Гнилое яблоко

***

      Петр не любит дождь. Не любит грязь, грозу, тучи. Не любит всё, что заставляет его сутки сидеть в пустом доме. Не любит людей, что не желают видеть дальше своего носа. Не любит это скуку, бесполезные дни, бездействие и одиночество. И будь его воля, он бы давно сбежал из этого места, где всё это является повседневностью. И у него почти получилось. Но он всё равно бежит весь промокший и грязный, туда, от куда всегда хотел сбежать. Сначала он не хотел оставлять мать, потом Джона, потом хозяйство, что ему было передано матерью. Он сам всегда находил отговорки, чтобы не уходить из города. Петр продолжил бы тихо доживать, даже не задумываясь о семье и наследниках, зная, что здесь ему такой роскоши, как семья не видать. Он даже смирился. Но приехал Милан, и всё полетело к чёрту. Захотелось не доживать, а жить ради кого-то. И отпустить это чувство он не смог. Не приди за ним Милан, он бы просто ждал суда, не видя смысла бороться. Даже ради Джона он так никогда не хотел жить. У них давно всё шло не гладко. Не было разговоров, не было споров. Всё скатилось в простую привычку быть рядом, от которой Петру было тяжело отказаться. Он дорожит Джоном. Правда. Но всё уже давно ни как раньше. Смахнув прилипшую прядь смоляных волос, что так и лезла в глаза, Петр замер за деревом. Его сосед рыскал по лесу и был не единственным, кого Петр заметил, чудом обойдя. Всё же его побег заметили. И что ещё хуже, за ним отправили людей. Чёрт. До первых домов рукой подать, а там уже и знакомые улочки, и церковь, к которой наверняка побежал Филип. Забрать его и убежать. Забрать и убежать. Больше ничего не нужно. Лишь бы получилось. Лишь бы не опоздать. Только сосед скрывается за очередным деревом, Петр рывком бежит к домам, к удивлению не замечая никого на улицах. Гомон раздавался со стороны площади, и это упрощало задачу добраться незамеченным, но и настораживало. Зачем они все там? Юноша засеменил дальше, топя тревожные мысли, высматривая пустой путь. Люди нарядные, как на праздник. Доносов же не было со вчерашнего. Горло пересохло от мысли, что все они пришли на его казнь, а он, безмозглый, крадётся по задворкам за их спинами. Хотя, если все буду здесь, он сможет найти Филипа и уйти незамеченным. Рысью перебегая от дома к дому, Петр всё глазами метался, высматривая Филипа на горизонте. От неожиданного вопля он ничком упал к земле, боясь, что его заметили. Но тот крик был радостным, порождающий за собой такие же. Бьющее набатом сердце всё не хотело униматься, а глаза затравленно бегали, следя за всеми из-за брошенных бочек. И всё же… Кого ведут на костёр? Видневшаяся макушка бугая плыла над головами горожан. Но радостные вопли постепенно начали стихать по мере его приближения к эшафоту. Кулаки, брошенные в небо, падали. Один за одним люди сменяли злые улыбки и восклики, ступором ярко читающихся в их лицах. Последние ряды, плохо видящие всё спереди, начали мельтешить и шёпотом спрашивать других, пытаясь узнать причину их реакции. Кто-то не сдержал громкого оха, не успев закрыть рот ладонью. Кто-то статуей стоял, прижав руки в груди и начав креститься. Грудину Петра сжало так, что он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть от этой окутавшей улицу атмосферы. Язык обожгло металлом, когда не поняв того, он прикусил губу в порыве не закричать. Безвольно лежащее на больших руках тело Филипа качалось как тряпичная кукла. Золотые волосы у виска пропитались багряной кровью, что всё ещё стекала с шеи на рубашку. Глаза полуоткрыты и не понятно жив он или нет. Ужас скрутил органы Петра в узел, всё норовя выплюнуть содержимое наземь. Вдалеке послышался крик, пронзивший его как молния. Одэт, скрутив рубашку у груди, упала на колени. Кто-то тут же попытался её