VI
11 июня 2023 г., 14:59
Примечания:
Изначально планировалось, что это глава станет финальной, но в ней было бы слишком много всего. Огромное спасибо всем, кто читает эту работу. В особенности спасибо тем кто ещё и комментирует её.
***
Ветер летал меж крон яблонь, качая их и вызывая шелест листьев. Тепло солнца расслабляет, а благоухание цветов и фруктов кружат голову. Земля контрастом приятно холодит лежащее тело. На щеку, щекоча кожу, падает листик, но чужие пальцы убирают его и успокаивающе поглаживают. Веки открываются, и в свете дня видно, как тёмный силуэт нависает сверху, создавая плавающую тень. Его пшеничные волосы блестят золотом и летают вместе с ветром. Светлая кожа, покрытая веснушками, играла румянцем от лучей. Глаза прикрыты в хитрой усмешке, ресницы то и дело подрагивают. Эти моря, что скрывались в его голубых омутах, не спутать ничем. Всё казалось несправедливо сказочным в его образе. Лик его чист и безгрешен, словно у новорожденного малыша. Разве такие люди существуют? Хотя рядом с ним и мир уже не казался реальным. А этот ли реален? — Проснулся? — говорит Филип, играя с волосами Джона, что лежал на его бедре. Голос тихий, но плотный как сладкий мёд. В голове крутятся вопросы — как они здесь оказались? Зачем они сюда пришли — но голос будто пропал. — Ты сам сюда привёл меня. Уже не помнишь? Ответа Джон не даёт, только продолжает смотреть в морские омуты, неустанно восхищаясь ими. Чужая рука исчезает с головы и переходит на лицо. Кончики пальцев аккуратно ведут вдоль виска, рисуя непонятные узоры, переходя к острой челюсти. Тело Джона лнёт само, неизбежно дрожа от этой щекотки. У рта пальцы останавливаются, нерешительно продолжая двигаться лишь по кромке нижней губы. Тело не слушается Джона, плавясь от прикосновений. Он полностью утонул во взгляде Филипа и как безвольная кукла лежит не ощущая тело. — Джон? — вновь тянет Филип, невинно ломая брови и обхватывая челюсть рукой. Голова, как у марионетки, поворачивается чуть в сторону следом за ней. — Ты же не забудешь меня? Не забудешь? — голос жалостливо ломается, вызывая давящую боль в груди. — Не забывай меня, никогда. Слышишь? Рот безмолвно открывается, но только дрожащий вздох срывается с них. — Я тебя не забуду. А ты? «Никогда! Никогда не забуду!» — кричит разум. Взгляд Филипп шипами врезается в сердце, такой невинных, такой грустный, от отсутствия ответа. Рука пропадает с лица и это вызывает разочарование, пока Филип не берёт руку Джона в свою. Его пальцы бегло раскрывают безвольную ладонь и укладывают её на румяной щеке, что под пальцами ощущалась приятнее бархата. Мягкая, нежная, но холодная. Отчаянно хочется погладить её, согреть, но тело совершенно не поддаётся на уговоры. Остаётся только разрываться от нежности, видя как Филип, закрыв глаза, ластится к его ладони, удерживая её одну своими руками. Холод земли стал ощутимее, но Филип всё шепчет «Не забудь, пожалуйста, не забудь меня», как молитву, не позволяя заметить этого. Сердце пропускает уже который удар, когда чужие губы мажут по ладони. Сначало случайно, но, распахнув свои глаза, Филип стал украдкой целовать ладонь, переходя на пальцы. Казалось, что сердце перестало биться вовсе. От прикрытого золотыми ресницами взгляда пробивало дрожью. Те губы, что цветом были ярче и сочнее зимних яблок, сейчас обжигали бледную кожу сильнее кипятка, но даже будь это настолько же больно, Джон бы не убрал руку. Не посмел бы. Но он и не может. Филип замирает, сплетая руку Джона со своей в замок и медленно опускается к его лицу. Правая рука вновь находит чужую челюсть. Ветер свистит, опасно раскачивая кроны. — Ну скажи уже. Не молчи, — всё лепечет Филип, не моргая смотря в распахнутые глаза напротив, из-под тени. Горячее дыхание обжигает губы Джона. — Ты станешь моим? Горло сдавило, что и вздохнуть было нельзя. Но ответ так и рвался наружу. Тело бросило в озноб от потугов хотя бы качнуть половой. На лбу из-за этого выступила испарина. Голос звучит сжато и хрипло. Горло стало драть так, будто его изнутри шипами рвали, но с трудом сказанное — да — рождает на лице Филипа яркую