flor blanca...

Тэхён с трудом открывает глаза. Его слегка укачивает, и ясность картины собирается далеко не сразу. Он сидит в машине, за рулём Чонгук, взволнованно посматривающий на него. На мгновение ему кажется, что они все ещё едут на плантации на встречу с Джином. — Как ты? Сил на ответы нет. Он смотрит на зеркало заднего вида и видит жёлтый жук, следующий за ними. Тупая боль отзывается повсюду, колет каждую клетку тела и выплёскивается наружу. — Джин? — спрашивает сквозь слёзы. — В порядке. Доставлен в больницу. — Чимин? — В порядке. Юнги тоже. — Хосок? — сминая край рубашки с подсохшей кровью и покусывая нижнюю губу. — Хио? — А ты, Тэхён? — Совсем не в порядке, — честно. — Тогда выпусти свою боль. Не держи в себе. Я рядом. Вытерев щёки, Тэхён смотрит на дорогу и думает: Хио погиб, защищая его брата, Нэпавин погибла, защищая его. На панели подрагивает ловец снов, а в груди — сердце. Перья амулета окрашены в бордовый — цвет смерти… Чонгук держит его за руку, пока он другой рукой тянется к панели и сжимает амулет, сделанный другом, который, не колеблясь и секунды, пожертвовал своей жизнью ради спасения его брата. И если он пошёл на это ради Джина, которого видел впервые, то на что же готов был Хио ради него? «Хио», «Нэпавин», — шепчет их имена, будто молитву читает, пока они медленно, но верно движутся к джунглям, к дому, где его друзья должны были его ждать. — Не появись я на их пороге, они бы жили своей жизнью. — Не говори так, — мягко произносит Чонгук, переплетая их пальцы. — Ты и сам знаешь, каким чудом ты стал для них, являясь причиной воссоединения со своим племенем, где их души смогут спать спокойно. Ты был для них гораздо большим, чем они позволяли тебе увидеть. Наступает тишина, нарушаемая лишь шумом проезжающих машин. — Выпей успокоительное и постарайся заснуть. Через несколько часов мы доедем до аэропорта Мехико и значительно сократим наш путь. — А Хио? — Мы полетим на частном самолёте. Не переживай. — А машина? — Машину пригонят к джунглям через день, может, два. Прими лекарство и попытайся заснуть. Тэхён прислушивается к нему, запивая таблетку большим количеством воды, лишь бы забыться на время и не думать о том, что пережил и увидел за последние несколько часов. Лёжа в откинутом кресле и не смыкая глаз, он смотрит в окно, следя за тем, как солнце скрывается за горизонтом. Вопросы о том, как Чонгуку разрешат поднять на борт, хоть и частного самолёта, труп и несколько тел в бессознательном состоянии, сами собой отпадают, когда тот передаёт работникам аэропорта внушительный конверт. Гроб помещают в контейнер, после чего поднимают на борт. Тэхён поднимается в салон самолета и оглядывается на хорошее убранство, стараясь не смотреть на бессознательные тела Матео и альфы, убившего Хио, смотрит на накрытый зелёной тканью большой контейнер в хвостовой части самолёта и возвращает взгляд на альф; зубы скрипят от злости, а ногти вонзаются в кожу. — Их ожидает участь пострашнее того, что ты придумал в своей голове. Поверь, я с ними расправлюсь так, как они того заслужили. Пелена слёз застилает глаза, и он быстро их смаргивает, веря каждому слову Чонгука, помогающему ему занять место у окна. — Звонил Юнги. Хосока и Джина положили в больницу. — С ними всё в порядке? — С Джином да, насчёт Хосока не уверен. Чонгук хмурит брови, вспоминая безумные, сумасшедшие глаза брата. — Он убил своего омегу, и это не может остаться бесследно. Тэхён леденеет. Кожа покрывается мурашками, а ком сковывает горло. Хосок не заслуживал такого. Хио не заслуживал. Нэпавин не заслуживала. Мануэль, за душой которого было немало грехов, тоже не заслуживал такой смерти. *** Чимин сидит у койки с омегой, кожа которого под освещением больничной палаты сверкает, как бронза, и слушает тихий шум кондиционера. Раздаётся шелест, и автоматическая дверь палаты открывается, появившийся в дверном проёме Юнги тихонько зовёт его в коридор. Чимин встаёт, стараясь не создавать шума, возвращает стул на место и выходит из палаты. — Что случилось? — испуганно спрашивает, как только за ним закрывается дверь, и тяжко вздыхает, глядя в грустные глаза альфы. — Как Хосок? — Плохо, Чимин. Он будто сошёл с ума, потерял рассудок. Всё повторяет, что убил Мануэля, что-то бормочет о его последних словах, — завершает сквозь стиснутые зубы. — Говорить плохо о покойниках нельзя, но будь он проклят, чёрт подери! — Тише, — кладя руку на побледневшие щёки и поглаживая щетинистую кожу. — Он соврал ему. — Кто? — затаив дыхание. — Мануэль. Он соврал Хосоку, что беременный. Чимин закрывает рот ладонями. Не может поверить, насколько гнусным способом воспользовался тот перед смертью, чтобы сделать жизнь Хосока невыносимой. — Хосок думает, что убил не только свою любовь, но ещё и не родившегося сына. — Боже! Юнги обессиленно опускается на стул в коридоре и принимается тереть виски. — Он сходит с ума, и я не могу остановить это. Не могу донести, что он не убивал своего ребёнка. Я сам скоро с ума сойду! — Успокойся, Юнги. Тебе нужно взять себя в руки и быть сильным ради своего друга. Если ты сейчас сдашься, то что будет с Хосоком? Чимин садится рядом с ним и гладит его напряжённые плечи. — А что с другим? — Живой. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Джин либо специально промазал, либо Намджуну крупно повезло. Хотя это спорный вопрос. Получить пулю от любимого человека — это ли везение? — Поверить не могу, что Джин стрелял в него, ведь Намджун побежал спасать его. — Один только бог знает, что происходило у Намджуна, раз Сокджин при первой же встрече пустил ему пулю в сердце. Возможно, он заслужил. Чимин мнёт пальцы рук и смотрит на плотно закрытую дверь одной из лучших клиник в Мексике и прокручивает в голове все события уходящего дня. Перед глазами всё ещё стоит картина, как окровавленные тела один за другим помещали в машины, как тушили пожар, как Чонгук приказывал, кому и куда ехать. Он наблюдал за этим с от боли разрывающимся сердцем. Хосок, которого он знал, разбился на осколки прямо на его глазах, превратился в пепел. Прошёл третий час, как они находятся в больнице, а он всё ещё не может набраться смелости проведать его. Боится. Хосок — сильный, храбрый, умный, уверенный… сломлен из-за одного омеги, которому вручил своё сердце. Теперь не бьётся ни то, ни другое. Мануэль забрал не только его сердце, но и душу, тело, разум, оставив лишь пустую оболочку. С тех пор, как его глаза столкнулись с глазами Хосока, судорожно пытающегося спрятать тело омеги с торчащим из груди рукоятью ножа, на него нахлынуло чувство, будто он переместился в кошмар, выхода из которого не видел. Выражение его глаз, отпечаток муки на его лице Чимин никогда не забудет. В длинном белом коридоре раздаются шаги, особенно гулко отзывающиеся в наступившей тишине. Рядом с ними останавливается альфа, от которого разит крепким табаком. — Могу я зайти к нему? — указывая на палату, где лежит Джин. Он не выглядит тем, кто внушает доверие, но, вспомнив, с какой осторожностью тот поднял Джина на руки и поместил в машину, Чимин кивает, глядя, как дверь открывается и закрывается, скрывая от глаз пухлого альфу, облачённого в чёрный, порядком испачкавшийся костюм. — Кто бы мог подумать, — произносит Юнги. — Подумать что? Объяснять свои доводы Юнги не спешит. — Тебе нужен отдых, — отвечает, вставая. — Впереди нас ждут ещё более сложные времена: реабилитация Хосока, восстановление дома, разговор с рабочими, чтобы не возникло недопониманий. А ведь еще есть пасека, за которой нужно присматривать. — За ней и так хорошо смотрят. Я останусь с тобой на плантациях. Юнги благодарно сжимает его руку и движется в отдельную палату, которую Чонгук им предоставил на время, пока они находятся рядом с пострадавшими. *** Груэссо бесшумно перетаскивает стул поближе к кушетке и садится, где, повернувшись на бок, лицом к нему спит Сокджин, и ставит руки на колени, с шумом вдыхая запах лекарств вперемешку с сиренью и едва уловимым незнакомым ароматом. Рука Джина дёргается, приводя в движение и руку альфы, которую тот приостанавливает на полпути, сжимая её в кулак. Он пришёл к нему, оставив Намджуна лежать этажом ниже, жизни которому ничего не угрожает, и не имеет права дотрагиваться до него. Намджун морально убил Джина. А Джин чуть не убил Намджуна. — Все зависит от того, какие повреждения причинила пуля, а это, в свою очередь, зависит от калибра и скорости пуль, траектории раневого канала, конституции пострадавшего. В общем и целом: если не повреждены сердечная мышца и крупные сосуды — шансы на выживание весьма высокие, — успокоил его хирург несколько часов назад. — Я бы даже так сказал: из всех возможных ранений в проекции туловища, повреждение легких имеет наилучшие перспективы в плане выживания и реабилитации. Один сантиметр сыграл роковую роль, и в этом есть везение пациента. Груэссо неподвижно сидит, вспоминая слова врача, и, не моргая, смотрит на то, как Джин открывает глаза, просыпается и глядит на него в ответ. В его глазах слёзы, страх и… боль. И не понятно, что именно ему вытерпеть сложнее. — Я убил его, — шепчет тот. — И ты пришёл убить меня. Джин в защитном жесте прикрывает живот, натягивая одеяло на себя. Раздается шум открываемой двери, и Джин в ужасе распахивает глаза, закрывая рот ладонью. — Тебе нельзя вставать! — Груэссо тут же подлетает к Намджуну, помогая ему держаться на ногах, и поглядывает на побледневшего омегу. — Я пришёл к нему всё рассказать, чтобы не ставить перед фактом, как ты привык делать, но не успел. — Выйди. Всего лишь одно слово, но Джин дрогнет. — Так нельзя… — Выйди! Груэссо сдаётся и, бросив беглый взгляд на него, выходит из палаты. Намджун делает медленные шаги по направлению к омеге, от которого получил пулю в сердце, и садится на табурет, сгибаясь от боли в груди. Врач приказал ему не вставать с кровати до утра, но он не смог удержаться, зная, что этажом выше находится Джин. Странно, лёжа на своей кушетке, ему казалось, что запах сирени забил лёгкие, но, сидя рядом с ним, Намджун чувствует лишь лёгкий отголосок аромата, который он с жадностью вбирает в себя. Джин боится и не может сказать ни слова, сидя неподвижно. Альфа преодолевает желание стянуть с него одеяло, поднять больничную рубашку и посмотреть, заметен живот или нет. Закрывает глаза, приводя дыхание в норму. — Джин. — Нет, — отодвигаясь на край кровати и собирая в кучу одеяло на животе. — Не смотри на меня так, будто я в любой момент брошусь на тебя. — Разве не это ты делал каждый раз? Джин прав. — Я целился в сердце. — И, наверное, сильно пожалел, что отказывался от моих уроков по обучению стрельбе, — Намджун хмыкает и тут же морщится, чувствуя, как повязка на груди намокает кровью. — Почему? Джин держится уверенно, но Намджун-то знает, что тот на грани того, чтобы заплакать, а он не в силах даже подняться со стула, чтобы утешить и успокоить омегу. — Почему ты не убил меня в тот день, раз планировал это сделать потом? Хотел, чтобы я почувствовал вкус свободы, чтобы потом лишить её? Знаешь, но у свободы отвратительный вкус. — Я никогда не причинил бы тебе боли. — С твоих уст это звучит смешно, учитывая наше прошлое. — Я изменился. Джин дёргается, будто хочет влепить пощёчину. Намджун не двигается, готовый принять её. — Ты сговорился с ним и сжёг дом, убил людей, ради чего? Чтобы наказать меня? Ты выставил меня на улицу с человеком, который меня терпеть не мог, который при первой же попытке убил бы меня. Ты даже слушать меня не стал. Почему я должен слушать тебя? Почему? — кричит, не контролируя себя. — Ты надеялся на это, правда ведь? Надеялся, что Дельгадо убьёт меня. А когда узнал, что это не так, сам пришел убить меня. Намджун хмурит брови. — Я приезжал за тобой. — Чтобы потом при первой же возможности выкинуть из дома? Вернуть, чтобы поиграться и выбросить. — Прости меня. Слова, которые никогда не произносились им, так легко слетают с губ. Джин и до этого не двигался, но Намджун замечает, как его тело напряглось. — «Я никогда не прошу прощения», — напоминает ему Джин. — Так ведь ты говорил? Ты должен