поднять, отвести в сторону, но она не позволяла. Всё пыталась подползти ближе к тому, кто помог вспомнить, каково это — иметь детей. Ступени скрипели под весом палача, почти оглушая своим треском. Палач положил Филипа к столбу, дрожащими руками начав обматывать его цепью, кажется, безмолвно прося губами прощения. Петр дрожал, его буквально пригвоздило грязной земле без возможности и шелохнуться. Кто-то из толпы крикнул на палача. Никто не понимал, почему Филип там. Никто не мог поверить в то, что тот, кто бегал и дарил всем радость, оказался на костре. Гомон начал обретать всё больше силы и злости. Палач, лишь склонив голову, продолжил крутить цепь. Даже пришедший пастор не сразу смог всех успокоить. — Как это понимать?! — Кричит пекарь. — Народ! — Якоб поднимает руку к небу, заставляя всех смотреть на себя. — Сегодня вершиться суд над тем, кого сам Бес послал нам! С ликом святого, да душой чёрной как сама смоль! Всплох негодования прошёл по площади волной, которой люди и уподобились, начав крутиться и мельтешить. — Что ты несёшь?! — Кричит Одет, отмахиваясь от кухарки, что поддерживала её под руку. — Молчи, старая, — сипит она, стараясь оттянуть Одэт от греха подальше. — Сама там окажешься, прекрати. — Что мальчик тебе сделал?! — Тобою названный «мальчик» — выплёвывает Якоб, поднимая взор на дрожащую от зла старуху, — чуть не погубил человека приворотом. Это бесовская магия и расплата за неё равноценная! — Ты и дочь мою в колдовстве обвинил! Сжег ни за что! — Молчи же, старая. Себя побереги, — опять шепчет кухарка за ней, поджимая дрожащие губы. От брыканий Одэт её чепчик сполз, а фартук перекрутился. — Её вина была доказана. — Чёртовой веткой?! Этого хватило чтобы мою девочку на костёр отправить? — плачь и крики Одет уже переходят в истерику. Обозлившись, Якоб машет на неё рукой, приказным жестом говоря убрать от сюда. Но никто не осмеливается двинуться. Женщина силой утягивает Одэт, глотая слёзы за подругу. Вернув внимание к осуждённому, Якоб подходит к эшафоту, дрожа от злости. Никто не посмеет тронуть его сына. Не посмеет отобрать его. Опущенная голова Филипа качается, немного приподнимаясь. Взгляд мутный, не понимающий того, что творится вокруг. Сухие губы раскрываются, а лицо корчится от боли в голове, когда юноша находит силы оглядеться. Попытки двинуться не приводят ни к чему из-за звенящих цепей. Придя в себя, он обводит площадь взглядом, начиная дрожать всем телом и пытаться сильнее вжаться спиной в столб, нелепо скользя босыми ногами по доскам. Голубые глаза распахиваются от страха. Якоб не то усмехается, видя его страх, не то злорадствует, что тот не умер раньше положенного. Глаза Филипа затравленно бегают по лицам тех, кому совсем недавно помогал. Находит он и взгляд Якоба, и одними губами, что от нарастающего страха начали дрожать, зовёт его: — Пастор? — Зря ты на сына моего посмотрел, — тихо шипит он, исподлобья смотря Филипу в глаза. — Сам себе приговор подписал. — Якоб, — шепчет Филип. — Поджигай, — не глядя обращается он к палачу с факелом. — Я ничего не сделал. — Поджигай, я сказал! Палач не двигается с болью смотря на Филипа. Зажжённый факел, под взгляд всей площади опускается, так и не добравшись до сена. Сорвавшись с места, Якоб отталкивает бугая, выхватывает факел почти бросая его к Филипу. — Пастор. — На его месте оказаться хочешь? Вы все? — кричит он людям, что молча стояли, не зная как поступить. — На моих глазах его в бреду звали от колдовства! На лицо слащавое клюнули, а Беса разглядеть не в силах! Толпа, что всегда привыкла верить Якобу и следовать за ним, сейчас как стадо баранов иступлено смотрели на своего пастуха, начиная видеть в нём волчью шкуру, но так и не решаясь встать поперек его слов. Отбрасывая свет на его бледное острое