улыбку и смех, который эхом летает в пространстве. Улыбка сладкая, но не та, что была раньше: игривая, лёгкая, манящая. Она ощущалась чужеродной для Филипа, но также приковывала к себе взгляд Джона. — Я так рад, Джон. — Гласные растягиваются от улыбки Филипа. — Так рад, что ты теперь мой. А ты рад? Вижу, что рад. Он обеими руками обхватывает лицо Джона, большими пальцами гладя скулы и губы. Потемневшие прикрытые глаза бегают, удовлетворённо горя искорками. Тепло солнца исчезло совсем, от пришедших туч. Ветер всё воет, сбрасывая яблоки на землю, от чего они разбиваются в кашу. Гнилая сердцевина слизью вытекает наружу. Но Филип не прекращает улыбаться и дразнить близостью губ Джона. — Ты молодец. А значит заслужил вознаграждение за столь трудное решение. Не правда ли? Джон? Голос рвет горло, но заветное «да» всё же срывается с губ. Филип сильнее расплывается в улыбке, приближаясь ещё ближе. Его лицо полностью закрывает обзор на мир, не позволяя увидеть как от урагана хлипкие деревья ломаются пополам. Глаза, ранее поглощающие своей глубинной синевой, почернели, превратившись в бездонные ямы и теперь безбожно затягивают в себя всю душу. Тело бросает в озноб, а мир мутнеет и двоится, только чёрные глаза остаются чёткими. И прежде чем полностью утонуть в темноте, Джон чувствует обжигающий холод на губах.***
Холодная вода обжигала кожу рук пастора. Ночь глубокая и тёплая, одна из тех, что несла за собой умиротворение и крепкий сон. Но сегодня она таковой не была. Пастор не спал, находился в пристройке у темницы, где проводились осмотры тел умерших. Сейчас не исключение. На столе полуобёрнутое белой обрядовой тканью тело девушки. Киль так и не смирилась с потерей детей. Умерла на закате дня в окружении всей семьи и мужа, что не отпускал её руку. Брунс прибежал и упал на колени пред крестом в зале церкви, отвлекая Якоба от сына. Но вернувшийся спустя жалкие минуты, уже не обнаружил Джона на месте. Фатальная ошибка, за которую он поплатился духовным здоровьем сына. Якоб корил себя за то, что не остался с ним, не успокоил и не объясни ему всё по человечески. Но и выбор был сложен — долг перед городом или долг перед сыном. Он не знал, что будет правильным выбором. Сорвался в темницу, даже не думая о других местах и оказался прав, когда застал Джона, сжимающим горло Петра. Никогда Якоб не видел сына таким. Никогда бы и не подумал, что такое может скрываться в его хрупкой человеческой оболочке, но то с какой яростью Джон вырывался, испугало пастора. Испугало так сильно, как он никогда не чувствовал этого. Ни когда узнал о приказе на казнь собственной невесты. Ни когда уходил из родного города без гроша в кармане. Даже когда обосновавшись в Аустфурде, почти отбивал двух младенцев от горожан, готовые кинуть их на эшафот к беглянке, не чувствовал такого. Джон источал такую боль, что её физически можно было ощутить пульсирующими волнами. Якоб устал. От обязанностей, которые сам на себя возложил. От роли, которую играет на благо всем и ответственности, давящей на него скалой. Но он не позволит себе сдаться. Не после того, через что он прошёл. Тело Киль плотно обёрнуто белой церемониальной тканью, с головы до пят. Работа для его статуса «грязная», но более не было в городе никого, кто бы смог сделать всё правильно. От холодной воды появляются мурашки. Голова болит, по ощущениям, она будто стянута металлическим колпаком, что был раза в два меньше. Сколько Якоб уже не спал? Сутки? По появившейся щетине, может и двое. Он всё бегал от дома Анны выискивая улики, чтобы доказать желаемое оправдание, коего не нашлось, до дома семьи Киль, надеясь достучаться до неё. А теперь и это… Вновь откинув взглядом завёрнутое тело, как жгучая вина волной вновь омывала грудь. Он всё не может простить себе смерть матери Анны. Даже не за саму смерть, а за то, что с ней сделали после. Якоб сам виноват. Не расскажи он её мужу о духовном перерождении, в попытке подарить ему покой, может тело женщины не было осквернено и было бы по достоинству упокоено в землях. Но он и подумать не мог, что всё так обернётся. Не мог и подумать, что муж