знать, что и я никогда не прощаю. — Тогда я подожду до тех пор, пока твоё «никогда» не потеряет значение так же, как и моё. — Уходи. Намджун встаёт с четвёртой попытки и в полусогнутом положении, опираясь ладонями о край кровати, на которой лежит тот, кто стал смыслом его жизни, делает шаг вбок. Тяжело дыша, выпрямляется, и уверенное: — Я ещё приду, — говорит. — За всё, что я сделал с тобой, я не заслуживаю прощения, но я имею наглость просить его у тебя, — глядя на омегу, взгляд которого направлен лишь на красное пятно на его рубашке. — Я всё исправлю. — Ты только портить умеешь. Ломать! Крушить! Убивать! Зашедший Груэссо толкает перед собой инвалидную коляску, и Намджун с тяжелым вздохом отталкивает альфу и медленно выходит из палаты. Облегчение преобладает над злостью, что ещё сильнее его злит. Намджун сказал, что возвращался за ним, и в состоянии глубокого отчаяния не было ни единой причины верить ему. — Я должен позвонить Тэхёну, а не думать о том, чего никогда не будет, — цедит он, злясь на себя. — У меня нет его номера. Чёрт, я даже разглядеть его не успел, как мы снова расстались. Выйдя в коридор, он оглядывается по сторонам, разыскивая Юнги или Чимина. Вариант просить номер Чонгука у Намджуна отпадает сразу. Погуляв немного по белоснежным коридорам, пропахшим больничным запахом, он возвращается в палату. Кровать в беспорядке ровно настолько же, насколько и его сердце. Всё изменилось. Мара Сальватруча распалась. Нуэво Карло было на пути к этому. И об этом знали абсолютно все. *** Груэссо зажимает губами незажженную сигару и толкает альфу, которого таки заставил сесть в коляску, в лифт. — Он скрыл запах от меня в попытке защитить ребёнка. Он боится меня. — Он думал, что убил тебя. Естественно, что он боится. — Но я никогда бы не причинил ему боль. — С таким же успехом ты обещал ему не оставлять его, в итоге… — Я люблю его. — Все любят, Намджун. Этого недостаточно, надо ещё уметь любить. Альфа хотел что-то сказать, но остановился. — Я верну его себе. — Главное, не силой. Это убьёт вас. — Я уже мёртв, Груэссо. — Умирать, будучи мёртвым, воистину тяжёлая судьба. Не наступай на одни и те же грабли, — останавливаясь у кушетки и нажимая на кнопку вызова врача. — Дай ему то, чего ты никогда не давал. Намджун морщится, сжимает плечо друга, когда пересаживается из кресла на кушетку, и задумывается над его словами, пытаясь отодрать повязку. — Время. Дай ему время, — убирая его руку с намокшей повязки. — Чтобы рана зажила, не надо её трогать и беспокоить. Проверять всё время, не затягивается ли она, наносить мази и творить прочую ерунду. Не трогай. Намджун устало вздыхает и прикрывает глаза, когда в палату заходит встревоженный врач, пока этажом выше Джин наматывает круги с одного конца палаты в другой. Джин устал. Одиночная палата душит его куда эффективнее, чем подвал в особняке. Туда Намджун не приходил к нему, а в палату наведывается каждый день, выглядя при этом как душевнобольной. Вероятность того, что тот сошёл с ума, не кажется абсурдной, потому что он напоминает ему альфу, находящегося ещё этажом ниже. Вспомнив Хосока, Джин тяжело вздыхает и трёт виски. На альфу невозможно смотреть без слёз. Врачи, не отходящие от него ни на шаг, следят за тем, чтобы тот вовремя принимал лекарства и не причинял себе вреда. Джин часто наведывается к нему, просто чтобы посмотреть, поддержать своим присутствием, потому что на разумные разговоры тот не способен. После того, как Джину стало плохо, его визиты к Хосоку ограничили, и он уверен, что это дело рук Намджуна, не отходящего и пристально следящего за ним. — Перестань делать это, — глядя на зашедшего в палату альфу с бумажным пакетом в одной руке. Переводя взгляд с альфы на врача, несущего большой букет с белыми тюльпанами, Джин начинает злиться. — Цветы в больницу нельзя, но Ким Намджун очень настойчив, — сообщает тот, опасливо глядя на альфу, застывшего в дверях, не давая тем закрыться. — Спасибо, — говорит уходящему медбрату, ставящему ему капельницы, и хмурится, глядя на Намджуна, зашедшего в палату. Тот подходит к цветам в вазе и ставит рядом бумажный пакет, о содержимом которого он только догадывается. — Что ты делаешь? «Люблю», — молниеносно бьётся тысячами сердец внутри альфы. — Джин… — Не надо меня подкупать. Ты должен был понять, что мне неинтересны дорогие подарки. — Я знаю, что тебя это не интересует. — Я никогда не прощу тебя. — Никогда не говори никогда. Джин дышит полной грудью; рядом с альфой воздух будто легче проникает в лёгкие, тяжесть в животе становится легче, тошнота проходит, а головная боль идёт на второй план. Врач объяснил это особенностью связи отца с ребёнком, влиянием доминантного запаха на плод и его организм. Он не мог отрицать, что ему хорошо рядом с Намджуном, будто тот разом превращал в пыль все тяготы, что он тащит на своих плечах. Джин молчит, наслаждаясь покоем, который он теряет с уходом альфы, и мысленно просит посидеть того рядом ещё немного. — Только потеряв, я понял, как ты мне дорог. — Это очень мило, — язвительно. — Мне ничего не нужно без тебя. Всё теряет своё значение с твоим отсутствием. — Скоро привыкнешь, — саркастично продолжает. — Джин! — Что? На что ты надеялся? Что ты притащишь шикарный букет, мармелад или что ещё находится в этом вкусно пахнущем пакете, и я брошусь тебе на шею с благодарностями? — вскакивая на ноги и едва сдерживая себя, чтобы со всей дури не влепить ему пощёчину. — Знаешь что, Ким Намджун? Пошел ты на хер! Намджун ошалело смотрит на него и поднимается на ноги. По каменному лицу и не понять, что тот чувствует и что хочет сказать. Джин твёрдо стоит на своих ногах, когда Намджун, схватив его за затылок, тянет на себя и мягко целует в щёку. Это происходит в одно мгновение. Он даже ничего не успевает сказать, когда альфа уже движется к дверям. — Очень мило злишься. — Больше не смей появляться здесь! — запыханно говорит, внутренне ноя из-за отдаляющегося запаха мускуса. Схватившись за маленький живот, садится на кровати и запускает руку в пакет, доставая