Фотопечать. Проявка фотопленки/оцифровка видеопленки

Я очередная привычка, и всё Ты все оборвёшь, но я хочу ещё Все твои чувства — это слёзы на ветер

Было бы лучше, если б тебя не встретил

Я дал себе третий шанс стать снова взрослее

Аякс молчит три дня. Ничего не пишет. Он уже какое-то время ведет себя так, будто внезапно забыл традицию каждый вечер осыпать Зуши мемами, комплиментами и странными вопросами, зазывать к себе домой, в шуточной манере умоляя скрасить его одинокую жизнь одним своим взглядом. Каждый вечер в жизни Зуши Аякса становилось все меньше и меньше, пока вполне естественным темпом он перестал писать вообще. Зуши, вопреки более привычному и совсем уж напрашивающемуся бегству, попытался сознательно подойти к этому беспокоящему моменту - написал сообщение, в котором в последний раз пытался узнать причину такой загадочной паузы - "почему мы не общаемся?" А Аякс отвечал что угодно, кроме ответа на конкретный вопрос. Да как отвечал - лениво и будто через силу, пока не перестал отвечать вообще. На самом деле, Зуши смог бы прийти к нему сам, - забежал бы выпить чаю и нескромно поцеловаться, но заявиться непрошенным гостем в такой ситуации едва ли не страннее, чем то, как странно его игнорирует Аякс, потому снова вся, итак уже довольно зыбкая, доверительная связь опасно трескается. Понять происходящее было невозможно для Зуши. Ему это и не хотелось понимать. Он злился так, как не злился никогда и ни на кого. Вернее, ему хотелось так злиться, но получалось только досадливо и нервозно кусать себе изнутри щеки, заламывать в тоске и скуке руки, готовиться к экзаменам, снова оставаясь один на один со своим разумом, которому не требовалось слишком много времени, чтобы начать впадать в тоску... Неужели так надоело просто кусать бедра и настолько хотелось потрахаться, что Аякс просто.. решил уйти?.. Зуши сам не был категоричным романтиком, - все уже звенело и чесалось, настолько хотелось хоть чего-то сделать, хоть кого-нибудь коснуться по-настоящему, - он тоже был юношей, тоже был мужчиной, но так просто отказаться от того, что у них с Аяксом было, ради простой физиологической механики он был не готов. Мысль, что Аякс так не считал, сверлила голову болезненной обидой и тем самым интенсивным чувством обманутой доверчивости. И легким ощущением своей дешевизны, посещавшим Зуши очень-очень давно, всегда после встречи с кем-то из гриндера, - снова его бедра исцелованы, но в итоге он, в конченом итоге, ни с чем. Один обиженный одинокий человек, готовый, к своему глубокому стыду, отдать все за хоть кем-нибудь данное и хоть раз сдержанное обещание быть рядом. Утром случается мелочная перепалка с матерью, которая Эи, на почве того, что Зуши отказался принимать участие в каком-то международном конкурсе, Зуши даже прослушал название и тему, просто отказался от ментального бессилия, - учительница позвонила и непрозрачно намекнула, что следует провести беседу, потому что мальчику с таким талантом не следует лениться на пороге выпуска из школы и так категорично отказываться от возможностей, которые предлагает ему школа. Быть может, учительница хотела как лучше и была права, но материнский способ разговаривать об этой ситуации - последнее, что могло бы убедить Зуши взять себя в руки, собраться с мыслями и принять участие. Он, если бы даже захотел, - не смог. Он очень устал. Было тяжело думать так, как умела это делать его тяжелая и рассудительная голова, ищущая причины случайностей, рациональные ответы на свои чувственные вопросы, было тяжело думать много и постоянно, было тяжело все время держать себя в руках. Однажды за долгие годы он отпустил себя - рядом с Аяксом. Могло ли выйти из этого что-то хуже, чем его нынешняя реальность? Под гнетом трагедии вечного одиночества, его неизбежности, под гнетом нескольких бессонных ночей, проведенных в серьезных, бесслезных размышлениях, разговор с матерью состоялся.. на повышенных тонах. Яэ видела, что Зуши отчего-то тяжело. Но не могла заставить замолчать ни одного из них, не могла просто утащить кого-то из них под руку в другую комнату, - она просто бессильно наблюдала в стороне, как два болезненно похожих друг на друга любимых человека ругаются, как две прекрасные суровые маски под натиском друг друга дают уродливые трещины злости, пренебрежения и глубокой холодности. — Ты скоро раскраснеешься такими темпами, позаботься о своем расположении духа, наконец, — самым бесстрастным тоном говорит Эи, запивая свою реплику