её воспримет метафорическое перерождение прямо и решит зашить её тело в лошадином брюхе. Узнай кто об этом, всё заслуженное уважение испарилось бы в миг. Якоб впервые так остро ощущал приближающуюся панику, от потери контроля над ситуацией. Вздохнув, мужчина сложил ладони перед лицом, шепча молитву для умершей. Это не нужно сейчас. Но это нужно самому Якобу. За окном ещё ночь, но небо у кромок деревьев начинает сереть от предстоящего рассвета. Носильщики скоро придут за телом, а значит нужно собирать всех. Воздух холодный, отрезвляющий мысли. Путь до дома был как в бреду, только вышел и уже не помнишь как пришёл к другой; даже не услышал звона метала на задворках слуха. Хотелось оставить сына в покое, позволить отоспаться после прошедшего, но традиции требуют нахождения всех на похоронах. Полы привычно скрипят от шагов, удаляясь в спальную команду. Проходя мимо комнаты сына, Якоб не смог не заглянуть в открытую дверь. Полная разруха: раскиданные клочья пергаментов, красные кляксы, перевернутый стол и вмятина от разбитого стула. Что же он за отец, если не смог уберечь сына от такого? Не смог раньше увидеть его состояние. Видимо, никчёмный… В комнате самого пастора темно и тихо, пахнет жиром от недавно потухших свечей, слышно только сопение сына, что заснул от бессилия как только отец успокоил его. Одеяло скомкано и с головой закрывает всё спящее тело; видно лишь нос и рот. Якоба словно отбросило в прошлое, когда маленький Джон из-за кошмаров прибегал к нему весь заплаканный. Под отцовским боком он также заворачивался в тряпичный кокон оставляя лишь нос снаружи. Впервые Якобу хочется наплевать на традиции. Никуда не идти и остаться с сыном, чтобы наконец-то проявить себя как отец, а не пастор. У него больше никого нет. И вероятнее всего ни когда не будет; богослужения обязывает принять обед безбрачия. Защитить его — единственное чего Якоб желает всем сердцем. Но всё, как назло, катиться к самому чёрту. От появившегося кома, горло сдавило спазмом. Веки щурятся, застилая обзор солёной пеленой. Рука, убравшая одеяло с головы, осторожно гладит русые волосы. Джон даже не шелохнулся. Вымотанный за эти дни он спит как никогда крепко. Чувствуя как слёзы вот-вот упадут с век, Якоб укладывает голову на кровать. Нужно быть сильным. Хотя бы ради него. Где-то с улицы слышен колокольный звон, собирающий людей на процессию до кладбища. Нужно собраться и завершить обряд, отправив вперёд чистую душу, чтобы дьявольская не увязалась за ней. Нужно. Но сил уже нет. Хочется просто застыть в этом моменте, где сын спокойно и крепко спит, не мучаясь от кошмаров, а тягости мира находятся где-то далеко. Но не сейчас. Нельзя. Тело Джона начало потрясывать, а одеяло складками собираться от неконтролируемых движений. С сухих губ срывается хриплое «да» и рука пастора аккуратно тормошит русые волосы, заставляя растерянные глаза открыться. Чёрные и дымчатые как остывший уголь. Джон привстал на локтях и попытаться что-то сказать, но закашлялся, чувствуя жжение в горле и Якоб тут же подал со стола плашку с водой. — Кошмар? — спрашивает Якоб, наблюдая как сын жадно глотал воду. — Не знаю. — Нос предательски дёрнулся, вспоминая черные глаза с золотыми ресницами.***
Шеренга, во главе с пастором, Джоном и двумя мужчинами, что несли короб с телом, неспеша шла по тропе на кладбище, под молитву и щебетание просыпающихся птиц. Ещё не ушедший туман, промозглость, что порождала пары от дыхания живых, вернувшаяся серость мира — будто всё это бред наяву.«Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожила… Приворожил…»