оттуда дольку арбуза. — И съем я их не потому, что ты принёс, а потому, что я их хочу! Это не имеет ничего общего с тем, что принёс их именно ты, — запуская другую руку под подушку и доставая оттуда смятую больничную пижаму Намджуна, которую ему принёс лечащий врач. Запах немного выветрился, но всё ещё хорошо помогает ему успокоиться. — Мне не дано его забыть. Не разлюбить мне того, кого любить нельзя было, — признаётся он, набивая рот мармеладками. — Я никогда не прощу тебе то, что ты сделал со мной. Никогда. Джин устал… *** По прилёту в международный аэропорт Мериды контейнер с гробом Хио перемещают в кузов фургона, ожидающего их. На задние сидения кидают Матео и Дельгадо, находящихся под воздействием транквилизаторов, и выдвигаются в путь. — Два часа пути, и мы будем дома. Тэхён наклоняется в бок и смотрит на большие частные дома, утопающие в зелени, и поскорее хочет оказаться дома, чтобы лечь и полностью отгородиться от последних происшествий в своей жизни. — Я хочу позвонить Джину. Чонгук передаёт ему телефон, и через несколько гудков он слышит родной голос, спускающий все механизмы в его мозге. Несколько минут он просто рыдает в телефон, слушая, как Джин делает тщетные попытки его успокоить. Разговор с братом бредит душевные терзания, и, пообещав позвонить ему, когда они доберутся до дома, он отключается. — Остановимся поесть. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. — Не хочу. Поем, как доедем до дома. — Ты должен подкрепиться, впереди нас ждут обряды, в которых ты должен принять участие. Тэхён сжимает край сидения. — Не знаю, смогу ли я. — Ты должен проститься с ними, иначе себя не простишь. — Расскажи, чего мне ждать, чтобы я был готовым к этому. Чонгук ласково улыбается ему и, притянув к себе, целует в лоб. — Ты со всем справишься. Я буду рядом с тобой. Тэхён внимательно слушает альфу и запоминает каждую деталь, чтобы сделать всё правильно, и не замечает, как от усталости и слабости опухшие глаза сами по себе закрываются, и он засыпает тревожным сном. К моменту, когда они подъезжают к границе Лакандона, выглядывают рассветные лучи. Притормозив у знакомой тропы, машина сворачивает в бок и заезжает в лес, двигаясь ко двору заповедника, где их ждут Хосе, Хуан и Рэми. Последний сразу же бросается к пассажирскому сидению и помогает выйти Тэхёну, осторожно глядя на него, будто взглядом может сделать ему больно. — Прости меня. Я не должен был отпускать его. Я должен был за всем следить. Я очень виноват перед тобой, что… Рэми замолкает, когда Тэхён обнимает его. — Я скучал по тебе. — Тэо, — выдыхает он, смыкая руки на его спине. — Я не справился. Прости меня. — В этом нет твоей вины. Он в любом случае приехал бы за мной, — сморгнув подступающие слезы и вяло улыбнувшись ему, а после и близнецам, он поднимается по ступенькам наверх, желая принять душ и смыть с себя горечь утраты. — Гроб с телом отнести к Майя. Заключённых запереть в подвале у них же. — Что ты с ними будешь делать? — Собираюсь провести древний ритуал. Рэми гулко сглатывает. Чонгук закатывает рукава водолазки и, стягивая с запястья тонкую резинку, собирает волосы в хвост. Он делает непомерное усилие над собой, чтобы не приступить к ритуалу прямо сейчас. Когда он только-только изъявил желание опробовать ритуал, вождь Тотек сказал ему, что ненависть должна прожигать жилы, бегать по венам вместо крови, иначе никак. Время пришло. — Подготовь всё. И джунгли замирают в ожидании исполнения ритуала, который не проводился уже столетие… *** Привычное дыхание леса сбивается с ритма, и ночь проходит в тишине и тревоге. Джунгли замирают немым изваянием тропических деревьев, погружённых в траур по внезапной гибели, ставшей большой утратой. Солнце стоит высоко над горизонтом, когда тело Хио, завёрнутое в белый саван, кладут на помост в центре двора, вокруг которого собрались все индейцы Майя. Рядом с покойным лежит Нэпавин; вождь решил похоронить преданную птицу рядом с хозяином, чтобы их души встретились в загробном мире. Тотек долго читает молитвы над ними, смачивает губы и клюв водой, после чего тела помещают в простой деревянный гроб. Вождь подходит к нему, передаёт большой поднос с жёлтыми цветами, ведя его к гробу, над которым не прекращают читать молитвы. Тэхён смотрит на спокойное лицо Серхио и переводит взгляд на закрытые глаза орлицы; будто не умерли, а просто спят. Он щедро сыплет на их тела цветы и вытирает слёзы, опираясь спиной о крепкую грудь альфы, подошедшего к нему сзади. — В майянском раю души ведут жизнь, полную отдохновения, там ничто не причиняет страданий, там изобилие сладостной пищи и растет дерево с большими ветвями, под прохладной тенью которого приятно отдыхать, — переводит то, что вождь говорит ему. — Сейчас мы отправимся хоронить их в гробнице майянцев. — Я пойду с тобой. — Нельзя. Только альфы идут туда. Тэхён сдерживает всхлипы и вновь подходит к гробу, последний раз глядя на своих друзей. — Я собрал амулет, — вытаскивая из кармана кривой ловец снов и кладя его на грудь Хио. — Он не такой красивый, как у тебя, хоть я и делал его обеими руками. Пусть он оберегает вас. Прощай, Хио, — погладив крыло орлицы, он продолжает: — прощай, Нэпавин. Альфы закрывают крышку гроба и уносят его в ту часть леса, где он ещё никогда не бывал. Тэхён смотрит вслед, пока те не исчезают из вида, и, задрав голову к небу, закрывает глаза, от чего слёзы скатываются по вискам и мочат волосы. — Я буду очень скучать. Чонгук вместе с остальными альфами возвращается лишь к вечеру. Руки у индейцев перепачканы в грязи, а глаза красные и опухшие, будто они плакали сутками. В эту ночь они остаются у Майя, сомкнуть глаз не получается ни у Чонгука, ни у него. Прижимаясь к нему и глядя на зажженную свечу, он думает о многом. Чонгук хочет что-то спросить, но молчит, даже не догадываясь о том, как он благодарен за это молчание. На следующее утро проводят обряд пичккай. Родные и друзья собирают одежду покойного и несут ее в специальное место на реке, где одежду стирают. Считается, что так