лицо, огонь трещал в громкой тишине. Оглядев всех, Якоб вновь вернулся к Филипу, чьё лицо побелело от страха. — Я не позволю тебе забрать его, — шипит Якоб не отводя взгляда от Беса. Брошенный огонь начал съедать сено под эшафотом. — Вы ошибаетесь! — хрипит Филип, всё надеясь докричаться до него. Но голос его съедается собственным отчаянием. Огонь, невзирая на сырость прошедшего дождя, сжирает сено, как голодный волк овцу. Мечась глазами, наполненными ужасом, Филип всё кричит, но его не слышат. Ни люди, что, прося прощения, склонили головы к земле, не находя сил противостоять авторитету пастора. Ни сам пастор, всепоглощённо наблюдающий за тем, как он пытался выбраться из цепей. Чувствуя приближающийся жар, Филип завертелся, надеясь найти хоть какую-нибудь помощь. Слёзы ручьем хлынули из его глаз, теряясь в воротнике испачканной рубахи. Тело дрожит, как от конвульсий. Горло сдавливает удушье от окутавшего дыма. Нагреваясь, цепь оставляла полосы ожогов на коже, заставляя кричать и лить всё больше слёз. Кто-то всё же поддержал пастора, всё еще видя в нём силу, начав скандировать молитву за Якобом. Плач Филипа смешался с чужими всхлипами несогласных. Всё также лежавший на земле Петр не мог оторвать глаз от эшафота. Он не знал, что делать. Выбежать и спасти Филипа? Его самого на костёр бросят, и тогда он не сможет вернуться к Милану. Не сможет увесит его из этого дрянного города. В голове мысли спутанным клубком летали, не позволяя найти ответа. Лишь одно Петр понимал точно: если он не вернётся, Милан придет за ними обоими и сам погибнет. Петр не позволит им его схватить. Руки дрожат, грудь тисками сдавило от рвущихся криков, но прикусанная до крови губа не позволяет им вырваться. Нужно бежать. Но… Филип… Сзади послышались шаги, тут же отрезвившие Петра. Но не успел он развернуться, как кто-то рывком поднял его, зажал рот и утащил в глубь улочки. Размахивая всеми конечностями, Петр локтём заехал человеку под ребро, сумев тем самым вырваться из рук. — Да стой же ты, петух бешеный! — шипя от боли говорил Брунс, вновь схватит Пера за локоть. — Увидят же. — А ты будто не за этим здесь! Готовый отбиваться Петр скалится, уже ставя кулаки, в ожидании, что вот-вот из-за угла придёт подмога. — Нет. Сам как красная тряпка по лесу бегаешь. Пол дороги приходилось отвлекать мужиков, чтоб ты не попался, придурок. На кой чёрт ты вообще вернулся! Я для чего решётку пилил? — Ты о чём вообще? — отплёвывается Петр, вырывая локоть из хватки, когда Брунс принялся тащить его к лесу. — А ты думал она сама сломалась? — тут же огрызается он в ответ, но видя удивление в голубых глаза тушуется. — Не смотри на меня так! Не попроси меня об этом сестра, я бы и пальцем не пошевелил, чтоб помочь тебе. Только вот благодарна она была. Хоть пару часов без боли и слёз пролежала. — За такое не благодарят. — Я и не благодарю. Лишь исполняю последнюю волю Киль. Так что вали от сюда, пока возможность есть, — цедит Брунс, тыча на каждое слово Петру пальцем в грудь, на что тот только отбрасывает его руки. — Предлагаешь мне Филипа оставить! — Да. Его уже не спасти! Злость Петра смывается отчаянием, что видна в глазах и опустившихся плечах. Решимости уходит с каждым словом. Петр это прекрасно понимает, но он просто не может уйти. — Я не могу. — Настаивать не буду, только устакань в своей пустой башке. — Одним толчком Брунс впечатывает Петра в стену, говоря вкрадчиво и болезненно: — Либо ты один бежишь, либо за компанию к парню на костёр идёшь. С площади крики стали доносится громче, заставляя тело вздрагивать на каждый всхлип. Это ужасно. Чувство беспомощности окутало Петра одеялом, придавливая своей тяжестью к земле. — На западе уже никого нет. Беги, если ещё не отупел до конца, — бросает Брунс, отходя