— Джон. Голова резко вскидывается, ловя глазами взгляд отца: посеревший, вымученный, будто и не живой. В горле пересыхает от накатившей паники. Нужно сказать? Это же будет правильно? Или не сейчас? А когда же? Только открыв рот, роняя дрожащий вздохнул, Джон замирает, видя как со стороны темницы к ним бежит сторож. Да так резво и, видимо, долго, что лицо его покраснело и покрылось испариной. Отец тут же напрягся, направляясь на встречу сторожу, пока тот чуть ли не падает на колени от усталости, хлюпая в грязь. От одышка старик почти задыхался, всё сглатывая и пытаясь сказать связно хоть слово. Что-то внутри Джона струной натянулась лишь от этой картины. Слов пасторскому сыну не слышно, как бы он не пытался прислушаться к хрипам сторожа. — Что-то случилось? — еле спрашивает Джон боязливо подходя к отцу. Мужчина растерянно мечась глазами от сына до старика, плотно сжимаю губы и хмурясь. Но в момент замер, склонив голову, и со вздохом, вернув спокойствие, заговорил: — Собери людей и отправьтесь лес обойти. — обращается Якоб к охраннику, что, тут же отсалютовав, убежал в деревню и повернулся к сыну. — Джон, возвращайся домой и жди меня, я скоро приду. Черная сутана трепыхалась от бега мужчины и становилась всё меньше, а протянутая в её сторону рука опускалась. Джон вновь остаётся один.***
Тишина леса стягивала мышцы в напряжении, казалось, что мир не проснулся даже с приходом серого рассвета. Дождь капал мелкими и редкими каплями, еле ощущаясь на коже и тихо ударял по сырой земле. Птиц неслышно, ветра тоже, только неестественно режущий скрип колёс. Повозка едет неспеша. Колесо, соскользнув из-за грязи в первую же яму, вновь начало шататься; мастер явно даже и не старался сделать работу качественно. Милан напряжённо сидит, то и дело оборачиваясь назад. Руки подрагивают и Петр уверен, что тот готов при малейшей опасности погнать кобылу галопом. Они не знают обнаружили ли пропажу Петра, отправили ли за ними кого-нибудь, и это сильно давило. Правая рука Петра умещается на чужом колене, успокаивающе сжимая его. Поймав встречный взгляд, он одними губами говорит — всё в порядке, и кажется, это немного помогает; плечи Милана расслабились, а крылья носа опустились. В повозке, среди вещей, что братья успели забрать, сидел Филип. Он, сломав брови, глядел на удаляющиеся пейзажи города, сжимая в руках корзинку Одэт. Её покрасневшее, мокрое лицо до сих пор ярко виднеется перед глазами. — Мы же хотели завтра уехать, — слышится его тихий голос, среди скрипа колёс. — Нужно сегодня, — отвечает Милан. — Почему мы не попрощались с Джоном? — Занят был. — Почему вы не позволили мне попрощаться с ним? — Нужно торопиться, чтобы в Хавен приехать до темна. — Это не заняло бы много времени, — давит Филип с обидой сверля спину брата. — Фил, — встревает Петр, чувствуя как нога Милана напряглась и надеясь закончить разговор, но младший его прерывает. — Там колокол звенел. — Слушай… — Мы будто сбегаем. Что происходит? — Филип! — Милан пресекает брата грубее чем хотел, бросая взгляд из-за плеча. — Почему вы мне ничего не говорите? — Ты знаешь достаточно. — Да ничего я не знаю! — Филип срывается, вскакивая на колени, еле удерживая равновесие. — Ребята, — голос Петра опять остаётся незамеченным. — Мал ещё! — Но ты и не позволяешь мне повзрослеть! Всё время я под чьим-то присмотром! Здесь сиди, никуда не уходи, на этих не смотри, с теми не говори! Как собака на привязи! Я имею право знать! — Я больше знаю, что для тебя лучше будет! Сядь и сиди, пока мы не приедем! Повзрослеешь — поймёшь меня! — Может и правда на цепь тогда посадишь?! — И посажу если понадобится! — Прекратите спорить! Остынь пожалуйста, — Петр гаркает на обоих, тихо обращаясь к Милану, у которого заиграли жвалки от стресса. Рука гладит чужое колено, но страх преследования всё треплет Милана. — Фил, — вновь Петр поворачивается к блондину, видя его остолбеневшее лицо, — как мы приедем я всё тебе объясню. Только подожди, пожалуйста. Ты… ты правда поймёшь нас. Филип молча садится обратно, отворачиваясь спиной к ним, топя жжение от слов брата. Петр воспринимает это как согласие, переключая внимание на Милана и наговаривая ему успокаивающее слова, пока старший не поостыл. Скрип колёс казалось стал более не приятным; всё резал слух до вздрагивания. Из его рта вырывается выдох, а кулаки крепче сжимают поводья. Колесо всё скрипит. В молчании минуты, по ощущениям, растягиваются в часы. До отвращения чувствуется страх неизвестности. Погнать Гетру галопом не получится, иначе колесо и вовсе слетит. Убежать, если нагонят, тоже. Оба, при побеге рухнули с бревна. Милан выбил колено, а