глотком ароматного кофе, любовно сваренного Яэ. Зуши буквально чувствует взметнувшуюся в груди злость. От этого тона, от реплики, от ситуации. Но он выпускает только смешок. — Спасибо за наблюдение, за рекомендацию, я о себе позабочусь. Всегда заботился. О себе. Сам. Эи спокойно кивает. Соглашаясь. Всем видом как бы говоря - правильно, я тоже. — Надеюсь, этой заботы будет достаточно, чтобы ты изменил свое решение о конкурсе. Потому что ее точно недостаточно для того, чтобы твоя учительница не занимала мою телефонную линию. — Эи.., — с ласковой робостью позвала Яэ. Пытаясь осторожно отвлечь ее. — Для тебя ничего не бывает достаточным, — легко проговорил Зуши, деловито открывая холодильник. Яэ может буквально почувствовать, как накаляется обстановка. И в ее, полную лояльности, не только ощущаемой, но и обещанной, гарантированной, голову приходит ее самая частая мысль - если бы для Эи имело хоть какой-то смысл быть к сыну ласковее... — Потому что возможность сделать что-то еще - это фактор недостаточности, — твердо говорит Эи. В ее обыкновенно по-меланхоличному бесстрастном голосе звучат раздраженные нотки, такие отчетливые, что Зуши невольно сам начинает окончательно закипать. — А отказ от возможности - это шаг к недостаточности. Формальная логика. Честно говоря, я не понимаю твоего, — Эи в несколько отрешенном виде поморгала, ища слово. И нашла, — настроения. — Настроения, — фыркнул Зуши, отворачиваясь к столешнице, накладывая в тарелку еду, приготовленную Яэ. Зуши стоит к мамам спиной. — Ты в общем не понимаешь меня. Кажется, что никогда не собиралась даже попытаться - тебе это не нужно. Эи молчит. Он вдруг печально усмехается, нервно вздрагивая всем телом и сжимая столешницу. — Нет, правда... Я всегда был недостаточен для тебя. Недостаточно умен и талантлив, недостаточно аккуратен. И сам по себе, весь - тоже недостаточен. Хорошее слово, очень подходит. Как трехкратный победитель международного конкурса по риторике говорю, — бессильно смеется Зуши. И потирает глаза - то ли от того, что недавно проснулся, то ли от напряжения. — Хотя, быть может, я не недостаточен. Может, все-таки слишком уж избыточен?.. — Может, — просто отвечает Эи. Яэ делает вдох, чтобы вставить какое-то ласковое, комфортящее словцо, но Зуши снова глубоко вздыхает, ощущая в горле ком, который не выплакается. Этим вздохом он и перебивает ее. — Что я мог сделать, чтобы хоть раз услышать "достаточно"? Эи шумно, словно ей был какой-то прок от такого издевательства, отхлебывает кофе, как никогда обыкновенно не делает. Яэ понимает, что та сама начинает нервничать. Зуши понимает это как жестокую насмешку. Словно они в каком-то ситкоме. — Что я мог сделать, чтобы услышать от тебя хоть что-то? Я делал все. Все, что ты скажешь. Все, что мог. И я делал это хорошо. Но этого всегда было недостаточно. Но я каждый день работал на твое "достаточно"!— Зуши нервно всплеснул руками. Он не удивился бы, если бы Эи сейчас просто вышла из кухни. Но ее кофе был недопитым, а пить кофе не в кухне - моветон... Он, наконец, повернулся к матери лицом. Его лицо отражало полную бесстрастность, он также легко и без какой-либо особенной, заметной интонации спросил, — Знаешь ли ты, насколько тяжело осознавать, что такие вещи как любовь можно не заслуживать?.. Восемнадцать лет я был наказан, но за что - никогда не узнаю. Ты хотела видеть меня сильным. Но я слабый. Да, я слаб. И мне не жаль, потому что ты никогда не была рядом, чтобы воспитать во мне силу, ты требовала и ломала меня, никогда меня не любила, никогда меня не ласкала, я все время был один. Ты отказалась от меня. Ты предала меня. Ты так ценишь надежность, но так легко отринула меня, забыла, захоронила здесь. И я устал об этом молчать. В этом нет и капли нормальности!.. Что я должен был сделать, чтобы ты полюбила меня? Или хотя бы солгала, что любишь меня! Яэ сжимала руки так сильно, что острые ногти точно оставят глубокие следы на ладони. Она упорно смотрела на Эи, пытаясь ей внушить какую-то нежную мысль, чтобы та озвучила ее. Чтобы она сказала хоть что-то. — Хоть раз! — было ясно, что планировался крик, но Зуши болезненно задохнулся, ком пережал ему горло, и вместе со словами вырвался совсем жалкий выдох. Никогда Яэ не слышала такого от Зуши. Ни слов, ни интонаций. Ей казалось, что, быть может, легкая отчужденность Зуши связана с.. генетикой Эи, располагающей к тому, чтобы быть холодноватым и независимым человеком. Но, видимо, Зуши просто молча терзал