от Петра. Петр не может. Ноги в коленях всё подгибаются, норовя уронить его в грязь. Но за первым шагом следует второй, а за ним и третий. Увести Милана — мысль, движущая тело. Слёзы беспомощности и отчаяния пеленой закрывают глаза. На губах, и так искусанных в кровь, уже нет живого места. Голое мясо, что своим вкусом отрезвляет, не позволяя упасть. Петр просто не понимает, как идёт прочь от криков и плача, в которых отчетливо слышит голос Филипа. Казалось, что грудь на живую вспороли тупым ножом, а вынутое сердце принялись топтать на разбитом стекле. Взобравшись на холм, чуть не упав от слабости в ногах, он услышал надрывный крик, на который тут же повернулся. Ему открылся вид на всю площадь с высока. Стало видно плачущих и скандирующих горожан. Пастора, что с раскинутыми руками продолжал кричать молитву. Пылающий костёр, среди языков которого он видел бьющегося от боли Филипа. И Джона, что стоял в отдалении о то всех, сжав в руках какой-то амулет. Он неотрывно следил за костром. С распахнутыми глазами и улыбкой на лице, такой лёгкой, будто он и не понимал, что происходит на его глазах. Петр в ужасе застыл, не видя в лице друга и капли жалости. Не видя в нём своего Джона. Видимо почувствовав взгляд, Джон повернулся в сторону Петра. Увидев глаза, в которых явно читался страх и ужас, его улыбка дрогнула, медленно спав. Вновь повернув голову к площади, он будто проснулся, вздрогнув, а вернув взгляд к лесу, уже не увидел там Петра.       Ржание Гетры не прекращалось уже несколько минут и Милан всё не мог усмирить лошадь. Хотя сам был взвинчен не меньше её. Прошло уже около получаса, а Петр так и не вернулся. На сердце не спокойно. Только как он умчал, страх не оставлял Милана, взвинчивая нервы до предела. Каждая ушедшая минута ощущалась как новая иголка, воткнутая под ноготь. От нервов ладони потели, а во рту пересыхало. Предчувствие чего-то ужасного витало над ним тучей. Он уже несколько раз порывался поехать навстречу, но останавливал себя. Ожидание изводит похуже любой пытки. В сотый раз вглядываясь в даль, Милан замечает фигуру с недоверием и надеждой, пытаясь разглядеть идущего. Узнав в нём Петра, Милан тут же подорвался, натягивая поводья и ведя кобылу навстречу галопом. Только… Филипа нет. Милан спрыгивает с Гетры, шипит от боли в коленке, но всё оглядывается за Петра, надеясь, что брат вот-вот появится из-за дерева. Но он всё не появлялся. Поймав запыхавшегося Петра в объятья, Милан не перестал наивно ждать брата, хотя глаза уже стали влажными. Петр собственных глаз поднять не решается. Всё смотри под ноги и торопит, прося скорее ускакать от сюда. Милан не противится. Прыгает в седло и помогает Петру залезть за спину, крепко держа за здоровую руку. — Петр? — из горла Милана вырвался хрип, совсем не похожий на его голос. Голова смотрит прямо, не решаясь оборачиваться. В момент, он из сжатой пружины превратился в кусок камня. Страх покинул тело через немые слёзы, что сами упали с ресниц. Тело как ледяной водой обдало. Значит… Не показалось. — Поехали… скорее. Нас ищут. Милан не двигается, замерев с сжатой рукой Пера в своей. Поводья слабо ударяют лошадь, пуская её в путь. Лоб Петра утыкается в шею Милана, крепко притягивая к себе дрожащей рукой. Осознание приходит медленно. — Прости… На кожу падает всё больше капель, ускользая за воротник, но то был не дождь. — Прости меня… Его всхлипы становятся всё громче, а голос всё слабее. — Я не… не, — Петр закашлялся, всё ещё не отойдя от бега. — Не надо. — Милан прерывает его, крепче сжимая ладонь, от чего Петр вовсе перестаёт сдерживаться, рыдая в плечо почти задыхаясь. Собственные глаза жжёт, но Милан уводит Гетру в галоп в сторону Хавена, крепче прижимая чужую руку к груди, в которой покоилось треснувшее сердце.