Петр вывихнул запястье, с которым ему пришлось накладывать хлипкие шины на их суставы. Милан наверняка знал, что оба его не оставят, хотя именно Петру бежать и нужно. В голове он всё бранил себя за то, что и брат оказался втянут в это из-за его страха и слабости. Не отпустил. Хотя в голове понимал, что произошедшее между ним с Петром было слишком сумбурно и вероятность того, что это перерастёт во что-то большее, казалась слишком ничтожной. Тем более в их то мире. Всё слишком быстро. Слишком чувственно. Слишком желанно. Не дурак ли Милан? На что он рассчитывал, одному господу понятно. Но если и так, то точно дурак. Влюбленный и трусливый дурак, который испугался того, что может потерять хотя бы это.***
В гулкой тишине отцовской спальни Джон сидел недвижимо, сверля руки взглядом. Он отчётливо помнит ту бархатную румяную кожу под ними. Помнит мягкие розовые губы и дрожащие золотые ресницы. Это порождало дикую бурю эмоций, начиная от восхищения и заканчивая ужасом. Так чётко. Так реально это ощущалось. Помнит холод земли под спиной и щекотку ветра, играющего с пшеничными волосами. И чёрные глаза. Смоляные, бездонные и пугающе завораживающие. Разве то был его Филип? Та доброта, что морем плескалась в его голубых очах лишь на мгновение появилась во сне и пропала в той бездне. Это не его Филип. Не он. Правда же? Одновременно хочется и забыть сон как ночной кошмар и но забывать никогда. Ведь тогда Джон забудет и всю ту ласку впервые подаренную ему. Что ему делать? Всё казалось неестественным, но, только услышав разговор старух, страх начал набирать силу. Филип не мог. Он же верен богу не меньше самого Джона или его отца. Он же так добор и искреннен со всеми, что в городе его уже успели полюбить. Сколько бы он не замечал его на улочках Ауствурфа, всё в след ему смотрели с улыбкой. Филип был тем, кого нельзя было не полюбить. Но сон… А разговор?.. А чувства? Они были столь противоречивы, что ответ на них было узнать сложнее чем того хотел Джон. К Филипу тянуло и в то же время отталкивало. Мысли о нём полностью заполонили голову Джона. Стук шагов был хорошо слышен и Джон тут же подорвался на встречу. Отец выглядел убито. Шаркая носками обуви он вошёл на кухню. Стол поскрипывает от веса мужчины, когда тот облокотился о него. Джон следом зашёл, вставая ровно на против отца, нервно сжимая руки. — Петр сбежал, — сказал он только собравшись с силами. Держать всё в тайне было Якобу уже не посильно. Он ожидал любой реакции от сына и был готов его успокиавать, но на новость Джон никак не реагирует. Отмахивается как мушки и всё жмётся подергивач носом и кусая губы. Якоб настороженно следил за сыном не понимая реакции. — Отец… как проводят привороты? Под ребрами заколол страх, резанувший мужчину ещё молодым. Сглотнув он спросил: — С чего тебя бесовское колдовство интересует, сын мой? — Киль… — Нос юноши дёрнулся, отвернувшись к печи с подвесной чугунной сковородой. Якоб нахмурился. — Услышал от кого-то, что она так поступила. — Нет. Она чиста пред богом. Но слухи и правда обоснованны. — Джон выжидающе стоит, ковыряя потрёпанный бинт на руке. — Муж её приходил советоваться со мной, говорил, что она во снах начала приходить к нему. Плечи Джона напряглись. — Во снах? — Да но не каждый сон колдовство означает. Мне и родные снились, и знакомые из прошлого, и… — запирается Якоб, несильно тряся головой. — И ты мне снился. Значит ли это то, что ты заколдовать меня хотел? — Ты о чём? Я никогда бы… — Верю, — успокаивает Якоб сына, что уже струной натянулся, — по этому и говорю, что не все сны это значат. К чему ты начал этот разговор? Джон молчит, нервно сглатывая вязкую слюну. Должно ли это его успокоить? Где-то под рёбрами начинает колоть от тревожности. — А… какие сны значат приворот? — Те где тебя пытаются заставить дать согласие на что либо. — Продолжает пастор отворачиваясь к полке с отварами. — Не дай ты его сам, ничего не получится — такова проблема демонов. От чего они всячески пытаются втереться в доверие и вытянуть заветное согласие всеми хитростями. Будь то, просьба, предложение или клятва…«Ты станешь моим?»