себя за то, чего не имел, но по праву рождения заслуживал. Его синяки под глазами в мгновенье стали темней, все его лицо помрачнело, а взгляд совсем стал сумрачным, словно еще чуть-чуть волнения и Зуши впадет в какое-то беспамятство. И именно то, как противилось внутренним чувствам, выражающимся в самых невинных еле уловимых движениях, лицо - встревожило Яэ больше всего. — Что я мог сделать, чтобы ты просто посмотрела на меня!? Посмотри на меня! Эи смотрит в свою чашку кофе молча. На ее лице тень раздражения, словно что-то немного не в порядке, вроде того что картина не перпендикулярно потолку висит. Зуши шагает к ней ближе и прямо перед ней звучно и резко несколько раз хлопает по столу ладонями. Яэ закрывает лицо руками, совсем не зная как поступать. Эи дергается, на челюсти натягивается кожа, намекая на то, что ситуация ее все-таки.. беспокоит. — Посмотри на меня, — Зуши наклоняется так, чтобы поймать опущенный в кофе взгляд Эи, но этот взгляд расфокусирован, словно она вообще не находится в происходящем, словно она совсем не в этом моменте, а где-то далеко, у себя в мыслях. Тогда Зуши обходит стол, подходит к ней вплотную, берет ее лицо в свои руки и просто поворачивает на себя. Та с новым оттенком раздражения, тупо моргает. Глядя точно ему в глаза. — Почему ты не смотришь, почему всегда уходишь, почему всегда оставляешь меня одного, наедине со своими замечаниями о моей несостоятельности! Если я мог быть лучше, почему не сказала как? Может, я бы смог... Разве я не могу быть лучше? Разве.. Зуши недоговаривает, он замолкает, сглатывает. Его лицо из самого страдальческого искажается злостью. Эи раздраженно вздыхает, нервно отмахиваясь и убирая от себя руки Зуши почти брезгливо. Зуши совсем напрягается, не гнушаясь показать это лицом. Он делает вздох, чтобы что-то сказать, но Эи перебивает этот вздох. — Я смотрела на тебя, — говорит она. — И никак не могла поверить в то, что ты - что-то мое. Ты казался мне чужим, подброшенным, другим. Ты и есть другой. Я поняла, что ты.. нежный. Что ты, — "слабый" - подумал Зуши, пока Эи подбирала слово. Яэ отчетливо увидела, как у него трогательно вздрогнула нижняя губа. — Эи, — шепотом вскрикнула Яэ. Яэ помнила признания Эи. О том, что материнство - это совсем непривлекательная для нее сторона жизни, что она жалеет, что родила наследника своей компании так рано. И это самые безобидные реплики. Эи признавалась, что просто не может смотреть на него без раздражения, что каждое его слово для нее будто скрип вилкой по тарелке. Яэ, как специалист-психотерапевт, понимала. Но как человек понимать, порой, отказывалась. Эи мазнула по ней взглядом и продолжила: —..мягкий. И ушла, чтобы не сломать тебя. Потому что я не понимаю тебя и твои настроения. Особенно сейчас. Принести успокоительное? — Мама! — рявкает он так, будто пытается воззвать к чему-то более глубокому, спящему внутри нее. Сколько лет прошло с тех пор, как он называл ее так... — Отчаянье не лечится таблетками. Какая же у тебя в твоем мире фактов и чисел счастливая, должно быть, жизнь! — Она не счастливая. Она.. обыкновенная. Как у всех. Мир фактов и чисел... Оптимальным для всех был вариант, в котором я, когда заметила, что ты совсем.. не такой, как я, перестать тебя ранить и пытать. Я не могла иначе - каждый раз, когда ты оказывался рядом - ты ошибался, — Зуши понимает, что в строгом системном восприятии матери любая мелочь - ошибка, будь то невинный смешок не к месту, неаккуратно закрашенный лист раскраски, поцелуй в колено, разбитая чашка, - что угодно могло назваться ошибкой. И даже осознавая, что все это в мире нормальных людей ошибками не является, Зуши был ранен этой формулировкой. — Мне было невыносимо это видеть, я решила позволить тебе - быть свободным, а себе - забыть. И прежде ты не жаловался. — Я подвел тебя, просто явившись на свет, — почти ошарашенно вскидывает брови Зуши, тупя взгляд и нервно поджимая губы. Она отхлебывает кофе. — Не совсем, но.. — Эи, хватит. Ему больно, — проговорила Яэ сдержанно, но тоже немного задушенно, шагнув вперед, прижимая к себе совсем побледневшего Зуши. Который прижался к ней весь, словно просто не выживет, если не почувствует тепла. — Расскажи ему уже о себе, откровенный разговор никогда не помешает, он не помешал бы еще давным-давно! Он твой сын, в конце концов! Лицо Эи заметно искажается. Легкие морщинки мелочного бессильного гнева расползаются по всему ее лицу. Яэ видит это и невольно холодеет. В конце концов, Эи