***

      Джон сделал всё правильно. Он верил в это безукоризненно и искренне. Хотел в это верить. Но даже спустя несколько дней ноющая боль в груди не утихала. Но сначала её вовсе не было. Ничего же не было. Только пустота. Звенящая и давящая, будто в груди зияла дыра, через которую ветер со свистом летал, как в бурю. Он думал, всё пройдёт, но на улице взгляды стали прижигать его с новой силой. Того ожидаемого принятия не было. Только полное отторжение. Будто его не было вовсе. Будто он стал пустым местом. Лишь отец помогал ему, всё повторяя: «ты молодец. Всё сделал правильно. Всё скоро закончится». Но когда будет это скоро, Джон не понимал. День изо дня ждал, что пришедшая на место пустоте боль уйдёт, и то будет освобождением от бесовских чар. Он же сделал всё правильно… Тогда почему… Почему каждая ночь приносила ему сны о нём? Почему от каждого фантомного прикосновения хотелось просить больше, а от воспоминаний морских омутов отчаянно кричать «прости»? Видимо, отец всё же не успел спасти его. Потому что, даже просыпаясь от снов в холодном поту, Джон отчаянно пытался вернуться в них. Вновь увидеть золотые ресницы, услышать красивый смех, почувствовать теплоту его скромных касаний. Но сон всегда покидал его до самого утра. А вскоре и вовсе перестал приходить. Джон всё надеялся, что отец поможет. Только теперь он начал слышать голос Филипа и днём. На дню мог несколько раз оборачиваться на его голос, готовый сорваться, искать источник. Бред, галлюцинации, — говорил отец, отпаивая сына отварами, вешая у его кровати всё больше амулетов и читая сотни молитв, наивно веря, что это поможет. Джон уже не помнит, сколько раз подряд встретил рассвет и закат. Перестал выходить из комнаты, боясь услышать Филипа и убежать за ним. Якоб всё успокаивал сына, но сам угасал, не зная, как мог бы помочь ему.       В комнате Джона тихо. Письменные принадлежности неприкасаемо лежали на столе близ потухшей свечи, от которой в комнате летал запах масла. Из приоткрытого окна дул ветер, качающий целый букет амулетов над кроватью. Они звонко стукались друг от друга и отражали на стены блеск луны. Джон лежал, закрыв глаза, уже несколько часов. Спать не мог, невзирая на усталость, от которой уже не мог нормально мыслить. Свинцовые веки дрогнули, показывая посеревшие глаза с полопавшимися капиллярами. Под ними, будто сажей нарисованные круги, что на бледной коже играли ярче. Губы, сухие и бледные, дрожат, ловя холодный воздух. Найдя силы, Джон поворачивает голову, находя у подножья кровати спящего с книгой в руках отца. В последние дни, как он почти перестал вставать с кровати, отец не отходит от него больше чем на час. Казалось, что на его исхудалом лице появилось больше морщин, что он за несколько дней постарел на несколько лет. Дуновение ветра толкнуло створку окна, привлекая внимание Джона. Он слышит его. Опять. Тихо встав с кровати, Джон не отрывает взгляда от неба, подходя к окну. Голова кружится, в глазах на мгновение темнеет, но Джон не останавливается. Створки отворяются до конца, впуская больше воздуха. Босые ступни падают на холодную землю, унося тело за голосом. Длинная трава поля путается, замедляя и так тяжёлый шаг. Пустой взгляд направлен вперёд, в густой лес, из которого он слышит его голос. Темнота леса не пугает, наоборот, успокаивает. Холод ветра, что обжигает кожу под рубашкой, тоже не ощущается. Лишь жар от отцовского амулета раздражает кожу на груди, которую Джон уже расчесал до шрамов. Его нельзя снимать. Но в кромешной темноте рука сама тенятся к нему, выбрасывая куда-то в сторону. Дышать стало легче. Собрав последние силы, Джон пускается в бег. Он ждёт его. Ноги заплетаются от слабости, но продолжают петлять меж стволов. В глаза рябит и