Дни июня

Птица не даёт ему покоя. У него совершенно нет времени: зачёты, сессия, подработка, соцсеть, но временами все мысли занимает пернатая хтонь. Сергей сжимает виски и чувствует, как часто у него колотится пульс от возбуждения: чёртов Птица в воображении улыбается сладко, раздевает, раскладывает на нерасстеленной в спешке кровати, потому что обоим нужно как можно больше и прямо сейчас… …Спустя день был первый раз, когда он попросил Птицу не убирать когти. Было ужасно стыдно, жарко, хотелось сквозь землю провалиться. Если бы его просьба встретила, в обычной Птицыной манере, насмешку, он бы, кажется, умер. Но ворон только поцеловал его медленно и горячо, прошептав: — Птенчику мало острых ощущений?.. Мало. Мало было тогда и мало до сих пор. Уже не на узкой койке в снятой однушке, а на постели, где могли бы поместиться минимум трое, на роскошном тёмном белье, с притянутыми к изголовью запястьями. Запах ароматических свеч кружит голову, но гораздо сильнее пьянит голос Птицы, вкрадчивый и ядовито-медовый. Он шепчет слова грязной похвалы, покрывает кожу тёплой вуалью дыхания, заставляющей пламя возбуждения гореть ярче. Обычно Сергей не знает стыда и смущения, но сейчас у него пылают скулы. Это сладкое, тайное ото всех, сокровенное. Его разведённые бёдра лежат на коленях Птицы, тот смотрит сверху вниз, облизывает взглядом распростёртое тело. Примеряется. Птица уже знает, где нужно погладить, потрогать, царапнуть, чтобы было приятней всего, осталось только выбрать, с чего начать. Раскрытая ладонь с чуть согнутыми пальцами скользит по торсу сверху вниз, когти оставляют белые полосы, быстро наливающиеся розовым. Серёжа стонет, одними губами пока что шепчет «да!» и подаётся к руке. Ни с кем не может быть так безумно сладко, так сладко безумно. Только у Птицы такие умелые нежные пальцы — и такие острые втяжные, чтоб их, когти, на которые у него стоит с тех пор, как вообще начало стоять хоть на что-то. Острие скользит по щеке, прослеживает на шее вену — и сердце замирает вместе с дыханием. Опасность льётся по сосудам огнём и мёдом, натягивая нервы. Птица может вскрыть ему горло одним движением, но вместо этого обхватывает ладонью и сдавливает по бокам, вбивая в кожу самые кончики когтей до алых капелек. Всего лишь капилляры, ничего страшного, только возбуждение от этого нарастает скачком, ударяя в мозг и заставляя ныть всё в паху. Птица точно знает, как и насколько сильно сжать, когда отпустить. Кисти стекают на грудь, Птица наклоняется, притираясь членом, и слизывает кровь, урча от наслаждения. Серёжа тонко скулит, выгибается так, что шатается рама кровати, и старается вжаться шеей в пахнущие теперь железом губы. Птица всегда целует его после, делится вкусом, приглашает насладиться вместе с собой. Острия когтей задевают соски, кружат по ареолам, царапают грудь и живот в кровь и спускаются к бёдрам, и их расцвечивая розовым и красным. Птица поможет потом, исцелит — кроме тех царапин, что Серёжа захочет оставить. А он всегда хочет, всегда потом гладит их кончиками пальцев, а Птица с ума сходит от любви, глядя на это. Серёжа под когтями смирный, едва дышит, страшась потерять хоть каплю ощущений, жгуче растекающейся боли, зато потом выламывается, тянется за ладонью всем телом, стонет: «Ещё! Птица, божественный, прекраснейший, умоляю…» Птица берёт его, вылизывая царапины, укрывает от мира шатром крыльев, гладит по щеке, пачкая её кровью. Разумовский прикрывает глаза и ловит пальцы губами, ведёт языком от основания, очерчивая каждую фалангу, и заканчивает на когте, особо медленно и развратно, бросая замутнённые вожделением взгляды из-под ресниц. Птица глухо рычит и ускоряется, вколачивается в горячее тело, не в силах больше сдерживаться — но это и не нужно. Птенец любит его всего, и хочет — всего, и в каждой его фантазии — чёрные кисти и острые лезвия когтей на них.