тоже вечный ребенок в этой своей системе. — Ты предлагаешь мне рассказать о себе, чтобы ему было легче меня понимать. Но ему не хочется понимать меня. Ему хочется отомстить мне и пожалеть себя. Ты у него отнимешь эту возможность, — говорит Эи. Очевидно, ей не нравится, что Яэ заступается за Зуши. Яэ не раз замечала, что ласковость к Зуши вводит Эи в самые нервные состояния, в ощущение того, что от нее медленно, но верно отрекаются. Потому Яэ было сложно лавировать между ними. Даже если бы она не посчитала Зуши гениальным и прекрасным мальчиком, не прониклась к нему удивительной и глубокой любовью с первого взгляда, которая, действительно, могла и не возникнуть, она бы точно все равно его ласкала. Этого выбора у нее не было, ничто не могло исправить то, в каких отношениях с Зуши она находилась, то, как тепло она к нему относилась. — У мамы была сестра, — нахмурилась Яэ, голос ее звучал совсем напряженно и твердо. Она этим тоном говорила для Эи - я скажу то, что скажу, потому что мне так нужно. Зуши слышал, как билось в ней сердце, как беспокойно двигалась ее грудь, словно она сама сейчас расплачется. Эи перевела на нее свой строгий взгляд. Зуши мгновенно почувствовал, что ему хочется, чтобы на Яэ она так не смотрела. — И ее не стало. Давно. Но родители всегда хотели, чтобы девочка была одна. И так уж вышло, что им казалось, что ушла не та. И мама попала в ситуацию, в которую не должен был попадать ни один из детей. Сначала ее винили в произошедшем, а затем в том, что она была не такой, как погибшая. И маме не оставалось ничего, кроме как защищаться. Но лучшая защита, Зуши, - это не нападение, а.. заземление. — Если ты берешь на себя ответственность рассказывать, то рассказывай так, как это было на самом деле, — беззлобно, даже отстраненно попросила Эи, поднимаясь со стула и направляясь к раковине. Зуши, конечно, знал об этом. В общих чертах. Ему, конечно, приходила в голову мысль пожалеть свою мать, но как он мог ее жалеть, когда она не жалела никого. Даже бедную Яэ, наверное. Вот и сейчас в его небольшом, вечность болеющем сердце не оставалось уже места для жалости. Ком в горле ощущал весь трепет, все волнение этого небольшого сердца. — Я знаю, что у нее было свое горе, это очевидно, но это не изменит того, что весь этот путь я был ей безразличен. — тихо проговорил Зуши ей в плечо. — Она права, я не хочу ее понимать. Но я не знаю, чего я хочу, мама. Зуши вжался в нее, сжал ее всю руками. Яэ поцеловала его в темечко. Тогда Зуши вдруг отстранился и заполошно что-то зашептал, периодически задыхаясь. Эи включила кран, чтобы вымыть кружку, совсем не интересуясь чужим разговором. — Мне жаль, — только и сказала Яэ. — Помни про ужин. Это важно, — перебила Эи. Она перевела взгляд на Яэ. — Нам пора ехать. На том Эи вышла из кухни. Яэ крепче прижала к себе Зуши. — За что ты вообще ее любишь, — с холодом проговорил Зуши. Яэ отвела взгляд, тяжело вздохнула и нежно погладила щеку Зуши. — ..Может, не пойдешь сегодня в школу? Зуши впервые такое слышит. Значит, выглядит он плохо, значит, все вышло из-под контроля. И вместо ощущения довольствия, которое, пожалуй, могло бы возникнуть после высказанного, - он ощущает только пустоту и сожаление. Быть может, он не мягкий, а именно слабый. Действительно. Он мягко отталкивает от себя Яэ, очень стыдясь того, что вообще полез к ней. А осознавая подноготную стыда, стыдно уже стало от самого этого стыда. — Пойду, все в порядке, — он мнется пару мгновений, словно обдумывая какое-нибудь оправдание за произошедшее. Но в голову ничего не приходит, он просто уходит в свою комнату собираться в школу, так и не позавтракав. Школьный день проходит обыкновенно. Выглядит Зуши совсем обыкновенно. Только дыхание тяжелее. Воронка, поглощающая вообще все, что можно было еще поглотить, медленно в нем разрасталась. Казалось, что в нем действительно что-то пустое и алчущее непонятно чего, что хочется выдрать вместе с внутренностями. Это кажется самым простым, но, к сожалению, самым невозможным решением проблемы. Он думает, что только одна вещь может его утешить. Всегда утешала. Фотографирование. Ему нравилось сосредотачиваться на поиске нужного ракурса, отвлекаться во время обработки. А потом ощущать чувство выполненного долга, когда фотографии находят отклики. Зуши забредает в парк, гуляет в нем долго-долго, пытаясь вновь проникнуться своим прежним вайбом одинокого творца, но этот вайб кажется самым искусственным. Самым жалким из всех. Кем