двоится. Кажется, что кто-то держит его под локоть, грея и помогая не упасть. До слуха с голосом доносится плеск воды. Бьющиеся о скалы волны, превращаясь в морскую пену, вновь растворяясь в синеве. Ветер тихо свистел, поднимая к обрыву запах соли и сырости. Волосы и кроны за спиной покачиваются от него, летая в странном танце. Джон чувствует странное спокойствие здесь. Голос слышится чётче, а тепло рук ярче. Но Филипа всё ещё невидно. Джон всё крутится в надежде, пока не замирает, услышав его за спиной. — Ты пришёл? На краю обрыва, под светом луны стоял Филип, вопросительно ломая брови и сжимая губы. — Ты же звал меня. — Мне казалось, что ты не слышишь меня. — Слышал, но отец говорил, что то был бред. Прости. Долго ждал? — Нет. Главное, ты пришёл. От вялой улыбки кожа на губах лопается. Джон дышит полной грудью, вбирая ночной соленый воздух в лёгкие, и наконец-то чувствует спокойствие. Всеобъемлющие и такое желанное. Шаг за шагом он идёт к Филипу, что уже раскрыл для него руки. Такой нежный и светлый. В глазах сияли отражением звёзд, скулы играли бархатным румянцем, а на вздернутом носу гуляла россыпь веснушек. Перед глазами начало рябить тёмными точками. Ещё шаг и его тонкая рука уже в ладони Джона. Ещё один и тёплые руки закрывают спину от бьющего в неё ветра. Филипу приходится поднять голову, чтобы не врезаться в ключицы носом. Джон обнимает крепко, но мягко, боясь навредить ему. Рука проводит вдоль виска, убирая золотую чёлку с глаз, смотрящих в самую душу. — Пойдём? — одними губами шепчет Филип. Ещё шаг и почва под ногами осыпается в пропасть, внизу которой бушевали волны. А после ветер, свобода и спокойствие сокрытое в морской мгле. Такой же голубой как глаза Филипа.

***

      Голубая синева Северного моря в тихом шторме качалась волнами, порождая у подножия скалы пенные массивы. За спиной старика, близ обрыва, ветер качает кроны деревьев. Он сидит неподвижно, каждый день приходя на это место в одно и тоже время. Стоит и молчит в мыслях, всё молясь и прося прощения у Бога за то, что не смог уберечь единственного дорогого человека. А почти у обрыва, уже накренившись от времени, стоял крест, на котором им собственноручно были вырезаны слова: «Джон Эррор — Сын Божий и Сын Человеческий». За спиной раздался хруст веток на который старик не обратил внимания, кажется, он, того не замечая, провалился в дрёму. Из леса вышел молодой мужчина, нёсший в руках скромный букет полевых цветов. Смоляные волосы летали от ветра, щекоча загорелую кожу. Путь его лежал к кресту, у которого он каждый раз оставлял цветы. Не заметив ранее старика он замер, вглядываясь в знакомые черты. Старик сидел сгорбившись на поваленном стволе, склонив голову к рукам, что держали потёртую трость. Петр, сделав шаг навстречу окликнул Якоба, но тот проснулся только на второй раз. Он для своих лет выглядел плохо: светлые, а ныне и редкие волосы блестели сединой и переходили в бороду, глаза от тяжести морщин опустились придавая лицу скорбную маску, спина сгорбилась, а руки иссохли. Для всего мира прошло только десять лет, но для Якоба, казалось, пол века. Он уже не вызывал то ощущение силы, только жалость. Проморгавшись, Якоб рассматривал Петра, не сразу понимая, кто стоит перед ним. А потом вздохнул и слабо улыбнулся, углубляя морщины у носа. В бесцветных глазах плескалось сожаление, но старик так и не решался что-либо сказать. Петр обратно развернулся к обрыву, устремляя взор в даль. — Значит, это ты приносишь их, — хрипит Якоб гловой указывая на букет. Он не ждёт ответа. — Спасибо, что не забываешь его. Сюда больше никто не приходит. — Как вы, пастор? — спрашивает Петр, не отводя глаз с горизонта. Якоб сипло смеётся. — Я уже давно не пастор. Я… я возвращался в город. В отчий дом, откуда