смываются все грехи покойного. Тэхён смачивает одежду, которая была на нем в момент смерти, и с усилием протирает ткань руками. Вместе с кровью отходят и его страхи. На душе становится удивительно легче, и, убедившись, что одежда отстиралась, он передаёт её вождю. Собрав всю одежду покойного, индейцы один за другим уходят, оставив его с Чонгуком у реки. — Пошли домой, — прервав долгое молчание, говорит альфа и помогает ему подняться, после чего Тэхён молча следует за ним. Заповедник лечит его душу, пение птиц и дуновение прохладного ветерка во влажном душном климате чувствуется спасением. Они заходят домой и сразу же поднимаются в крытый заповедник, где щебет птиц тут же на секунду оглушает его. Тэхён очень скучал по этому гомону, запаху сырой земли, сладостному аромату цветов. Всё в этом заповеднике стало для него родным. Набрав горсть орешек из припрятанного мешка у входа, он заходит вглубь и чуть не валится с ног, когда внезапно перед ним на землю приземляется гарпия. Огромная птица расправляет крылья и свистит тихо и так взволнованно, будто не может совладать над своими чувствами. Подпрыгнув два раза, она настигает его и начинает клевать из ладони орехи. Тэхён сглатывает, пытаясь избавиться от комка в горле. — Привет! Ты скучала? Скучала, да? — опускаясь на колени перед ней и сдерживая слёзы. — Я тоже часто о тебе вспоминал. С крылом всё хорошо? Можешь охотиться? Тебя отпустили на волю, а ты вернулась? Тэхен гладит её крылья. — При правильной заботе они возвращаются, потому что их дом там, где о них заботятся и думают. Верно, птичка? — альфа садится рядом с ним и крутит кольцо на ноге птицы. — Это одно из самых больших колец. — Ты и меня окольцуешь, как всех птиц? — Тэхён не сводит с него глаз. — Безусловно. Кожа покрывается мурашками, а сердце пропускает удар. Чонгук наклоняется к нему и целует коротко, напоминая, кому он принадлежит. — Большие птицы питают к тебе слабость, — заключает он, когда гарпия игнорирует его протянутую руку с орехами на ладони. — А перед тобой испытывают страх. — А что насчёт маленьких птичек? — пытливо глядя в глаза. — Весь спектр чувств, полагаю. — А ты? — буравя взглядом, от которого внутренности сворачиваются. Зазвонивший мобильник отвлекает Чонгука, и тот встаёт, покидая крытую часть заповедника и его спутанные мысли. — Я уже и не знаю, что я чувствую, — едва слышно. Произошедшее сильно давит на него. Желание поскорее увидеть брата и больше не расставаться с ним граничит с нежеланием злить Чонгука этой просьбой. Последние события оставили и на нём глубокий след. Видя предательство и смерть омеги Хосока, Чонгук стал более замкнутым, как и сам Тэхён. Огромная недоговорённость мешала им. Тэхёна останавливало и то, что их поездка имела такой итог. И теперь заново просить Чонгука о таком же он просто не мог. Поэтому ходил немой тенью несколько недель. Чонгук пытался его растормошить, но, видимо, решил, что трогать его в таком состоянии не имеет смысла. Альфа вернул тактику беспрекословного ожидания и терпения. Тэхен сам хотел его ласки и любви, но стоило альфе приблизиться к нему, как он цепенел. Пережитые потери болезненно сидели в нем, ослабевая лишь во время звонков с братом. Он очень много разговаривал с Джином. — И сам мучаешься, и его мучаешь. Рэми садится рядом с ним и, свесив ноги с моста, смотрит в сторону, где скрывается журчащая речка. — Его брат сошёл с ума из-за предательства. Не вздумай обвинять себя в чем-либо. — Но не появись мы на плантации, такого не произошло бы. Чонгук поехал туда именно из-за меня. — Такова судьба, Тэо. И ты не сможешь ничего изменить, как бы сильно тебе этого не хотелось. Чонгук переживает, но ни в коем случае не обвиняет тебя в случившемся, — делая глубокий вдох, альфа продолжает. — Ты ведь знаешь, что он любит тебя. — Знаю. Но это не меняет сути дела. Он, хоть и очень умело скрывает это, любит брата, и видеть Хосока в таком положении было для него сильнейшим ударом. Он впервые почувствовал себя беспомощным. — Но Хосок жив. Фаи все свои силы направил на то, чтобы его перевели в хорошую клинику и лечили лучшие специалисты. У него есть надежда на выздоровление. — Я тоже хочу направить все силы на встречу с братом. Джин мой брат, и я не брошу его в беде. Рэми откидывается назад, опираясь ладонями о деревянный мост, и смотрит в упор. — Так скажи об этом Чонгуку. Поговори с ним. — Он и так занят. — Для тебя нет. Тэхён закрывает глаза и шумно вздыхает. — Рэми, всё стало таким сложным. Мы даже нормально не разговариваем. Я не знаю, что между нами произошло, но чтобы это ни было, оно нас отдаляет друг от друга, — всё ещё с закрытыми глазами он чувствует, как друг пристально смотрит на него. — Чонгук стал таким замкнутым. — Его брат сошел с ума. Ты чуть не погиб. Конечно, это очень сильно повлияет на него. Ему нужна твоя поддержка. — Я знаю, Рэми, знаю. Я хочу помочь ему, но не знаю как. Я ничего не могу с собой поделать. Все мои мысли занял Джин. Я должен разобраться во всём, успокоиться, чтобы суметь успокоить Чонгука. — Хочешь уйти от него? — Нет. Хочу поехать к Джину, но понимаю, что Чонгук не отпустит и сам не поедет со мной. После всего случившегося-то. — И поэтому ты вздумал бежать, — не вопрос, а утверждение. — Не глупи, Тэ, — протяжно просит. Рэми ещё много слов говорит ему, напоминает то, чего он не забыл и забывать не собирался. Но душа Тэхёна не на месте, он переживает: с одной стороны брат в беде, с другой стороны властный альфа, который спросит его за побег. Ночью, когда Чонгук возвращается в спальню, он делает вид, что заснул. Альфа целует его в лоб и, поправив одеяло на нем, ложится, не тянет его к себе и сам ближе к нему не ложится. Что-то больно колет его в области груди, и он подавляет сильное желание заплакать в подушку. Вместо этого он думает, всем телом ощущая тот страх, что он успел позабыть за последнее время. Дни летят. Пустые, холодные, одинокие. Лишь разговоры с братом помогают ему расслабиться. — Я хочу к тебе, — говорит в очередной раз. — Ты должен мне все