нужно быть, чтобы убеждать себя в том, что тебе хорошо, когда у тебя нет никого, кто мог бы пройтись здесь с тобой за руку, когда рядом нет никого, кто посмеялся бы над твоими разметавшимися ветром волосами, когда рядом просто - нет никого? Кем надо быть, чтобы внушать себе любовь к одиночеству, когда оно объективно не приносит счастья, кем надо быть, чтобы заставлять себя любить свое страдание? Кем надо быть, чтобы убеждать себя в преимуществах данного положения? Зуши знал, кем надо быть. Очень хорошо знал. Выйдя из густой рощи, в которой плотно висли на деревьях желтые и коричневые листы, последние, он обнаружил, что на улице пошел снег. Первый. Снег мелкими крапинками холодил его лицо, только тогда он понял, какое оно у него горячее. Он долго-долго просто стоял, слушая тишину, глядел в серое небо степенно и задумчиво. Все-таки стараясь принять идею того, что человек, в общем-то, на самом деле осужден на пожизненное одиночество. Мысль, озвученная не его голосом пронеслась у него в голове, - размышлять об одиночестве - удел лоха. Он негромко, но все же вслух, посмеялся. И к своему неудовольствию заметил в своем легком смехе горечь. Зуши, возвращаясь со школы домой, понимает, что дома пока никого. И это к лучшему. Он просто укладывается на постель и лежит, глядя в пустоту. Несмотря на то, что он не услышал сегодняшним утром ничего нового, точнее, ничего из того, чего бы он уже не понял сам, слова матери не могли покинуть его голову. В конце концов, все здесь напоминало о ней. На столе вибрирует мобильный. Зуши с тяжелым вздохом тянется к нему рукой. Видит имя контакта. И фотографию контакта. И думает, что нет лучшего дня, чтобы он объявился. — Ну привет, — вздыхает Зуши в трубку. Слышно как он фыркает. — Грустишь? Зуши чувствует что-то вроде ментальной изжоги от легкого, пустого тона Аякса. Но легкости в нем нет, Зуши она только мерещится, болезненно бередя все старые обиды и намекая на существование новых. Зуши кажется, что в данной ситуации высшим проявлением уважения к себе будет посыл собеседника туда, откуда ему уже не будет возвращения, а высшим проявлением сознательности и зрелости - откровенный разговор, который, однако, собеседником может мгновенно перевестись в шутку или чепуху, которая гарантированно, уже совсем неизбежно, толкнет Зуши к высшему проявлению уважения к себе. Было еще одно - проявление.. гибкости. Зуши ощущал, что плыть по течению и в моментах миновать мель - это не его, но тут, как будто, не оставалось других вариантов. Ему все-таки, к его стыду, становилось легче, когда он его слышал. Немного. Наверное. — Негодую, — спокойно поправил Зуши. Аякс шумно вздохнул. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Зуши прямо, поднимаясь с постели. Он встает у окна, за которым уже давно сумеречную пустую улицу освещает пара фонарей. Невольно вспоминается, как под этим самым окном кричал Аякс, и Зуши, почувствовав трогательную легкость, крепко и нервно сжимает подоконник, не готовый эту легкость себе прощать. — ..Соскучился. — По мне?.. Или тебе просто скучно стало? — со скучающей и холодной интонацией проговаривает Зуши. — Мне есть что тебе рассказать, — вместо ответа говорит Аякс. Он какое-то время мнется. Слышно, что он курит сигарету. Быть может, заминка связана с тем, что он долго, крепко затягивается. — Я общался с Люком... Или дело не в затяжках. — Мило, — отвечает Зуши прохладно, прикладывая усилия, чтобы ничто в нем не дрогнуло. Прохладно в тон тому, как по всей спине у Зуши пробегает волна внезапной и самой неожиданной паники, от которой хочется дышать глубже. Он прижимается спиной к стене рядом с окном. — Помирились? Зуши слышит неопределенный вздох. У него возникает чувство, будто каждым своим вздохом Аякс ворует воздух у него из легких. — Нет, — грустно усмехается Аякс. Он прочищает горло и весело, почти торжественно говорит, — Не ревнуй! Кажется, хочет сказать что-то еще, но не говорит. Аякс поздновато понимает, что не следует такого говорить Зуши. Зуши своими аккуратными руками сжимает телефон так, что еще чуть-чуть и будет слышен треск стекла. Он, в одно мгновенье уставая, медленно съезжает по стене и присаживается на пол, прижимая колени к груди. Плакать не хочется, кричать не хочется, - ему не хочется ничего. Аякс же чувствует, что начинает нервничать. Он твердит себе, что Зуши найдется с понимающим словом, но какая-то его часть, самая умная и рассудительная, шепчет - никто не обязан тебя понимать. Но