Эхом отбивается в голове фраза. Джон чувствует как тело начинает бить от озноба и накатывающей паники. Глаз задёргался, а мышцы лица от судороги начало сводить. — Папа, — зовёт Джон Якоба, но от сказанного пастор останавливается с чашкой в руках. Джон впервые назвал его папой. Но это не вызвало радости, только волной окатившую его тревогу, от перепуганного взгляда сына. Сгорбившись как крюк он сжался, давя в себе трусливые всхлипы. — Тебе кто-то снился? Джон? — Колени начали дрожать, но это не помешало Якобу подбежать к сыну и опуститься на колено на уровень его глаз. Уже мокрых и дрожащих от подступающей истерики. Кружка наспех поставленная на край, со звоном падает на пол. — Джон, ответь мне, — руки хватают юношеские плечи в попытке обратить на себя внимание. — Но не мог… — первые слёзы падают с ресниц, зазывая за собой и остальные, что превратились в непрерывный солёный ручей. Губы растягиваются в дрожащую от неверия улыбку. — Кто? — Но же был так добр со мной… — Что тебе снилось? — Он же казался таким чистым… — Кто?! И что тебе говорили?! — всё трясёт за плечи Якоб. Только открыв рот, роняя дрожащий вздохнул, Джон замирает, вспоминая те чёрные смоляные глаза, безбожно ласковые касания губ и вопрос, ответ на который уже был дан. Имя срывается с губ вместе со всхлипом и голова прячется в отцовском плече, содрогаясь от плача. Не уследил… Не сберёг… Пастор крепче прижимает Джона за затылок, не понимая, больше для своего спокойствия или же его, но руки крепко обнимаю дрожащее тело. Собственный ужас полностью погладил мужчину. — Пастор, — звучит голос из зала, — костёр собран.***
Дождь набирает обороты, звонко стуча по земле. Гетра недовольно фырчит, с усилием везя завязшую повозку, отряхивая прилипшую черную гриву. Собственные рубашки парней на плечах промокли полностью и прилипли к коже, неприятно остужая её. Из ботинок, казалось, можно было вылить целое ведро. Милан, всё это время, буравящий дорогу пустым взглядом, молчал, хмуря бледное лицо. Стыдно. Перт это понимает без слов, лишь взглянув на его сомкнутые губы и нахмуренный лоб. Сжав колено в жесте поддержки он не говорит ни слова; сил нет, но и без них всё понятно. Милан забирает руку Петра с колена вкладывая в неё поводья и сверху накрывая собственной. А после вздохнул, для большей смелость покрепче сдал руку Петра, и заговорил: — Фил. Ты… — он вскинул голову к верху, показывая подпрыгивающий кадык, — прости за слова. Я понимаю, что тебе это неприятно, но я по другому не умею. Пока… Сейчас мне времени учится нет, но, пожалуйста… поверь мне. Я лишь хочу тебя защитить. Я всё тебе объясню, только доедем до Хавена. Хорошо? Тишина в ответ бьёт по совести. И не решаясь взглянуть на брата Милан стыдливо сжимается, продолжая вести повозку. На его разочарованный вздох Петр наклоняется ближе, лбом ложась на плечо, как бы хваля за то, что он нашел силы извиниться. Губы тронула тень улыбки, но не больше. Встав Петр боком разворачивается, желая понять реакцию Филипа. Может найти неявные жесты прощения или в глазах прочесть, если не понимание, то хотя бы согласие подождать. Тело дёргается, полностью разворачиваясь, привлекая этим внимание Милана. — Где Филип? Милана тут же подрывается, забывая про поводья. Филипа нет и совершенно не ясно как и когда он из неё выбрался. Лицо Милана вытягивается, а плечи оседают. — Опять… — Милан! Оставшись без кучера, лошадь повело в бок и скрипящие колесо сошло с устойчивой дороги. Петр не успел выхватить вожжи и, улетев в яму, повозку подбросило, выкидывая всех с мест. Герта пронзительно ржёт, чувствуя как оглобли начинаю тянуть её тело в бок. Упав в лужу, Петр зашипел от боли, когда шина слетела с запястья. Милан не менее громко ругался, схватившись за колено. Ноги провались в грязь и устоять в ней было довольно сложно, из-за чего пришлось на коленях ползти на помощь к Милану и также выплывать на траву. Бросив взгляд на повозку, Петр увидел как она накренилась от отсутствия левого колеса, которое валялось в паре метров от них. Горе мастера должен убить чих от того с какой злобой Петр вспоминает его всей знакомой бранью. — Цел? Не волнуйся только, сейчас всё починим, — только начинает говорить Петр, пытаясь оценить состояние колена. Дощечки держащие сустав сместились. Нужно перевязать. — Не вставай пока, а то опять чашечка сдвинется. — Милан не слушает его. Ёрзает, пытаясь встать. — Да подожди ты. — Опять… — Дай шину закрепить. — Ты не понимаешь. — Я понимаю, что ты можешь хромым остаться если не дашь мне колено зафиксировать! — Да плевать! Я должен срочно вернуть Филипа! — всё не унимается Милан безрезультатно пытаясь подняться, но каждый раз он то, от боли в ноге падал, шипя под нос, то