рассказать. До каких пор ты будешь все скрывать? — Тэй, — раздается на том конце провода. — Я ничего не знаю, — непоколебимо. — Почему ты стрелял в Намджуна, который тебя спасать пошел? Что между вами произошло? Расскажи мне, чтобы тебе самому легче стало. — Это долгий рассказ. — А у меня очень много свободного времени. Тишина. Давящая и тяжёлая. Тэхён так устал от нее, что в порыве злости и обиды выключает телефон, не поднимая трубку и не отвечая на сообщения Джина несколько дней. Чонгук маячит рядом, чувствуя, что что-то не так, но разговора не заводит. Тэхён кричит в подушку и решает окончательно. Он снова сделает это. Сбежит. Не сомкнув глаза до утра, тело Тэхёна все еще сковано липким страхом. Когда Чонгук покидает спальню, он вихрем летит в ванную комнату и умывается холодной водой. Ходит по комнате, собирая по крупицам остатки храбрости, и, прежде чем совершить побег, заглядывает в крытый заповедник для отвода глаз. Рэми смотрит на него, подозрительно прищурившись, но, к его счастью, ничего не говорит. Выйдя из помещения с запасного выхода, Тэхён поднимается к себе и ищет документы, потому что Рэми все понял. Гонимый страхом за жизнь брата, он кладёт их в рюкзак, кидает туда пару своих вещей, деньги и выходит из комнаты с бешено бьющимся сердцем в груди так, что вот-вот выпрыгнет наружу. Если попросить о такой услуге, Чонгук с него глаз не спустит и будет контролировать каждый шаг, а если уйти тихо, молча, то он и брата увидит, и перед альфой извинится. Он вернётся, ведь любит. Тэхён тихонько ступает по коридору и улыбается рабочему, бросившему на него любопытный взгляд. Если Рэми или Чонгук в своих кабинетах, то у них возникнут вопросы, куда и зачем он идёт, прокрадываясь по коридору с сомнительным рюкзаком на спине. Лучше он увидится с братом и успокоит своё сердце, чем будет мучить себя вопросами: «А что, если попрошу?», «Отпустит ли он меня? Поймёт ли?» Распахнув входную дверь, Тэхён спешит к машине и останавливается, увидев сидящего за рулём Чонгука. Пытаясь запихнуть наружу рвущееся сердце, Тэхён делает пару шагов назад, вздрогнув, когда альфа тихо хлопает дверью машины, после опираясь о бампер. — Куда собрался? — два слова и один разрушенный мир Тэхёна. — Гулять. — Куда? — Птиц надо выпускать на волю, — дрожащим голосом говорит он. Чонгук молчит, словно ждёт завершения фразы, которой Тэхён не собирается озвучивать. — Куда собрался? Тэхён дрожит, не может унять тремор вспотевших рук, вытираемых о штанины брюк. — Отпусти меня. Я должен помочь брату, он нездоров, беременный и очень одинок сейчас. Я должен быть рядом с ним. Я должен… — Единственное, что ты должен, развернуться, подняться наверх и успокоиться, пока не успокоюсь и я. А потом мы поговорим об этом. — Нет. — Нет? — Чонгук щурит глаза, проверяя, серьёзен ли он. — Братья на то и есть, чтобы помогать друг другу в трудные времена. — Ты собирался улизнуть, не сказав мне ни слова, сбежать. Снова. Ты же доверился мне, так ты говорил? — Тэхён молчит. — Почему ты бежишь от меня, а не ко мне, Тэо? Почему в трудные времена ты прячешься, а не открываешься мне? Разве не в этом суть отношений, разве не на этом они строятся? Сердце Тэхёна болит за Чонгука, разбитого по его вине. Но оно так же болит и за Джина, брошенного им. — Я… должен… — Ты должен был подойти ко мне и объяснить всё, поделиться переживаниями о брате. Я терпеливо ждал всё это время, пока ты скажешь мне хотя бы одно слово. — И ты бы поддержал меня? Отпустил бы к брату? Отвел бы к нему? — Никогда, — твёрдо. — Вот видишь! — Я бы Джина привёл к тебе. Этим я и был занят последнее время, всё уже подготовлено к его переезду в заповедник. Тэхён задерживает дыхание и с силой мнёт суставы пальцев рук. — Что? — не веря своим ушам. — Джин мне ничего не говорил. — Потому что он сам ещё не знает. Чонгук вновь опирается о бампер внедорожника и, запустив руку в боковой карман брюк, смотрит в сторону. — Джин скоро будет жить здесь. — Чонгук, — слова застревают в глотке, чего не скажешь о слезах, которые льются по щекам. Рухнув на колени, он закрывает лицо ладонями и начинает ругать себя всеми известными словами. Теперь Чонгук потеряет к нему доверие и будет вести себя с ним холодно. Почему он пошёл на поводу инстинктов, почему сначала не поговорил с ним? Он открывает лицо лишь тогда, когда чувствует большие тёплые ладони на плечах, щеках, в волосах. Чонгук рядом и, с лёгкостью подняв его на руки, несёт в дом. Пока он сгорает от стыда, поднимается по ступенькам на второй этаж и, толкнув бедром, открывает дверь в их спальню. Опустив его на пол, Чонгук снимает с его плеч рюкзак и аккуратно вешает на крючок вешалки. Тэхён не смеет поднять глаза. Ему неловко, стыдно, плохо из-за своего импульсивного поступка. Он горит под пристальным взглядом альфы и сделать с этим ничего не может. Чонгук прав, он должен был преодолеть свои страхи и поделиться своими переживаниями с ним. Он бы понял. А сейчас всё испорчено. Что последует за этим? И что ему сказать, чтобы Чонгук простил его? — Я хочу окольцевать тебя. Тэхён ошарашено поднимает глаза. — Чтобы все знали, кому ты принадлежишь. Тэхён всматривается в его лицо кристально-зелёными глазами и переводит взгляд на его карман, где тот пальцами перебирает что-то. — Чонгук, — повторяет Тэхён, будто это может спасти его от слов, что Чонгук собирается произнести. — Прости, я думал… — Что не пойму? — завершает за него. — Думал, я буду силой удерживать тебя тут? Тебе и не надо было ничего говорить, твои глаза были красноречивее всяких слов. Но меня очень беспокоит твоё недоверие. Будто я подорвал его. — Это не так. — А что тогда? Тэхен больно кусает губу. — Ты был так молчалив. Я думал, тебе нужно время всё обдумать. — Да. Нам обоим нужно было время подумать над всем. Но не настолько долго же. Я видел, как ты замыкался в себе, стоило только мне подойти. Мы будто бы вернулись в начало нашего знакомства. Мы должны доверять друг другу, а не убегать друг от друга, — делая к нему шаги, не вытаскивая руку из кармана. — Я думал повременить с этим, хоть и давно хотел подарить тебе его, но, вижу, настало время. — Время чего? — Кольцевания. Вытащив коробку из кармана и утолив, наконец, любопытство омеги, кидавшего на карман взгляды, альфа издаёт короткий смешок, когда из приоткрытых губ Тэхёна вырывается вздох. Открыв коробку, Чонгук долго смотрит на насыщенный зелёный камень на золотом ободке. — Окольцевать, чтобы ты знал, кому принадлежишь, — делая к нему неспешные шаги. — Чтобы эти зелёные глаза не сомневались в этом ни на секунду. Ты принадлежишь мне.