сбежал молодым. А там меня письмо ждало. Почти пятьдесят лет. Отец отправил, хотел объясниться, а меня уже и след простыл. — Якоб протяжно вздохнул, разминая узловатые пальцы. Петр не перебивал его, было предчувствие, что он должен выслушать его. — Я всю жизнь жил, борясь за убеждения которые оказались ложью. За убеждения, что погубили многих. Что погубили моего сына… Моего Джона. Я хотел доказать самому себе, что я не такой же как мой отец. А поступил абсолютно также. И поплатился всем. — Могу спросить, что сделал ваш отец? — Он погубил ту, что забрала моё сердце. Убедил, что она околдовала меня. — Якоб тяжко поднимает голову, встречаясь со взглядом Петра. — У неё были такие же глаза как у тебя. Тоже голубые и чистые как небо над тихим морем. На старческом лице играла измученная улыбка. У глаз собрались глубокие морщины, по которым пробежала одинокая слеза. К своему удивлению, Петр не чувствовал злости или мстительной обиды. Лишь сочувствие, пледом накрывшее его плечи. Смысла таить в себе злость Петр не видел. Он не простил Якоба, но и зла не держал. Так продолжить жить было легче. И ведь теперь было ради кого. — Мне жаль. — Не нужно жалости. То моя расплата за безволье, и я должен принять её. Я рад, что мы встретились. Не буду просить прощения, не заслужил я его. Но я рад, что ты жив. — А я на вас зла и не держу, Якоб. — Спасибо. Петр не знает, что ещё можно сказать. Поэтому стоит в окутавшем это место молчании еще какое-то время. Из-за спины вновь раздаётся голос. Тихо и слабо, почти шепча. — Надеюсь, мне разрешат с ними повидаться. — С кем?.. — В ответ свист ветра. Развернувшись, Петр видит склонившегося к трости старика. Ветер качает его рубаху и сдувает какой-то амулет с ноги. — Якоб? Тихо подойдя и положив амулет рядом на бревно, Петр вздыхает, поклонившись старику и уходит, не смея вновь посмотреть на него. В лесу ветер летал меж крон деревьев, подпевая весенним птицам. Ветки и упавшие иголки хрустели под подошвой. В дали Гетра заливается ржанием только завидев хозяина. Сидевший в подвозке Милан тут же проснулся от дрёмы, поднимая шляпу с глаз. Погладив верную кобылу, Петр влезает на плат к Милану. Повозка тронулась. — Как всё прошло? — Нормально. Думаю, я больше не приеду. — Милан вскинул лову к Петру, дёрнув ушами от удивления. — Нужно жить настоящим, а не оглядываться в прошлое. Марта ещё спит? — На тихое угуканье Петр разворачивается, видя, как девочка спала, звездой распластавшись на пледе. Тёмные волосы растрепались и больше походили на гнездо, щека, усыпанная веснушками, расплющилась на подушке, а губы бантиком вытянулись. Тихонечко поправив её волосы, Петр вернулся к Милану, улыбнулся и положил голову на родное плечо. Теперь ему было ради кого жить.       За десять лет поменялось многое. В один из дней, пару лет назад, Кристофер вернулся с дальних земель не один. Рассказал, как случайно забрёл на рынок, где встретил работорговца и еле сторговал худую, как скелет девочку, не найдя сил оставить её. Петр с Миланом отстроили маленький дом близ леса, где теперь жили втроём. Они всё также раз месяц приезжали в Хавен встречать Кристофера и продавать травы и лекарства Петра. Аусвурф тоже изменился. После казни Филипа многие люди начали задумываться о системе, в которой жили. Брунс многое взял в свои руки. Уехал в город, обучился медицине и принёс её в Аусвурф, благодаря чему женщины стали реже умирать от родов, а простуда не заканчивалась могилой. Убрал церковь и публичные казни. За его словом пошли многие и теперь, в прошлом умирающий город расцвёл и разросся, обогатившись продажей яблок в близлежащие города. Жизнь идёт своим чередом, не замедляясь ни на минуту. И всё благодаря одному человеку, которого люди никогда не забудут.