Аякс все равно хочет быть честным. Если уж он чем и дорожил в своей нынешней недостигаторской жизни, так это самым спортивным принципом - честностью. — Это не очень смешно, — только и отвечает Зуши, жалко давясь воздухом. — Да я понял, — больше нервно усмехается Аякс. Он понимает вздох Зуши как такую же нервную усмешку. — Прости. Ну я рассказать хотел. Кое-что. Интересно тебе послушать? — Интересно, — пожимает плечами Зуши, складывая голову на колени. И готовясь слушать вместо привычных светлых забавных сказок об их совместной будущей жизни, озвученных Аяксом, что-то другое. Аякс тяжело вздохнул, на выдохе медленно проговорив "с чего бы начать..." — С начала, — говорит Зуши. — Люк сказал, что хотел бы быть мне другом. Просто пришел и предложил. Потому что я.. эм... достойный человек- — Так и сказал?.. — перебил Зуши. — Да. Сказал - ты достойный человек, вот, давай дружить, давай общаться. Как друзья. То, с каким налетом иронии рассказывал это Аякс, с какой веселостью он подчеркивал абсурд предложения своего.. странного бывшего, по крупицам пропускало сквозь разум Зуши какую-то надежду на то, что, быть может, их с Люком история будет не такой уж и разрушительной для истории его и Аякса. Хотя все эти тяжелые вздохи Аякса, его заминки... Зуши нервно теребил подвороты домашних штанов. — Мы общались, — Зуши услышал, что Аякс немного улыбнулся. И как бы сильно Зуши не хотел порадоваться его улыбке, он был не из тех святых и блаженных людей, которые могут поддержать любимого человека в примирении с бывшим и с улыбкой поздравить с этим радостным для всех событием. От этой хриплой улыбки Аякса у него внутри стало еще тяжелее. — В мяч играли... Толкались. Ну, как раньше. Пока он вдруг не начал у меня сигареты отнимать, вообще строить из себя идейного борца за мое благополучие, — Аякс звучал очень недовольно. Он снова затянулся. Выдохнул дым. И протяжно устало ахнул. Зуши теперь свидетельствовал, что с ментальным здоровьем у него пока, видимо, все порядке, до глубокой депрессии не дошло, потому что проклятое либидо пощекотало живот изнутри. Зуши правда его любил. И от черной и глупой мысли подрочить Зуши стало тошно настолько, что он резко втянул воздух сквозь зубы, пытаясь заглушить злобу на себя, на Аякса, на мать, на все. Аякс понял это как возмущение. — Да пиздец. Он потом начал упрекать меня в том, что хочет из жалости меня целовать. Еще смотрел на меня так, будто я сделал что-то не так. — А ты сделал что-то не так? — безрадостно фыркает Зуши, спрашивая. Почему-то ему особенно больно оттого, что в голове то и дело мелькает идея прервать разговор о бывшем и признаться Аяксу, что ему совсем нехорошо. И что то, что слышит в трубке Аякс - это не та сдержанная, строгая ласковость, это большая внутренняя пустота и усталость. Но, быть может, Аякс тоже устал. Может, устали они оба. Аякс нервно смеется и хочет пошутить, что "не успел", но вместо этого все-таки просто продолжает рассказывать, игнорируя вопрос. — Будто я как-то виноват, что ему меня жаль! Сказал, что не может дружить со мной, потому что я веду себя не так. Хотя я не делал ничего, то есть вообще ничего. Он так и сказал, - я тебя поцелую такими темпами, - я что-то ему ответил, он продолжил потом, закончил про поцелуй, - из жалости, — Аякс фыркнул. И скоро повторил, чтобы Зуши точно было понятно, — Из жалости поцелует. Зуши громко рассмеялся, закусывая губу. Аякс в ответ на это лишь снова фыркнул. — Не знаю, чего смеешься, но я рад, что тебя эта история так порадовала. А то ты какой-то невеселый, куколка. — Нет, Аякс, она меня не порадовала. Я слишком напряжен, чтобы реакция была адекватной... Что ты ответил? — весело спрашивает Зуши, чувствуя, что губа под давлением зубов лопнула. Зуши игнорирует это, механически слизывая кровь. — Что? — спросил Аякс серьезно. Теряя всю меланхоличность в голосе и всерьез обеспокоившись. Видимо, осознав, что оттенок разговора был очень и очень им перепутан. И только в этот момент, когда что-то в ситуации становится объективно не так, он задумывается, что, быть может, Зуши не лучший выбор в качества слушателя. Или, по крайней мере, не лучший выбор сейчас, когда Аякс так долго оправлялся от этой истории и молчал, оставив Зуши одного размышлять о том, что происходит. — Ну-у, — все еще по-нервному весело протянул Зуши, — он сказал, что поцелует тебя такими темпами. Что ты ему ответил? Аякс почувствовал как внутри вместо мрачной меланхолии, навеянной воспоминаниями, объявляется тягучая неопознанная волна стыда. Неопознанная она, конечно, только на первый взгляд. Аякс хорошо помнит. Что он ответил. — ..