Фотопечать. Проявка фотопленки/оцифровка видеопленки

Растаял лед, в руках занозы Эй, чудак, ну вытри слезы В снега пришла весна Не верь, а просто знай Я здесь оставил страсть И приобрел печаль Устами до испуга: «Встречай же старого ты друга»

Аякс смахивает со лба испарину тыльной стороной ладони. Жарко, нет ни тенечка, в котором можно было бы укрыться от навязчивого солнечного света, кроме гигантской тени от амбара, ложащейся на разного рода отцовскую механику, в которой Аякс так толком и не разобрался за годы, что он здесь провел. — Главному работяге хозяева пожаловали стакан свежайшего сока, — хохочет Тоня в почтительном глубоком поклоне, в вытянутых к солнцу руках протягивая Аяксу большой стакан яблочного сока, если не сидра. Аякс улыбается ей в ответ, принимая стакан. Она кивает. Белую ленту у нее в хвосте легонько дергает ветер, легкое и безупречно белое платье тоже не остается без внимания стихии - подол с расшитыми красными нитками листиками и желтыми легкими бусинками волнуется на ветру. Тоню всегда наряжали, она никогда не выглядела как девочка с фермы, как провинциальная дурнушка или как ребенок людей без денег и вкуса, нет, Тоня была похожа на девочку, которой вот-вот придется солировать в хоре с репертуарами произведений с мотивами народов восточной Европы. Мама, главный имидж-мейкер Тони, видимо, так выражала тоску по дому, а Тоне либо нравилось ее утешать, либо она искренне любила свою тысячу шифоновых белых платьев, расшитых разными узорами. Сейчас на Тоне легкий полушубок, белая вязаная шапочка с помпоном, толстые шерстяные колготки и грузные белые ботинки с мехом внутри. Она жмурится от обильно врезающихся в лицо снежинок, а в руках у нее горячее молочное какао в термосе. — Ты не устал, Аяш? Аякс не устал, он всегда был выносливый. Тоня знает, но она и не спрашивает, это больше поддержка, чем вопрос. — Мужчина делает то, что ему приходится делать, — Аякс вставляет широкую лопату в снег и опирается на нее, разглядывая Тонины ботинки, — чтобы благородные леди не промочили своих белых ботинок. — Леди в благодарность принесли вам какао... но ботинки не продаются, — прищуривается Тоня строго. Снегоуборочная машина, старая и пересобранная отцом тысячи раз, наконец, издала свой последний рев пару дней назад и сломалась. На улице заметало все больше, пока не стало ясно, что придется расчищать дороги вручную, если семейство не мечтает из-за занесенных дорог остаться на ферме до оттепели. Где-то на другой стороне фермы работал лопатой отец, который, в общем-то, взгляда не оторвет от работы или телевизора, чтобы с кем-то, кроме матери, пообщаться. Аякс не хотел во время работы встретиться с ним где-то на перепутье, чтобы оглушительно молчать, мерно работая лопатами, потому периодически опасливо оглядывался, чтобы вовремя сменить направление своей работы. Теплая вьюга, кружащая и сталкивающая друг с другом мириады снежинок, не позволяла увидеть ничего, кроме пара от своего дыхания. — Отец дома, — проницательно ввернула Тоня. — Он дорожки к животным расчистил и решил снегоуборочник чинить. — Все-то ты знаешь, — Аякс щелкнул Тоню по носу. Та удивленно дернулась. — Что-то я не замечала, чтобы с леди так поступали! — закричала Тоня. — Держи. Аякс принял у нее из рук маленький красный термос, снял перчатки и отпил. Горячее, вязкое и сладкое какао было выпито со спокойным торжеством, мысленный тост звучал так — "за отсутствие встречи с отцом." — Спасибо, Тоня. — Мне жарко, как ты еще не спарился? — Мужчина делает то, что ему приходится делать, - качает головой Аякс и залпом допивает оставшееся какао. — Ладно, мужчина. Мама собирается готовить ужин и спрашивает, есть ли у тебя какие-то особые пожелания? Аяксу почему-то вспоминается, как он нелепо вел себя у Зуши в кухне. Тот тогда тоже про пожелания интересовался. А каким уютным временем была поздняя осень, когда они совсем притерлись, когда Зуши хозяйничал на кухне, когда случайно разбил Аяксу половником губу и мучительно долго его зацеловывал, почти до самого утра... — Нет, — после короткой заминки отвечает Аякс. Тоня кивает, вытаскивает у него из руки свой блестящий красный термос и торопливо идет домой. За ужином отца все еще нет, но он может не возвращаться из гаража до самого утра, такой деловитый был человек. Это был хмурый и во всех прикладных делах умелый морпех, всегда имеющий и знающий свое дело, как пристало настоящему мужчине его времени. Он почти никогда не улыбался, даже почти не разговаривал. Все его слова были либо байками из детства Аякса, умирающими в финале зимней рыбалки подо льдом, либо сухими командами с соответствующими ситуации жестами - "дрова", "сигару", "наточить", "накрывайте". "Ремень." Это был не тиран, но человек парадоксально старой закалки, с сухим обесцвеченным сердцем. Крепкое рукопожатие и плодовитый род, а еще такие поздно начинают выглядеть стариками. Наверное, потому что они ими рождаются. Обычно такие люди - это пережиток общенационально-тяжелого времени, со скромными и правильными, глубоко вросшими ценностями