Петр его усаживал обратно на траву. — Ты не сможешь столько пройти, а на лошади нас заметят. Я верну его. Только тебе помогу и… — Тебе нельзя возвращаться! — вскрикивает Милан хватая Петра за руки. — А что делать тогда? Милан молчит, не зная как поступить. От отчаяния лицо его хмурится, а взгляд затравленно бегает от Петра к дороге. Челюсть от бессилия сжимается до скрипа. Он выглядел испуганнее направленного зверька. Смотреть Петру на него сейчас было тяжко. В груди будто кошки скребут. Уловив момент Петр начинает манипуляции с коленом. — Он также за сестрами убежал. — За теми, что с иностранцами обручились? —… Филип также думает. Руки Петра замирают от неожиданности, но и без ответа пазл сложился. Так вот оно что… — В смысле? — Я так и не сказал ему. —… Послушай меня, — начинает Петр, беря чужое лицо в руки и удерживая его на месте. — Я перевяжу колено, поставим колесо и я убегу искать Филипа, а ты попробуй как-нибудь повозку починить. Не получится — распрягай Герту и жди нас поодаль от сюда, чтобы, если что, сразу не нашли. Запомнил? — Сжатые ладонями щёки Милана напрягаются от сжатых губ. Голова покорно кивает. — Я верну его. Обещаю. На миг Петр прижимается губами ко лбу и, завязав узел на повязке, убегает за колесом, наплевав на собственную руку, пока Милан, давя горечь в груди, привстает, еле ковыляя по грязи, к повозке.***
Лёгкие уже давно жжёт от рьяного бега, в который пустился Филип, только поймав момент. Перед братом извиняться он будет потом, когда исполнит своё желание попрощаться и, может даже, открыть те чувства, что родились почти с первого взгляда. Светлая и искренняя симпатия, дарующая почти ощутимые крылья за спиной. Влюбленность? Может даже и она. Филип не знал любви, ни физической, ни платонической, но всегда грезил хотя бы почувствовать каково это. Хотел узнать, как, лишь от одного взгляда человека, чувствовать как дыхание спирает, а сердце загоняется галопом. Как одно его присутствие рождает такую радость, что становится страшно и спокойно, блаженно и волнительно одновременно. Филип хотел знать, что он достоит такого чувства как любовь. И узнал, совершенно случайно, от чего поверил, что это сама судьба. Он верил, искренне и даже наивно, что судьба, будто крошками проложила путь ему, указала на него его, и что даже после расставания они снова встретятся. Но хотелось хотя бы сказать простое «пока». Хотя бы это. Он просто не смог бы простить себе этот «побег». Стопы горят от от содранных в кровь мозолей. Сейчас не важно. Филип обязательно вернётся попросит у Милана прощение, выслушает гору нравоучений и попадёт в крепкие объятия, которыми брат всегда его одаривал. Но сначала Джон. Лес мельтешит размытыми полосами от скорости которую юноша набрал сбегая со склона, чтоб срезать путь. На горизонте показывается кладбище, где у одного креста безмолвно сидел мужчина. Филип пробегает и останется незамеченным. Протоптанная дорожка остаётся проигнорированной, ноги несутся наперерез ей, вновь пропадая в редколесье. За ним, на фоне серого неба, показывается яблочный сад и, не замедляясь, взгляд цепляется за яблоню с жёлтыми плодами. Сердце ёкает когда замечает хрупкое дерево сломанным. Не привыкшее к палящему солнцу тонкий ствол иссох и уронил цветную шапку на землю. Яблоки рассыпаны и почти все прогнили от прошедших солнечных дней. Уже виднеющаяся башня церкви с чёрной черепицей блестела. Тело ускоряется. Ботинки собрали комья грязи и всё норовят слететь с ног. От дождя волосы и рубашка неприятно липнут к коже, холодя тело. Следующий спуск Филип почти проезжает на грязи, еле удерживая равновесие и запинаясь, когда попадает в грязевую лужу. Ноги завязли и облепились ещё большими комьями земли. Еле выдрав ноги, что стали ещё тяжелее, Филип ринулся ещё ниже. Спустя несколько минут, перепрыгнув заборчик и впечатавшись в светлую стену церкви, Филип позволяет себе остановиться, жадно глотая воздух. Ближайшие окно было в полуметре от него, и ноги, дорожа от усталости, поплелись к нему, замечая там знакомый силуэт, сгорбленно сидящий за обеденным столом. Только родившийся страх испаряется заменяясь облегчением и радостью. В груди трепетно от этой встречи. Руки подтягиваются на оконной раме. — Джон, — шёпотом зовёт его Филип, вытягиваясь на носочках. Ноль реакции. Только русая голова качнулась. — Джо-он? Спина Джона замирает, прекращая вдохи и, подобно сломанной кукле, голова медленно и скованно поворачивается, показывая его лицо. Бледное, испуганное, с красными пятнами на коже от раздражения. Он не понимает бред ли это или реальность. Разум уже не видит границ между ними. Под ребрами закололо от давящей атмосферы, но Филип игнорирует это чувство, резво выпрыгивая