огромный букет полевых цветов, старательно перевязанный ленточкой.
— Скажите, здесь ли деревня Н…ая? — стараясь сохранять хладнокровие, он указал на скопление домов под холмом.
— Это С…ая, а ваша следующая, — сказал Александр.
Но юноша даже не посмотрел на ответившего. Он не кивнул, бросил ещё один хмурый взгляд на офицера и медленно удалился, часто оглядываясь.
— Он так взглянул на тебя, словно ты сделал ему какую-то гадость, — заметил Чацкий. — Вы знакомы?
— Нет.
Ещё немного побегав, они вернулись домой на отдых перед отправкой в Петербург. Им по́дали чай и они какое-то время говорили на отвлечённые темы, по привычке переходя на французскую или английскую речь. Но Печорин беседовал с неохотой, рассеянно, часто переспрашивая собеседника: одна дума глубоко запала в него. И он размышлял, как бы осуществить её.