и принципами, с ними бесполезно вести дискуссии о ментальном здоровье, самоидентификации или ориентации, они уже не те, кто за такие разговоры сжигает, но еще не те, кто горячо и искренне о таком спорит. Они те, у кого с такими вещами неразрушимый барьер непознания, непонимания. Аякс часто думал, что если бы его мать и отец застали бы его во время занятия секса с мужчиной, то мать бы легонько пожурила влюбленных, советуя меньше баловаться и больше работать, а отец бы застрелился. Не отстрелил бы ему, Аяксу, хуй, как можно было бы подумать, а застрелился сам, потому что человек, сталкиваясь с непознаваемыми вещами, не укладывающимися в его мировосприятии, склонен к оперативному, мгновенному саморазрушению. Только поэтому о Люке на ферме не более, чем слышали, Аякс беспокоился, что отец, чья душа была потемками для каждого члена семьи, мог бы своим внимательным мужицким глазом рассмотреть витающие в воздухе споры мужской любви за ужином, на котором мать и Тоня были бы без ума от люковской шевелюры, а Тевкр от его широких плеч и историй... Рассмотреть и ночью застрелиться. Такого его отец точно не заслуживал. Слащавое принятие от скупого на слова и чувства старика Аяксу, как он думал, не требовалось никогда, волновать родителей камингаутами не входило в его планы... На столе стоят горячие сладкие и мясные пироги, ароматная картошка из печи и много-много мяса. Мать по-прежнему не может насмотреться на приехавшего так внезапно Аякса - она периодически поправляет ему челку или воротник, крутит в пальцах его серьгу и рассматривает, от переизбытка чувств у нее то и дело намокают глаза, ничего нового. Тевкр под столом мягко пинает его ногу, Аякс легонько толкает его в ответ. Тоня тоже поглядывает на него с тихим счастьем. Отец всегда ощущался ею как какой-то безучастный и строгий призрак, потому внимательному и смешному Аяксу доставалась вся любовь, копившаяся в маленьком сердце, предназначавшаяся второй родительской фигуре. — Вы так мало приезжаете. Такие взрослые... Мы с отцом скучаем! Неужели вы уже настолько взрослые, что всегда занятые?.. Антон с детьми постоянно на охоту все время ездят, им некогда, Анка никогда не берет трубку. Но ты так близко живешь, Аякс, — робко запричитала мама, ласково оглаживая его по голове. Его, успевшего забыть, каким смешным становится материнский акцент, когда она торопится в волнении. — Останься подольше. Мы скучаем. Аяксу становится неловко, он поднимает взгляд на Тоню. Та живо кивает, демонстрируя полное согласие с точкой зрения матери. — Да! — поддакивает Тевкр и по-отцовски бьет кулаком по столу. — Оставайся! — Тевкр! — шипит Тоня, недовольная неосторожным бушеванием брата. Аякс криво улыбается, обнимая нависающую над ним и его тарелкой мать в ответ. — Мама, у меня там дела, но я тоже по вам скучаю! — Что же тебя там так держит? — задумчиво говорит мать с теплой, но печальной улыбкой на лице. — Мам, — простонал Аякс. Мать всплеснула руками. — Да. Да, да. Ах, это трудный и тяжелый разговор. Ну зачем я наседаю на тебя с ним, когда ты только приехал. Ты приехал отдохнуть, вкусно поесть, помочь семье и повидаться с братиком и сестренкой, а тут снова твоя глупая шумная мамаша устраивает допросы с пристрастием... Это же не дело. Что ждет - то ждет, ты у меня мальчик обязательный... Что ждет - то дождется, не иначе! — радостно заключает мать. — Мама, у него там невеста его ждет, — восклицает Тевкр так, будто услышал это только что от кого-то и удивился тому, насколько простой была разгадка. Аякс растерянно посмотрел на Тевкра. Тот довольно увлеченно разламывал вилкой вишневый пирог. Он со значением погрозил пальцем, с задумчивым видом отправил кусочек пирога себе в рот и глубокомысленно изрек, качая головой: — Женщины... Тоня звонко захохотала, мать засмеялась вместе с ней. Аякс усмехнулся. Больше нервно. Он облизал зубы, очищая их от липкого пирога и осторожно спросил, наклоняясь ближе к Тевкру и мягко касаясь его локтя: — Какая невеста? Были случайные "невесты", были неслучайные "невесты". Были те, кто по факту "невестой" не является, но подозрительно на них похож. Не то, чтобы Люк был похож на девушку, но, быть может, если бы Тевкр увидел их со спины, при всей дилюковской шевелюре и контрасте их ростов, можно было подумать, что с Аяксом идет крепкая и медно-рыжая девушка. Про Зуши и говорить нечего - все понятно. И какую же из "невест" имеет в виду Тевкр. Если вообще имеет какую-либо в виду. — Красивая, — пожимает плечами Тевкр. — Аяша, зачем ты его спрашиваешь, он из головы берет, — улыбается мама, отмахиваясь. А Тоня рассматривает растерянного Аякса новым, подозрительным взглядом. — Тевкр, а как выглядит невеста Аякса? — хитро спрашивает Тоня. Мама снова отмахивается, как бы говоря - хватит глупостями заниматься, - но в то же время хихикая. Она бездумно перебирает короткие рюши кухонного фартука. Тевкр задумывается. Аякс понимает, что размышления Тевкра никакой угрозы не несут. Но Тонино упрямство при виде растерянности Аякса... Вот оно может быть тем самым ружьем, которое