из грязных ботинок и залезая в окно. Джон сверлит взглядом пришедшего, хватаясь за спинку стула здоровой рукой. Во рту пересыхает и звук сглатывая звучит слишком громко, даже болезненно. Глаз дёрнулся. — Это… правда ты? Не бред? — лепечет Джон дрожащими губами. — Правда я. Филип радостный, делает ещё несколько шагов, открывая руки, но Джон вскакивает, отходя к кухонному столу. Дрогнувшая, от чужих действий, улыбка растягивается с новой силой в уверенности. — Я хотел поговорить с тобой, прежде чем уеду из города. — Почему? — судорожно спрашивает Джон хватаясь за стол руками. Грудину жжёт из-за прерывистого дыхания, от которого горло сжало. — Мне показалось, что так нужно. Я… Я хотел сказать тебе спасибо. — Я же ничего не сделал. Его ответы вырывались равно и жалко. Будто не на те вопросы отвечал. — Для меня сделал. Проведенные здесь дни мне стали очень дороги. Из-за тебя. — Голубые глаза с надеждой выискивают в тёмных желаемую реакцию. Ноги осторожно перебирают, подходя ближе. — Я никогда бы не поверил, что смогу испытать что-то подобное, пока не встретил тебя. Всегда хотел, но никогда не встречал тех, кто мог бы такое вызвать. — Ты ошибаешься. — Нет. Разве ты не почувствовал этого? — Это же грех. — В теле Джона всё трясется от колотящего озноба. Кажется, что органы прирастают к позвоночнику, сжимаясь в размерах. — Разве чувства являются грехом? — Филип щурится, видя раздвоенность эмоций Джона. Тот мнётся, всё прижимаясь к столу, глаза непрерывно следят за действиями Филипа, что неосознанно всё подходил и подходил. От молчания Филип сжал губы в ленту. — Я не жду, что ты ответишь мне на них. Просто… Я этого не забуду. Не хочу. Лишь скажи пожалуйста, — подойдя в плотную, Филип смотрит прямо на Джона, когда с губ срывается шёпот: — Ты не забудешь про меня? Тело дрожит от тех же слов, взгляда, от той же искренности, что Джон уже видел. Перед глазами всё мутнеет и прыгает. Филип, не теряющий надежд хотя бы на этот ответ, тянет руки к чужим. Прикосновение короткое. Лишь мгновение, от которого Джона пробило молнией, за которым последовал вибрирующий звон метала. Чугунная сковорода хватается неосознанно. Ещё мгновение и раздается глухой удар тела о пол. Пшеничные волосы Филипа багровеют на виске. Руки дрожат роняя сковороду со звоном, от которого накатывает осознание произошедшего. Глаза стремительно наполняются влагой, а губы начинают дрожать. Тело в страхе сгибается и дрожит, теряя равновесие. Горло тянет от напряжения и давящего кома. Из зала послышались скорые шаги и вскоре показался Якоб, замерший в арке, как только увидел представленную картину. Джон ощущает как всё лицо колет от тика, а глаза жжёт от раздражения. Только завидев отца он бросается к нему, полностью теряя последние крупицы самообладание. На задворках разума он слышит как из зала кто-то вновь зовёт пастора, но мужчина игнорируют вопросы и уводит сына с кухни. Ноги заплетаются косой, не пытаясь даже вложить сил в шаг. — Костёр не разбирать! Следите, чтобы сено не промокло! Джон не чувствует ничего. Тело пульсирует от паники, а звуки исчезают под куполом. В голове пульс отбивает вибрирующий ритм, который ощущается в распахнутых глазах. Голова кружится. Тошнит. Потом будет легче. Точно будет. Он же сделал всё правильно. Наконец-то… Наконец-то… Якоб бегает взглядом от сына к Филипу, всё сглатывая поступающий ком. Лишь бы успеть. По грузным шагам мужчина точно узнает их палача, тут же бросая приказ унести обвиняемого. Но тот, всегда угрюмый и грузный, застывает, видя кто является обвиняемым. В его мышиных глазах видна нерешительность. Не с его ли дочкой играл Филип пару дней назад? Да какая разница! Крик режет пошло и слух, отрезвляя бугая. Приказ есть приказ. И уходя Якоб не смотри на то, как палач аккуратно поднимает тело с кухонного пола. Лишь бы не было поздно. Джон ватный, теге отцовской руки не сопротивляется, но голову не отворачивает от кухни, идя в отцовскую спальню. Якоб тут же начинает судорожно рыскать в ящиках, откидывая ненужное. Аккуратно исписанные им пергаменты летят на пол один за одним, поднимая облака пыли, пока в в руках не появляется старая книга. Кожаный переплёт весь потрескался и истёрся, тонкие нитки, казалось, изживали последние годы, а страницы были уже даже не жёлтыми, почти коричневыми. Шелест страниц прекратился лишь на середине книги, после чего Якоб вновь забегал по комнате, выискивая что-то. Из-под пола под кроватью достается маленький коробок с травами и крестообразными амулетами, один из которых Якоб спешно надевает на сына. — Не снимай его пока тяга к колдуну не пропадёт. Всё будет хорошо, я всё сделаю. Джон молчит, еле улыбаясь и качает головой. Внутри пустота. Наконец-то…