не помню?.. Что-то.. в шутку?..— промямлил Аякс. Вранье он ненавидел. Но что-то ему подсказывало, что он все ближе к какому-то краху. С каждым своим правдивым, но, похоже, не самым уместным, словом. — Что ты ему ответил? — Я не скажу точно. Зуши вымученно низко усмехнулся, даже по-злому. — Ты не хочешь говорить. Нет вероятности, что ты, после того как Люк поднял тему поцелуев, ответил что-то такое, что смог бы забыть. Он уточнил, что сделает это из жалости. Похоже, ты, вербально или невербально, согласился поцеловаться. Поэтому он и уточнил ведь. Не иначе. Потому что у тебя была та же рожа, с какой ты смотрел на него тогда. И ты что-то ему сказал, не важно что, - ты прав, - я ведь уже понял что. И он, увидев твой вид или услышав твои слова, был вынужден уточнить - из жалости. Зуши звучал насмешливо. И да, в нем играло мелочное торжество, возникшее после его небольшого анализа пересказа их свиданий. И если бы не оно, это торжество, внутри продолжала бы свое мерное движение затягивающая пустая воронка. Психика быстро цеплялась хоть за что-то, лишь бы уйти от пустоты. — Да может так и было, не тыкай меня в это унижение! — недовольно и тихо говорит Аякс, всерьез, похоже, задетый. — Ты себя считаешь униженным сейчас?! — с неизменной отчаянной веселостью спросил Зуши. Он глубоко вздохнул. Аякс просто.. слушал, скрипя зубами. Не совсем понимая, к чему все идет, но чувствуя, что ни к чему хорошему. — Головой мне хочется тебе посочувствовать. И я сочувствую. Но что-то глубоко внутри меня просто раскалено до предела этим унижением. Ты - жалуешься мне, своему нынешнему, - хотя я не могу быть уверенным в том, кем тебе прихожусь, - жалуешься на то, что твой бывший не смог с тобой дружить, потому что боялся, что вы поцелуетесь и сойдетесь, ведь ты только и делал, что пожирал его своим плотоядным взглядом. И в этой ситуации, униженным ты ощущаешь себя? — Унижены все..? — торгуется Аякс. — Слушай. Я люблю твою непосредственность, Аякс. Правда. Но сейчас я не чувствую ничего, кроме гнева и опустошения. Когда ты самым простым и невинным образом рассказываешь мне о том, как ходил на свидания с бывшим и чуть заново в него не влюбился... То, как ты это описываешь, - как жертвенник. Но где был ты, когда он это предлагал? Разве ты не мог отказать? Почему ты теперь рассказываешь об этом так, словно тебе пришлось, словно это было неизбежно? Аякс молчит. — Ответственность есть и на тебе. Если ты знал, что он такой.. жалостливый, то зачем соглашался? Аякс и в этот раз молчит. Нервно толкая пепельницу по подоконнику. Он уже не думал о том, насколько готов быть честным. Он думал о том, насколько вообще понимает, с кем и о чем он пытается говорить. Думал о том, что ведет себя по-мудацки. Думал о том, что перед собой, недалеким, импульсивным мудаком, он совсем бессилен. Думал о том, что не знает, что теперь делать. Никаких глубоких размышлений на тему "зачем?.." у него не возникает. — Зачем?.. — Аякс снова просто затягивается в ответ. И молчит. Ответ прост и понятен, но Зуши все еще надеется на что-то другое. Дает очередной шанс. — Какое унижение... Это мелко, это.. гадко. Это унизительно, — болезненно стонет Зуши. — Мне нужен хоть кто-то на моей стороне. Мне просто нужно, чтобы кто-то выбрал меня, был со мной откровенен и был бы верен мне! И тут попадаешься ты, такой честный, откровенный! Зачем ты такой!? Зачем все.. так?! Это жалко - раз за разом утешать тебя, когда ты влюбляешься в него снова и снова. Это жалко! Я предложил тебе, великовозрастному травмированному ребенку, свою любовь. Ты вытер о нее свои гигантские веснушчатые ноги. Вот и иди ими нахуй. Вместе с моей мамашей. С меня хватит. Зуши сбрасывает трубку, поднимается на ноги и сразу же бессильно валится на постель. Какая-то предательская грань сознания смеется, намекая, что поведение Аякса похоже на то поведение, к какому он привык, каким обладал человек, который был обязан научить его любить и быть любимым. Эта же грань сознания понимает, что вопреки словам Зуши - ничего не кончено. И это действительно так - буквально через десять минут Аякс звонит снова. И Зуши берет трубку, но уже просто молчит. И слышит резкий влажный вздох. Зуши аж приподнимается весь резко. Но все еще молчит. — Мне жаль, — тихо и быстро проговаривает Аякс. — Мне жаль, что так вышло. Мне стыдно. Перед ним тоже, но