обязательно выстрелит. — Как мама. Аякс мягко усмехается. Милое и очень детское заключение. На самом деле, когда Люк делал высокий хвост, в нем было что-то неуловимо мамино. Происходящее все больше казалось анекдотом. — Хорошо, — кивнула Тоня. — Похожа она на маму, Аякс? Аякс пустым рыбьим взглядом уставился на Тоню. — Кто? — Невеста твоя. Аякс пытается заглянуть Тоне в душу, чтобы найти там дно ее странных шуток, - шуток ли, - но Тонин хитренький прищур не пропускает его. Что вообще может знать Тоня? — Тоня, ты о чем? Что за шутки? — вмешивается мама, причитая. — Аякс, о чем она спрашивает? О ком? Боже. Теперь его страдание не кончится никогда. — Да, Тоня, о ком ты говоришь? — удивительно спокойно спрашивает Аякс. Не боящийся разоблачения его отношений с фембоем-бафометом, но боящийся начавшейся суеты вокруг его личной жизни. Такие разговоры никогда не заканчивались хорошо и мирно. — Ну, у мужчины, порядочно умеющего чистить снег не может не быть девушки, — с важностью отвечает Тоня, пожимая плечиками. — Вот я и подумала... — Конечно! — с уверенным согласием стукнул кулаком по столу Тевкр. Мама смущенно покачала головой и погладила Аякса по плечу. Для своей матери Аякс, с тех самых пор, как покинул спорт, навечно остался ее маленьким бедным и больным мальчиком с подорванной судьбой. Видимо, она считала, что по Аяксу легко было заметить его "увечье", ко всему прочему Аякс знал, что в своей семье он не был ни умником, ни артистом. То есть достойных поводов для маминой гордости было совсем немного, а вот для маминой жалости... Так и получалось, что она не имела привычки спрашивать Аякса о девушках, поскольку считала, что у него их быть не может, а своими вопросами она только расстроит своего маленького несостоявшегося мужчину. Тоня знала, что говорили ее подружки о нем, потому она его совсем не жалела. О, сколько письменных рапсодий, пахнущих детскими духами и робкими девчачьими мечтами, Тоня ему передавала в свое время. Мама, нуждавшаяся в сильном мужчине рядом, которого упорно была не способна увидеть в Аяксе, но в его отце, судила, видимо по себе, по своим предпочтениям, не осознавая, что верзилы-скромники-дединсайды, каким мог казаться Аякс, но каким, конечно, не являлся, сейчас в моде как никогда прежде. Когда-то Аякс пытался напоминать ей об историях, когда его приходилось забирать из участков за драки и дебоши, но эти истории, подтверждающие наличие у Аякса какого-то маскулинного стержня, не вписывались, мешали ее системе восприятия мира, в которой Аякс был слабеньким и милым сынишкой-неудачником. Она забывала о всех зверствах сына в ту же секунду, в которую он переставал о них рассказывать. При любом другом раскладе такая выборочная память родителя была бы большим подарком для подростка типа Аякса... Сам факт, что его мать даже допустить не могла, что у него кто-то может появиться, словно он слишком сильно в развитии задержался или был в самой своей сути болезнен настолько, что отвратителен, а не просто.. избегает воды, сам этот факт ужасно нервировал Аякса. — Мама, — терпеливо попросил Аякс. Она это, видимо, расценила как "спасибо", мягко сжав его плечи, как бы говоря этим - "все в порядке, я тут за тебя, на твоей стороне, родной." — Ну что вы... Прям так, ну, — снова покачала головой мама, теперь уже осуждающе, со значением посмотрев на Тоню. — Унеси свечи и посуду. Тоня подарила Аяксу взгляд, который дарят только сиблинги сиблингам, - "крепись." И послушно задула свечи, стоявшие на столе для декора, ловко взяла сразу два подсвечника в руку, другой сложила тарелки в одну стопку. Тевкр сполз со стула и с самым мужественным видом взял эту стопку тарелок. Младшие покинули кухню. Мама доверительно присела возле Аякса. — Ты не сильно расстроился? — спросила она, взяв его руку в свою, узкую и жилистую. Аякса вдруг на секунду поразило это страшное осознание выросшего ребенка о течении времени, но суть разговора не позволила удариться ему в размышления, которые в общем-то никогда особо и не пленяли его ум. — Из-за чего бы я должен был расстроиться? — более резко, чем следовало бы, спросил Аякс. Вероятно, его резкость только утверждала ее мысли. Аякс понимал и это, напряжение в нем неумолимо росло. — Мама, у меня все отлично, — бесцветно сказал Аякс. — Конечно. Конечно отлично, — закивала она бодро и крепче сжала его руку. — Ты у меня такой сильный, такой симпатичный. Отличный. Может быть, я познакомлю тебя с кем-нибудь. Я тебе кое-кого найду, правда-правда. Вдвоем будете такие отличные... — Мама, — мягко проговорил Аякс, перебивая словесный поток матери. — Мне кажется, ты не понимаешь. Мне.. не нужны самые страшные дочки твоих подруг или соседок, я своими силами справляюсь и их красивым дочкам нравлюсь. С невестами у меня все отлично. Мама нахмурилась, словно.. не могла понять. — У меня на лице не написано, что я эпилептик. Да даже если бы я дергался все время - это тоже не стало бы проблемой. Проблем вообще нет. Никаких. Женщина оглядела его недоверчиво. Большие пальцы сложенных в замок рук в