Дни июня

На Новый Год Серёжа подарил ему нож. Обоюдоострый кинжал: рукоять, обёрнутая полосой кожи, сверкающий острыми гранями кристалл граната в навершии, а на ровном светлом клинке — гравировка: «Ignis inextinctus». Пламя неугасимое. Птица разглядывает блестящую сталь с огнём в глазах. — Я хочу, чтобы он лежал на тумбочке у кровати. У меня на него планы. — Прирезать меня ночью хочешь? Сергей посмеивается. Птица щурится хитро. — Узнаешь. *** В полумраке, мягко рассеянном свечами, глаза у Птицы чуть светятся. Разумовского всегда это завораживало, но сейчас гораздо больше внимания хочется уделять тому, что двойник говорит и делает. — У тебя есть мои следы. — он нежно проводит кончиками пальцев по полузажившей царапине на чужих рёбрах. — Я хочу твои. Птица вкладывает в руку Сергея рукоять кинжала и ложится на спину, открыто, беззащитно: перья разлетаются чёрным дымом, обнажая кожу. — Я знаю тебя на вкус. Хочу наоборот. Серёжа перекидывает ногу через его бёдра, возвышается, подсвеченный со спины, и чуть растрепавшиеся волосы сияют огненным ореолом. Птица сжимает в кулаках простыню: красивый. Самый красивый в мире, единственное истинное искусство. Такому только в радость отдать себя в руки. Разумовский наклоняется, целует медленно и глубоко, уложив Птице на щёку лезвие плашмя, а отстранившись — ведёт ниже, едва надавливая, по шее и ключице. У крылатого шкалит пульс. Так вот оно как: когда опасно и сладко — и вместе с тем предельно спокойно: не ранят, не придётся потом разбираться с неприятными последствиями. Напротив: прохладную сталь хочется ощущать, хочется почувствовать, как она рассекает кожу. Птица прикрывает глаза. — Давай. Я верю тебе, ты хорош с ножами. Конечно, хорош. Птица сам учил. Серёжа волнуется. Он знает, что это приятно, что боль растекается под кожей искрами бенгальских огней, яркая, обжигающая и несущая исступлённый восторг, но никогда ещё не делал такого с другим, тем более — с Птицей. В это даже поверить сложно. Но тот говорит, что верит ему, а значит, и самому себе нужно верить. Острие и кончик лезвия касаются тонкой кожи на груди, оставляют за собой белую, наливающуюся розовым полосу. Птица шипит, со счастливой улыбкой запрокидывая голову. — Да… Ещё. Там же. Если бы это было безопасно — до кости бы попросил рассечь, но на заживление такой раны ушло бы слишком много сил, да и птенца пугать не хочется, он и без того такой сосредоточенный, будто снова в вузе контрольную пишет. Острие снова ложится на кожу, движение сильнее и резче — и линия расцветает алым. Птица стонет громко, несдержанно, царапает постель чуть вылезшими когтями: больно. Хорошо. Предельно хорошо и мало. Разумовский впитывает взглядом картину перед собой, очарованно смотрит на маленькую каплю крови, стекающую с края пореза, и собирает её пальцами, любуясь. Такая же красная и пахнущая железом, как человеческая. Он закрывает глаза и пробует. Птица глядит на вылизывающего пальцы Серёжу как на божество. Невероятно прекрасно, сжигающе горячо. Когда тот целует его после этого, передавая в поцелуе металлические ноты, крышу срывает окончательно, а возбуждение выламывает все мышцы ниже пояса. Сергей чувствует напрягшиеся бёдра и отвердевший член, трётся пахом и смотрит нетрезво в замутнённые желанием янтарные глаза. Поцелуи спускаются ниже по шее, он накрывает губами царапину, вылизывая начисто, как делал с ним Птица, а тот поскуливает на каждое движение языка и гладит ему спину горячими ладонями. — Ещё… Ты так безумно прекрасен, сделай мне ещё подарок. Серёжа делает. Ещё и ещё один, на животе и бедре, и по каждому проходится языком, губами, пальцами, собирает электрическую солёную боль. Птица мечется, сжимает простыню, чтобы не дёргаться и не мешать, и ликует, ликует всем своим существом: Разумовского повело, он поймал то сладкое хищное чувство, которое сам так часто вызывает в любимом. Он больше не будет сомневаться, что запредельно желанен, когда бьётся под когтями и целует Птицу отчаянно и жадно. Сергей смотрит Птице в глаза, лижет ладонь, обхватывает оба их члена и приставляет Птице к горлу кромку лезвия. У обоих стоит ноюще и горячо. — Ты невероятно прекрасен. — _Ты_ невероятно прекрасен. Он двигает рукой яростно и быстро, Птица вскидывает бёдра, проезжаясь по Серёжиным свежим порезом, марая кровью белоснежную кожу. Он не видит, но знает. Они оба знают. Они кончают, как и обычно, почти одновременно, когда Разумовский впивается Птице в губы. На шее остаётся тончайшая царапина. Сергей падает вбок и вытягивается на постели, бросив нож на тумбочку и вслепую шаря по ней в поисках салфеток. Сердце выпрыгивает из груди. Слева тяжело дышит Птица, глядя в потолок. Слова в головах у обоих начинают появляться только пару минут спустя. — Я не буду затягивать эти порезы до конца. Хочу от тебя шрамы. Чтобы ты всегда был со мной. — Дело твоё. Хотя, я и так всегда с тобой. А ещё… — Серёжа ложится щекой Птице на плечо и гладит шею кончиками пальцев. — Ты так наслаждался, что я теперь тоже так хочу. Второй заход? — Ничего не имею против.