Запомни это, Тэо, — беря его руку и надевая на безымянный палец кольцо с небольшим, но очень ярким камнем. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы огорчать. Слишком сильно, Тэо. — Оно цвета моих глаз, — глядя на камень. — Цвет твоих глаз стал моей религией. — Боже! — Я люблю тебя. Тэхён обмякает от шквала эмоций. — Люблю сильнее, чем в легендах, — прижимаясь к альфе и что есть силы вдыхая аромат питайи. — Не смей убегать от меня. Никогда! Слышишь? Чонгук укладывает его на мягкую постель, пахнущую свежестью, и матрас прогибается под весом альфы, уложившегося рядом с ним. Подперев рукой щеку, тот начинает перебирать его волосы, покрывая кожу мурашками. Прикрыв веки, Тэхён наслаждается, впитывая в себя каждую секунду волшебного момента, и приоткрывает бальзамом покрытые губы, когда палец альфы скользит по ним. Чувствуя прикосновение губ, он всхлипывает, осознавая, чего бы лишился. Льнёт к нему, отвечая на поцелуй, в котором сосредоточились все чувства, и жаждет ещё большего, цепляется за его плечо, тянет на себя, дрожащими от ожидания руками гладя широкую спину. Чонгук, оторвавшись от губ, пощипывает шею, широко облизывает её, царапая зубами и нежно целуя каждый сантиметр жаждущего продолжения тела. Подняв футболку, тот припадает к животу, кружа языком, и медленно-мучительно поднимается к соскам, играя и покусывая, заставляя выгибаться выпустившего первый и сладостный стон Тэхёна. Чонгук нависает над ним и прикасается лишь губами, заставляя его сходить с ума, изнывать от желания близости крепкого мощного тела, так умело обращающегося с ним. Но сейчас Чон дразнит, мучает, наказывает, и Тэхён сгорает, глядя на него. — Прости меня. Я поступил очень необдуманно, импульсивно. — Перестань просить прощения, — Чонгук смотрит в зелёные бездны и целует кончик носа. — Я поеду с тобой в любую точку мира или весь мир перенесу в эти джунгли, но тебя отсюда не выпущу. Я думал, ты это понял. — Понял. Улыбнувшись омеге, из губ которого вырвался облегчённый выдох, он нежно целует его, избавляя от одежды, которая мешает ему насладиться любимым безо всяких преград. Джунгли медленно погружаются в ночь, и обычные звуки наполняют её жизнью — опасной и спокойной одновременно. Время от времени раздаётся утробный рёв, распугивающий всех животных в округе, не решающих испытывать свою судьбу, рыская в темноте меж деревьев. Запахи наполняют лес ароматом изысканных цветов, раскрывающихся только ночью, и сквозь открытое окно проникают внутрь спальни, где в одно единое смешались луговые цветы и спелая питайя. *** Тэхён открывает глаза и вдыхает аромат леса, проникнувшего сквозь откинутое окно, и сильнее укутывается в одеяло, жмурясь от ноющей поясницы. Чонгук ночью был неутолим, оторвавшись от него лишь на утро. Сейчас в комнате он один, но питайя чувствуется так резко, будто альфа лежит рядом, полностью отпустив контроль над собой. Таким жадным Чонгук ещё не был. Ни минуты на передышку не давая, глядя на него глазами, полными любви, держа сильными руками, нависая и соприкасаясь крепким сильным телом о его худое тело. Вытащив из-под одеяла руку, он смотрит на камень, переливающийся на золотом ободке, и крутит его на пальце, будто проверяет, правда ли оно там или ему только показалось. — Он даже не удосужился спросить. Просто надел кольцо и мучил всю ночь, — хмыкая. — Невоспитанный дикарь, — счастливо улыбается, откидывает одеяло и идёт в ванную, глядя на покрытое следами любви тело. — Дикарь. Лес дышит новым днём и встречает Тэхёна прохладным ветерком — редкость в этих джунглях. Поднявшись в крытый заповедник, где находятся большинства его подопечных, он меняет воду в поильниках, сыплет корм в кормушки, заглядывает в каждое гнездо и садится у небольшого дерева, взяв на руки сову, которая едва ли открывает большие глаза. Орех подрос, и его оперение начало менять свой цвет. Рядом с ним садится Рэми, к которому он и собирался идти. — Как ты? — Хорошо, — гладя сову по голове, от чего та закрывает глаза и сидит неподвижно, лишь бы он продолжал это делать. — Неудачная попытка побега? — Ага. Я потерял счет, какая именно, — посмеивается Тэхён. — От него невозможно сбежать. Знаешь, когда я впервые его увидел, он выглядел как дикарь, и при этом, находясь посреди полуголых индейцев, я видел в нём своё спасение. Думал, что он спасёт, и побежал прямо к нему, представляешь? Я потом так возненавидел его, что находился на грани сумасшествия. Я был как слепой котенок. Куда я попал, кто эти люди, и почему они в разных формах, кто этот дикарь, почему он руководит таким большим комплексом, и как его вообще выстроили здесь, куда подевался мой брат, если последние звонки поступали из этого леса, он тоже здесь или его уже убили, или съели животные, жив ли он вообще, и выйду ли я сам живым из этой тюрьмы? Столько вопросов вертелось на языке, как я мучил себя, не так просто объяснить. Я из своего города даже не выезжал, а тут в плену у диких индейцев во главе с корейским мафиози. Сафаи. Я заведомо его боялся, и с каждым днем мой страх становился сильнее. Он меня очень пугал, его безмолвное присутствие нагоняло страху больше, чем он размахивался бы орудием перед моим носом. Я очень злился на него, желание наброситься на него и выцарапать ему глаза было таким сильным, что я едва сдерживал себя, но при этом он говорил и делал такие вещи, что я от смущения терял дар речи. У меня был альфа, но такого эффекта, как Сафаи, на меня никто не оказывал. Его было слишком много в моих