характерном для матери, нервном жесте крутились вокруг друг друга. Аякс посмотрел на них внимательно. Стоило ли начинать этот разговор, если он заставит мать беспокоиться за него в любом случае, что бы он не сказал. Да и что ему говорить? Рассказать консервативной матери, не сующей нос в чужие дела и не желающей знать лишнего ни о ком, о своей бисексуальности? Зачем. Рассказать о Зуши, как о девушке, объяснить ситуацию и попросить совет? Зачем. Рассказать о других проблемах? Зачем. — Никаких проблем? — спрашивает мама вкрадчиво. Аякс мягко улыбнулся, беря материнскую руку в свою и прекращая нервный танец ее пальцев, отчетливо намекающий на тихое снаружи, но бурное внутри беспокойство. — Конечно. Никаких. — Ты хочешь сказать, Тоня... Она не шутила тут? Аякс начал было думать, мог ли он как-то избежать того, чтобы разговор ушел в это русло конкретики, но это было бессмысленно. — Она увидела, что я забеспокоился. Вот и сделала вывод. — Хорошо, спасибо, что объяснил, — мягко улыбнулась женщина, шутя, — а теперь ответь мне, Аякс... Все-таки... У тебя есть девочка? Если есть - это очень хорошо, а если нет - ничего страшного, ты же понимаешь? Аякс как-то нервно повел плечами, почти ими пожал. — Да, наверное. Все не очень серьезно. Наверное. — Хорошо, — кивнула мама. Без всякой выраженной эмоции, только с дежурной мягкой улыбкой. Аякс посмотрел на нее пару мгновений, посмотрел с упором. Мать тихо увела взгляд, кивая и начиная суетиться за столом, делая вид, что он сейчас нуждается в ее внимании. — Ты не веришь мне. Что у меня кто-то есть. — Что-о? — хмурится мать. — Верю, верю. — Почему не просишь познакомить? — с нажимом спрашивает Аякс. — Ну... Ты говоришь - не очень серьезно. Зачем тогда смущать девушку... У вас так модно, вам так сейчас нравится, и я не лезу. Главное, чтобы тебе было удобно... Она бездумно поправляет скатерть, перекладывает плетеные ее же руками салфетки с места на место. — Ты не веришь мне, серьезно? — Аяксу становится смешно, не по-горькому, а искренне, он знал, что у его мамы, как это бывало у мам хулиганов, какое-то особое восприятие его, но каждый раз поражался как в первый. Женщина мнется. — Ты такой нервный, Аякс, — тихо и ласково говорит она. — Устал, похоже. У тебя так ввалились глазки, может, подремлешь немного? — У меня есть девчонка, все в порядке. Я никогда не бываю один, всегда кто-то есть. — Аякса вдруг почти простреливает тоской от осознания, что с чистой совестью он не может сказать, что сейчас у него кто-то есть. Вернее, кто-то есть, но вот насколько этот кто-то хочет быть у Аякса - это вопрос открытый, а дискуссия завершилась на том этапе, когда логически обоснованной ветки ее развития стало никому не видно. Спесь насмешки над материнскими иллюзиями сбивается мгновенно и необратимо. Может быть, это он живет в какой-то иллюзии, где чужие разбитые в юности лица каким-то чудесным образом сделали из него нежалкого человека? На отношения с неполноценными людьми соглашаются не все, потому что это бывает тяжело. Люку определенно было с ним тяжело. Зуши тоже с ним тяжело. Может, он и есть неполноценный человек, может, ему нужно смеяться не над иллюзиями матери, а над своими, в которых у него нет никаких проблем с построением отношений? — Хотя сейчас не уверен. — А что случилось? — встревает Тоня, звучно откусывая красное сочное яблоко прямо у Аякса под ухом. — Да ничего такого. — Я все слышала, у тебя с девчонкой что-то, колись давай, — Тоня пихнула его под бок. — Пообщайтесь, — мягко разрешает мать, уходя в кухню перемывать за Тоней посуду. Видимо, она посчитала себя лишней в этом разговоре. — Давай рассказывай. Про невесту, похожую на маму. Аякс закатывает глаза. — Непохожую... — Ну! — Обидел я ее сильно! Что "ну"?! И не заметил, потому что так вышло, что и меня.. обидели. Но то, как обидел я - намного серьезнее, чем то, как обидели меня, потому что я мог не допускать того, чтобы меня обидели, но допустил, а он..а не ожидала, что я вообще могу ее обидеть. Вот и все. Тоня хмуро жевала яблоко. Складки кожи на лбу у нее страшно походили на отцовские, стоило ей нахмурить брови всерьез. — Обидел-обидел-обидел, — раздраженно передразнила Тоня, всплескивая руками. — Я ничего не поняла! — Ну а как я тебе расскажу иначе! — растерянно оправдывался Аякс. Аякс очень не хотел общаться о чем-то таком с Тоней, пока предметом разговора были конкретно эти сложные отношения. Он прекрасно знает, что язык у него впереди мысли, а потому, если этот разговор начнется серьезно, то Тоне очень скоро станет понятно, что речь не идет о невестах. Она о женихах. Дарить Тоне непрошенные секреты он не хотел, к тому же Тоня была болтливой. — Я требую по-олного погружения. — Ты посмеешься надо мной. Тоня кивнула, проглатывая разжеванный кусок яблока. — И что? Посмеюсь и дам совет, как главный эксперт в сердечных делах. Аякс подумал, что Тоня могла бы и в самом деле выступить экспертом, как бы не было Аяксу неловко от этого факта, но... Тоне было шестнадцать и фактически она была ближе к Зуши по возрасту, чем он. И