перед тобой особенно. Зуши чувствует, что не может злиться. Он любит быть отвергнутым, единицам он позволил себя отвергать, этим же единицам позволено не только отвергать, но и ранить, ласкать. Позволено все. — Я знаю, ты не хочешь со мной говорить. Очень хочет. — Я знаю, что твоя прекрасная гордость не простит мне таких дурацких ошибок. Она и не должна. Она простит. — Я обещал тебя беречь. Я обещал, что я готов к тебе также, как ты готов ко мне. И мне жаль. Аякс молчит. Зуши тоже снова ложится, до треска ткани сжимает подушку, ощущая как по виску течет горячая слеза. Унизительная, но самая-самая чувственная. — Сколько мужчин подвели тебя, хотя от них ты ничего не ждал. А от меня ждал. А я подвел так же. И мне жаль. Мне правда очень жаль. Аякс громко и нервно вздыхает. Может, он тоже там пускает слезу. К своему стыду, Зуши на это надеется. — Я не знаю, что сказать. Просто хочу, чтобы ты знал, что я не наслаждаюсь тем, как подвел тебя. Тем, как поступаю с тобой каждый раз... Ты меня слушаешь? — робко спрашивает Аякс. — Да, — после заминки тихо отвечает Зуши. — Лучше бы ты, наверное, вообще меня не встречал. — Лучше, — соглашается Зуши. Фотографировать рощу в одиночку, ощущая на лице лишь сквозняк ощущается хуже, если знать, что на лице можно ощутить горячий любовный поцелуй - робкий или глубокий. А не сквозняк. И все же никто из них не жалеет. У Аякса на языке вертятся прощальные слова, в которых он хочет сказать, что он ни о чем не жалеет, но он держит их в себе, не готовый сдаваться так легко. Зуши никогда не был заменой или игрой, несмотря на то, как все случайно и странно завязалось. По крайней мере, Аякс надеется на это. На то, что в нем достаточно честности хотя бы перед собой. У Зуши тоже на языке вертятся прощальные слова. Они с него сойдут, несмотря на то, что будут не самыми искренними. — Я не знаю, что делать. Имею ли я хоть какое-нибудь право после очередного своего косяка пытаться предлагать тебе неземное совместное счастье. — Не имеешь, — тихо отвечает Зуши. — Не имею. — Ты - ненадежный, ветреный, зацикленный на себе ребенок. Честный и импульсивный. Ты не имеешь права предлагать мне неземное счастье, потому что ты мне его, как сильно не будешь стараться, не сможешь обеспечить. Едва ли ты обеспечишь меня бытовым счастьем... Но я не могу на тебя злиться. Нет, правда. Я не настолько, видимо, себя уважаю. Я полагаю, уже поздно пытаться.. не важно. Сойдемся. Все превратится во взаимное нанесение ран. Пока ты не убьешь меня за то, что я в бессильной попытке почувствовать себя хотя бы немного сопротивляющимся происходящему страданию, унижу тебя, указывая на каждую твою ошибку. А потом мои матери посадят тебя на пожизненное. И ты будешь бритый и осунувшийся писать своему Люку безответные письма. Вот и все. Зуши вдруг тихонько и горько рассмеялся. Аякс тоже рассмеялся. Смешного было мало. Но достаточно для тех, кому смешное нужно. — Ты говорил о матери. Что-то случилось? — Да. Что-то случилось. Зуши хочется завизжать в трубку - ты мне нужен, я уже не вывожу. — Как ты себя чувствуешь? — после заминки спрашивает Аякс тихо. С каждым мгновением у него складывается все более детальная картинка того, почему его поведение - самое мудацкое из всех возможных. Осознание приходит медленно. И приходит вместе с горечью. — Мне не очень хорошо, — честно и спокойно признался Зуши. — Разговор с тобой не помогает. — Ты мне нужен, — прошептал Аякс задушенно. Зуши подавил в себе желание прошипеть - покажи это, докажи мне это хоть раз, как это делал я! Они помолчали. Прозвучал чей-то всхлип. И ни один из них не мог точно сказать, чей он. Никто из них не готов был выпустить его наружу. Но кому-то он все-таки принадлежал. — Я знаю, — соврал Зуши. — Ты бы поцеловал его. Это я тоже знаю. Разберись с собой сначала. Зуши сбрасывает, мгновенно заходясь в тихом протяжном стоне, от которого все сводит болезненной судорогой, слезы крепкими тяжелыми каплями тонут в подушке. Хочется кричать. Он жалеет, что не закончил все на первом телефонном звонке. Теперь его внутренние терзания будут еще более смешными, после этой попытки сохранить достоинство и поставить точку там, где ее быть не может. По крайней мере сейчас. Синхронно они страдают в этот вечер под Мака Демарко, сентиментальные и не совсем не понимающие, что делать и как теперь в этом всем быть. У Аякса играет марковское, обманчиво жизнерадостное Let her go, у Зуши закономерное зумерское Chamber of Reflection. Безнадежно.