днях, и я постепенно учился ненавидеть его меньше. Я с каждым днём удивлялся больше и больше. У меня до сих пор в голове не укладывается, как можно было такое величие соорудить в джунглях? Каким образом эти птицы приняли в нём родственную душу, что так доверились? Самое интересное то, что я изначально подумал, что он моё спасение, в итоге так и оказалось. Тэ замолкает, глядя на уставившегося на него друга. — Что? — Скучал по такому Тэхёну. Тэхён укладывает голову на его плечо, не переставая гладить птицу на руках. — Я таким был не всегда. Я забот не знал, что такое страх тем более. — Мне новый Тэхён нравится больше, — признается Рэми и быстро добавляет: — Только Фаи не говори. Он звереет, если дело касается тебя. — Неправда, — хихикает он, поднимая голову. — Правда-правда. Изменился не только ты, но и Чонгук. Он сбрил бороду! — Я как-то сказал ему, что он выглядит как запущенный сад, — признается Тэ, после чего альфа взрывается смехом. — И он после этого привёл себя в порядок. Ведь изменился он не только внешне. Где видано, чтобы Сафаи надевал белые рубашки и разрешал рабочим отдыхать целыми днями? — разводит руками. — Он улыбается чаще, чем раздает приказы. Я шокирован и до сих пор удивляюсь тому, на что он идёт ради тебя. Он без ума от тебя, да и ты тоже. — Перестань, — бережно перекладывая на помост птицу, лишь бы Рэми перестал говорить. — От тебя просто несёт Чонгуком. Бурная ночь была? — играя бровями. — А от тебя — птичьим кормом, — швыряя в него оставшиеся орешки. — Ладно-ладно. Ты не любишь откровенности. Тогда хочешь проверим ловушки? Заодно и прогуляемся. Целый день проходит в хлопотах. Сначала они проверяют ловушки, куда попалось немало птиц, и переносят их в мастерскую, где сразу кольцуют, выпуская их в первый отсек. После обновляют воду в поильниках и спускаются в столовую, где кушают среди работников, бросающих на него заинтересованные взгляды. Тэхён свой запах не скрывает и чувствует себя вполне комфортно. Ему незачем что-то скрывать. Рэми рассказывает ему о последних новостях джунглей, вспоминают Уго, о том, как Хио спас его. — Он будто был рождён, чтобы спасать всех. Я так и не узнал, как он потерял свою руку. Я так много не знаю о нём. Я должен был интересоваться им, должен был навещать его, спрашивать и быть ему хорошим другом, — с сожалением говорит, когда они гуляют во дворе. — Он заслуживал счастья, как никто другой. — Он навсегда останется в наших сердцах. Тэхён сдерживает слёзы. — Верно. Он поселился в этих землях, и его дух всегда будет в лесу, рядом с нами. Как и дух Нэпавин. Они всегда будут со мной. Рэми дружески хлопает его по плечу, после чего они поднимаются в дом, садясь на диван и глядя на гущу леса через толстое панорамное стекло. На вопросы о том, где пропадает Чонгук, Рэми отвечает неоднозначно. — У Сафаи дела. — Эти дела связаны с Матео? Сколько бы не спрашивал, он мне не говорит, что сделал с ним. Рэми не отвечает, ссылаясь на свои дела, уходит в свой кабинет. Подняв ноги, укрывшись тонким шарфом на подлокотнике дивана, Тэхён берёт на руки справочник со стеклянного журнального столика и начинает листать, читая названия редких птиц тропического леса. От усталости и тревоги мысли путаются. Что Чонгук собирается делать с пленниками и как именно? Тот, по чьей вине погибли его друзья, находится рядом с ним, и от злости его голова раскалывается. Желание убить преступника собственными руками становится сильнее, и в момент, когда оно достигает своего пика, на горизонте появляется Чонгук. Усталой походкой тот приближается к дому с заднего двора и, прежде чем зайти в дом, моет лицо водой из-под крана, проводит по волосам и собирает их в пучок, оставив свисать на лоб и плечи несколько прядей. Красивый в самом великолепном её проявлении альфа снимает с себя водолазку, к которым тот имеет пристрастие, и заходит в дом. Сначала тот и не замечает его, но, увидев, быстро подходит и поднимает на руки, спешно идя на второй этаж, как и вчера. — От тебя пахнет гарью и дымом. Самый настоящий дикарь. Чонгук хмыкает. — А от тебя мной, — довольно. — Что ты делал целый день? Уже темнеет, — гладя щетинистую щеку альфы. — Ты решил отрастить бороду? В том, как смотрит на него альфа, есть что-то особенное, будто он встретился с ним через несколько дней разлуки, будто очень долго ожидал этой встречи и теперь не может отвести взгляд. В том, как альфа держит, есть нечто особенное. Иначе почему места, до которых Чонгук дотрагиваются, так горят? Вопреки тому, что сказал альфа, он идёт не в ванную комнату, а к кровати. Ставит на ноги, едва ли его держащие, и начинает расстёгивать пуговицы рубашки, сразу припадая к шее, на которой ещё красуются следы прошлой ночи. Чонгук жаден и в эту ночь, и в следующую тоже. Так продолжается несколько дней; до обеда Тэхён спит, после занимается своими делами, болтает с Джином по телефону, с Рэми, ухаживает за птицами, много гуляет и ест фрукты, навещает вождя, обучающего его языку Майя, а ночью теряется в чувствах к альфе, который превращается в ненасытного дикаря. Чонгук нападает на него, будто хочет съесть, а утром исчезает, оставляя его одного на целый день. Вопросы тот игнорирует, и его разряженный телефон лежит на прикроватной тумбочке. У Тэхёна терпение на пределе. — Тэо, — устало говорит Чонгук, плюхаясь на кровать и глядя на свернувшегося в калачик омегу на краю кровати. Белые, как лепестки мексиканской лианы, волосы стали такими длинными, что можно собрать их в хвост и заплести в косички. Альфа пододвигается поближе, тянет на себя притворяющегося спящим Тэхёна и зарывается носом ему в затылок, дыша свежестью распустившихся цветов. — Спишь? — Да, — шёпотом отвечает тот, отчего Чонгук носом трётся о затылок и улыбается, когда омега продолжает: — и ты спи, потому что в мешки под твоими глазами можно зерно насыпать. Тэхён оборачивается к нему, и в свете голубого ночника его малиновые, припухлые от поцелуев губы выглядят так заманчиво, что он тратит немало сил, чтобы не впиться в них. — Спокойной ночи, птичка.