она.. женщина. Аякс верил в то, что девочки взрослеют намного быстрее мальчиков, потому что понимал, что он сам не повзрослел до сих пор. Таким странным мысленным коридором Аякс приблизился к решению попробовать поговорить о случившемся с Тоней. — Только не торопи меня. И не хитри, — взял с нее обещание Аякс. Тоня важно кивнула. — Я встретил одну девчонку. Пусть будет, — Аякс недолго думая нашел подходящее имя, — Найвс Чао. Но тогда я все еще вроде как отходил от другой девчонки. — Рамоны, — подсказала Тоня насмешливо. Аякс смутился, но виду не подал, только кивнул. — Рамоны. Она мне мозги тогда и вправила на самом деле. Молодец, я не жалуюсь. Она была очень особенной, неповторимой, доброй и все такое прочее, — затараторил Аякс. — Но она ушла от меня. И уже давно жила своей жизнью, хотя иногда возникала в моей, чтобы чем-то помочь, на ноги меня, приунывшего, поставить. В очередной раз... И вот я случайным образом знакомлюсь с.. Найвс. Как-то неожиданно все завертелось. Дома снова пахнет едой, снова.. любовь и прочее, — мялся Аякс. — И все такое... Но вернулась Рамона, — Аякс помолчал. — И сказала, что хочет дружить. Тоня беззвучно прошептала "нет..." Аякс пожал плечами. Тоня неверяще прошептала - "Аякс, нет!" Аякс помолчал. Почесал нос. И усмехнулся. У Тони на лице отобразилось столько негодования, что можно было понять, что вайб истории она улавливала верно. —И мы гуляли. И дружили. И все было в порядке... — Как к этому относилась э-э.. Найвс? — осторожно и с каким-то подозрением спросила Тоня. — Ну... Никак. Не знала, — отвечает Аякс и сконфуженно поджимает губы. — Так, — хмурится Тоня, отчего снова ее лоб повторяет отцовский, Аякс не может этого не отметить. Рассказывать женщине о том, что его подвела женщина все еще как-то неловко, словно ему требуется многое, что-то очень серьезное, чтобы предъявить какие-то претензии к женщине, если он общается о ней с одной из них и не хочет оказаться в мудаках. Успокаивал тот факт, что Тоня была его сестрой. Иначе говоря, женский лагерь женским лагерем, но семья - это.. святое. — дальше что? — Дальше... Дальше Рамона признается, что снова играет в спасателя. И больше так продолжаться не может, — Аякс сглатывает. Тоня насупилась, сосредоточенно слушает. Аякс молчит какое-то время, затем вальяжно разваливается на стуле и с задором продолжает рассказывать, активно жестикулируя как заправский клоун. — И я впадаю в недетский тильт, Тоня! И молчу, пока у Найвс происходит что-то свое. Не очень хорошее. А она пишет мне и спрашивает, что случилось, почему не пишу, почему не отвечаю. А я не могу ей ответить толком. Потому что.. не знаю, почему. И спустя дни молчания я понимаю, что я совсем один. Думаю, она тоже там одна... Я звоню и не спрашивая ее ни о чем, просто рассказываю ей, что вот такое-то произошло, там-то я был и то-то делал... С тем-то.. человеком. — Про Рамону. Тоня неверяще качает головой. — Ну да. — Аякс... — как-то расстроенно, даже разочарованно говорит Тоня. Аякс всегда был для нее примером этичного покорителя сердец, было ясно, что ей максимально не нравится история. Аякс и сам только теперь понимает, насколько жестоко было с его стороны делать то, что он делал без всякого зла, с пустой головой. Понимание было достигнуто еще при беседе с Зуши, но глубокое осознание приходило сейчас, на глазах у Тони. И, кажется, это не было то, что Аякс хотел бы рассказывать своей Тоне о себе. Некрасивая история, в которой он выступил не просто плохишом, а мерзавцем. — Я знаю, насколько это было тупо. Но тогда мне казалось, что лучше всего быть честным. На самом деле я слишком поздно понял, что это не то, что надо было говорить. Думал, честно все расскажу как было, умолчу о том, что там я ощущал местами, чтоб без лишнего обошлось, потому что я сам ни в чем толком не уверен... Но надо было быть не честным, а внимательным, потому что Найвс сама очень внимательная. Она выцепила из моего рассказа несколько элементов и убедила себя в том, что я влюблен в Рамону. — Ты ее обвинять пытаешься? — скривилась Тоня. Аяксу стало не по себе от того, насколько сестру напрягала эта история. — Нет, нет. Конечно нет. Это было не трудно, подумать, что я еще слишком привязан был к.. к Рамоне. Влюблен. Я знаю, что я виноват, Тоня... Они молчат пару мгновений. За стеной слышно, как мама и Тевкр смотрят телевизор и обсуждают происходящее на экране. — А ты влюблен в нее? В Рамону, — прищурившись, но сочувственно заломив отцовские брови спрашивает Тоня. — Если честно... Я бы не хотел. Чтобы я был влюблен в Рамону. И я не знаю, насколько объективно будет, если я скажу, что я Рамону даже в какой-то степени ненавижу. А Найвс люблю. И это точно. — И чем кончился ваш разговор? Плакала она? — казалось, Тоня не может стать грустнее. Планировалось, что она посмеется. — Не знаю. Скорее всего. Хотя нет. Нет. Она у меня слишком гордая, ей было бы стыдно по мне плакать, наверное. По такому как я. Очередняре. Тоня сокрушенно покачала головой, потупив взгляд. — Но я потом еще раз позвонил, - вспомнил Аякс. Тоня перевела на него внимательный взгляд. — И она взяла трубку? — Да. — А ты уверен, что любишь эту Найвс? Аякс подумал немного. Кивнул. — Да. Если бы я мог отдать большой палец ноги за то, чтобы она волшебным образом просто оказалась наверху, - Аякс говорил о своей комнате. - я бы отдал его без раздумий. Тоня отчего-то загорелась вся, как рождественская елка. Аяксу было нужно не очень много, чтобы подхватить и разделить это настроение. — Позвони ей. Сейчас! Он уже прикинул, где был его телефон, хотя еще не воспринимая всерьез предложение Тони, как вдруг замялся. — Что, тут прям? Здесь? Тоня закатила глаза. — Да где хочешь. Главное позвони! Вот просто так, внезапно. Если она не послала тебя после первого разговора, вероятно, она может не просто не возражать, а ожидать твоего звонка! Аякс подумал, что в словах Тони есть истина, логику он прослеживал. И снова он оживился. И вспомнил, что Зуши все-таки послал его. — Она послала меня, Тоня, — растерянно проговорил Аякс и посмотрел на Тоню взглядом "что мне делать теперь, в итоге?" — Сказала, чтобы я с собой разобрался сначала. Тоня шмыгнула носом. Подумала. — Ну вот ты говоришь, не хочу любить Рамону, люблю Найвс. Вот и разобрался! Иди звони. — Поздно уже... Тонино лицо окатило раздражением, она толкнула Аякса в плечо. — Она где-то там сидит! Одна! Грустит! Смотрит в окно, плачет, ждет, когда же Аяша позвонит ей, утешит, скажет ей, как она важна для него и дорога! — Ты думаешь? — Если она предложила тебе разобраться с собой, это означает, что она все еще к тебе готова, ждет тебя, уверенного в своих чувствах. Мне кажется, что если ты позвонишь и не услышишь от автоответчика, что ты у нее заблокирован, то она на все сто процентов ждет твоего звонка. Аякс почувствовал как легче ему становится на душе от одной лишь мысли, что с Зуши еще не все потеряно. — И что мне ей сказать? Что мне Рамона- — Не надо про Рамону говорить вообще! — Тоня аж подпрыгнула на месте от негодования и возмущения. — Спроси у нее ПРО НЕЕ. Как тебе такая мысль? Аяша, ты дурак точно... Они поулыбались. Аякс все думал, что же он хочет сказать. Тоня вдруг спросила: — Что, правда на маму не похожа?

* * *

Зуши очень хорошо помнил как впервые ему понравился человек. И даже если бы он хотел забыть эту смущающую, но вместе с тем трагическую, историю, он бы не смог. До этого удивительного знакомства он вообще не интересовался миром романтики и любви, это не цепляло его ни в книгах, ни в фильмах. Ни, тем более, в жизни. И первое представление о каких-то вдумчивых чувствах ему подарил один очень особенный человек, прибывший в его жизнь позже, чем Яэ, возложившая небольшой фундамент механизма построения доверительных отношений. Сначала это были взгляды. Долгие. На которые особенный человек реагировал неожиданным и сбивающим с толку, но неизменно улыбчивым "что-то беспокоит?" Ведь Зуши даже не замечал, как часами пялился на него с самым невозмутимым лицом. Он просто смотрел. Увлеченно наблюдал. Это был простой интерес, впервые кто-то смог впечатлить его настолько сильно. Позже этот человек сам проявил интерес, такой же простой, какой был у Зуши. Но интерес этого человека медленно перерос в активное участие в судьбе юноши. Этот человек читал его первые сочинения, выражал свое мнение - трогательно осторожно давал свою честную оценку... Несмотря на всю его искреннюю поддержку Зуши как автора, делал он это не только потому что хотел. Но и потому что.. был должен. Он был почти в три раза старше Зуши, и по канонам всех слащавых и в будущем стыдных историй был его учителем. Он преподавал языки и литературу. Спустя время Зуши так и не смог себе ответить, что возникло первее - эта трогательная и ни к чему не ведущая влюбленность или любовь к гуманитарным наукам и искусству. Было ясно только то, что одно определенно проистекало из другого. Зуши тогда было тринадцать, дело шло к четырнадцати. Тот возраст, когда, если в семье не все в порядке, ребенок не планирует доживать до двадцати и не особенно по этому поводу расстраивается, категорично убеждая себя в том, что жизнь в принципе того не стоит, чтобы заморачиваться с ее продлением. Весь этот расцвет приходится на пубертатный период детей замкнутых и вдумчивых, созерцательных и созидательных, каким Зуши определенно являлся. Одноклассники в такое время с разной степенью справедливости считаются придурками, учителя - некомпетентными тиранами, а семья непонимающей и удушающей, в случае с Зуши - семья не считается чем-то вообще, разве что Яэ... Но своей симпатии к Яэ Зуши в то время очень и очень стыдился, стараясь как можно более усердно заземлиться. И вот в это самое время в школе появляется этот Нива. Кацураги Нива... Остроумный, неравнодушный к своему предмету и невероятно, до защемления правого и левого желудочков сердца ласковый. Добрый. Светлый. Участливый. И, ах, обманчиво молодой на вид. Конечно, они похитили сердца друг друга мгновенно, правда очень по-разному. Кацураги был без ума от способного, творческого и довольно необычного ученика, пишущего действительно интересные сочинения, в скучающем и разочарованном ребенке с громкой фамилией и очевидным перед ней долгом он легко видел себя. Зуши был влюблен.. во все. Закрытый, наблюдательный и молчаливый - он видел каждую деталь, и если не влюблялся в нее сразу, то точно со временем убеждал себя в любви к ней. Походка, предпочтения в меню школьной столовой, то, по чему было сразу понятно, что к кабинету приближается Нива - звонкое неприличное насвистывание. Стильная стрижка с крашеной прядью придавали Кацураги изюминку, нужную для любви нежного и юного сердца, - намекали на бунтарский дух, что в учителе было видеть очень неожиданно и приятно. Но всего этого было Зуши мало. Главным было его внимание, его голос и то, как легко и ласково он хлопал Зуши по плечу, отмечая лучшие моменты сочинений. Для Зуши это было ритуалом - он пишет блестящее сочинение, Нива хвалит его, а в конце похвалы - неизменное похлопывание. В настоящее время Зуши мог бы быть благодарен ему за любезно подаренную идею о воле к жизни - вдумчивый оптимизм, каждодневная борьба за собственное счастье и гордое и не знающее стыда и бессмысленных жертв "я." Отказ от внутренних зажимов, от навязываемых разрушительных для счастья и ущемляющих самовыражение идей. Но главным образом - отказ отдаваться внутренней тьме. Только Нива мог каким-то неуместно соблазнительным и вкрадчивым тоном сообщить, что весь мир пропагандирует саморазрушение, а затем мягко и тепло улыбнуться, подождать пока звонок закончится и вдумчиво и искренне продолжить - "наша задача, как думающих людей, не поддаваться деструктивным настроениям." Многие ученики любили его за то, что он общался на равных, выкал малышам и говорил так, как размышлял, - не упрощая. Не в его стиле было говорить топорно - "детки, убивать себя - не выход, будьте проще и мир к вам потянется." Но... красноречие - это высшая форма неискренности, как потом поймет Зуши. Может, если бы Нива выражался более житейски, то он и сам бы мог поверить в то, о чем говорит, а не тупо продвигать то, что просит его государственная школа страны, в которой рейтинг самоубийств среди школьников зашкаливал. Нива был так убедителен, так трогателен и заразителен, когда говорил о любви к жизни, что складывалось впечатление, будто ему действительно не все равно. Было бы мелочно со стороны учеников обижаться на то, что Нива однажды без прощания покинул школу, но Зуши действительно был мелочен. Ученики поминали его добрым словом, но Зуши долго-долго был зол. Для его товарищей Нива был интересным и забавным дядькой, которого было приятно послушать, на уроках которого можно было отдохнуть перед математикой. Для Зуши все, как всегда, было сложнее. Провожая учительскую спину взглядом, он, свесив с подоконника ногу, ничего не мог поделать с тем, что ощущал это предательством. Говорили, что руководство надавило на него, выживало его всеми силами. Говорили, у него умер сын. Много чего говорили... Почему Нива так отчетливо вдруг предстает в голове у Зуши сейчас, спустя столько лет и километров?.. Потому что некто, пришедший на ужин вместе с деловыми партнершами мам, поразительно на него похож. Неуловимо. Чем-то. Зумерски выкрашенные волосы - это не то, что навевает колючие воспоминания, но то, что делает реальность более терпкой, чем она есть. Он тих. Он мил. Но не застенчив. Он подает своей матери, которая больше на него похожа, чем другая, руку, когда та стягивает удивительно длинные каблуки. Длинные настолько, что держать ее приходится и ее крепкой коренастой жене. За ужином происходящее невольно напоминает Зуши сватовство - две пары родителей-азиатов улыбчиво и культурно говорят о погоде в доме и интерьерах перед тем, как приступить к настоящему, деловому обсуждению, пока их дети неловко ковыряют в тарелке еду. Зуши правильно понимает, что план ужина такой - совместный прием пищи, а затем Зуши.. идет "показывать юному гостю свою комнату", ведь он "творческий мальчик" и у него "есть на что там посмотреть." Коренастая мама весь ужин пихает сына под локоть, предлагая ему добавки, тот учтиво улыбается и отказывается, даря красноречивый взгляд другой своей матери. Эи оживленно беседует. На самом деле если с ней поговорить не более часа, то даже не понять, что с ней что-то не так, она просто кажется сосредоточенным и серьезным человеком. Но гости никогда не узнают, насколько она и в самом деле сосредоточенный и серьезный человек. Зуши раздражается каждой любезности, которую ей оказывают гостьи. Находиться за столом ужасно выматывающе, Зуши легче представить, что его нет, ощутить единение с бесконечно вечным, нежели поверить в то, что он действительно решил не расстраивать Яэ, посетил ужин и строго придерживается ее незамысловатого плана. Воронка внутри него стягивает все происходящее в тихий белый шум и даже легкое раздражение, возникающее временами, отступает, в голове оглушительно тихо. Весь ужин Зуши ощущает на себе взгляд, но он истратил весь эмоциональный ресурс на то, чтобы качественно поприветствовать гостей, играть в неловкости с кем-то, кто одним своим видом перегрузил его и так многострадальную голову, - самое последнее, что он стал бы делать. Однако Нин Гуан без лишней скромности говорит, что пора бы заканчивать трапезу, Яэ понятливо просит Зуши показать Казухе, так и звали этого двойника Нивы, свою комнату. Зуши просто неспешно поднялся к себе в комнату, надеясь, что Казуха следует за ним. Так и оказалось. Зуши погрузился в компьютерное кресло и развел руками, мол, осматривайся, добро пожаловать, всё тут очень тебе радо. Казуха без всякой застенчивости внимательно осматривался, прошелся по комнате, с самым пристальным вниманием оглядел книжные полки. Увидев распечатанные мемы, наклеенные на зеркало, он тихо фыркнул. Зуши посмотрел на него в свете лампочек зеркала и невольно задумался о том, что, должно быть, невероятно тяжело выкрашивать толстый темный волос в такой блонд. При взгляде на Нин Гуан у него тоже возникла эта мысль. Почему-то ему показалось забавным, что они могут подкрашивать друг другу корни. Это было бы даже мило. Зуши почувствовал укол стыда за то, что заставляет этого непонятного юношу слоняться тут молча и без дела. В конце концов, он тоже тут заперт с незнакомцем. Еще и в чужом доме. Зуши включил какой-то плейлист с ненавязчивой тихой музыкой, чтобы тишина не была такой напряженной для Казухи. Для него самого пути расслабиться не было. Заснуть разве что. Но голосом первым нарушил тишину именно Казуха. — Я на тебя подписан, — мягко поделился он и присел на край его постели, оказываясь напротив Зуши. Руки его, отчасти забинтованные, находятся немного сзади, он опирается на них. — Последние две публикации я бы на альбом какой-нибудь инди-рок-группы поставил. Мне нравится. Зуши теперь мог хорошо рассмотреть его лицо. Красивое, правильное. Видно было, что он мало спит. Ведет он себя расслабленно, понятно было, что для него происходящее не было тяжелым испытанием. Отчасти оно таковым было для Зуши. Тяжесть в теле не отступала, все еще хотелось убежать куда-то и прокричаться. Чтобы избежать недопониманий, Зуши решает откровенно сказать, что сейчас не то время, чтобы набиваться к нему в друзья. — Послушай... Если твои мамы рекомендовали тебе попытаться мне понравиться... Казуха мягко и тихо усмехнулся. Зуши смерил его серьезным взглядом, который возымел неожиданный эффект - гость совсем повеселел, но показал это лишь глазами, в целом же его лицо выражало мировое спокойствие. Возможно, оно казалось Зуши таковым на контрасте с собственной мимикой, нервноватой из-за недавнего душевного надрыва. — Смеешься?.. — холодно спросил он. Просто не зная как реагировать на это. — Как видишь, — пожимает плечами Казуха. Зуши снова прикипает взглядом к этой красной пряди. Казуха какое-то время молча терпит прозрачный, пустой, почти рыбий взгляд Зуши, но затем говорит, тихо и ласково, даже чересчур осторожно, — Я вижу, тебе некомфортно. Мы можем просто помолчать, в телефонах посидеть, а потом сказать, что подружились. Нас не сватают в конце концов... Казуха кротко улыбнулся. У него был глубокий, пронзающий печальный взгляд, какой бывал только у начинающих звезд из восточноевропейского гей-порно. И такой же, как у них, слабый и мягкий, мелодичный голос. Вкупе с его миролюбивым настроем смотрелось.. интересно. Сознание пыталось подбрасывать Зуши какие-то остроумные мысли, но они не поднимали ему настроение. Несмотря на удивительно сознательное и заманчивое предложение, Зуши все еще буравил его тяжелым взглядом. Упорно вспоминался Нива. Может, они родственники. Он не может быть сыном Нивы, потому что сын Нивы был старше Зуши. Возможно, Казуха как раз старше, но не настолько, чтобы быть Ниве сыном. Но к чему-то же эта красная прядь на нем висит, заставляя что-то внутри Зуши тускло, но болезненно на секунду сжаться. — Так, а подводные камни будут? — Да, один будет. Вижу у тебя "Песнь Ахилла" на книжной полке, — Казуха указал полку с той самой книгой. — Я очень люблю эту книгу. Было ли это намеком на что-то, учитывая содержание книги, Зуши не понимал. Ситуация могла бы сложиться интересная, когда он, обессиленный, разбитый и одинокий, встречает своего симпатичного подписчика, прямо заявляющего, - зачем-то...- что он любитель почитать гомоэротическую литературу на досуге. — Мне тоже нравится, — прохладно ответил он. — Почему? Зуши молчит, размышляя, следует ли вообще заводить этот бессмысленный смолл-ток, если они уже договорились молчать и не трепать друг другу нервы неловкими попытками сблизиться. — Думаю, я, привязавшись к античности, очень полюбил ее пафос. И эта эффектная.. дружба Патрокла и Ахилла. Вечная и трогательная история. — Да, так дружить уметь надо... Они поулыбались - Казуха сдержанно, а Зуши дежурно. — Знаю, что у писательницы есть еще "Цирцея", я пока не читал, — говорит Зуши, из милосердия разбавляя тишину. — А я вот успел прочесть, — важно говорит Казуха. — Там не про дружбу, но тоже очень трогательные вещи. О родительских разрушенных надеждах, о том, как ребенок становится големом этих надежд. Слог все такой же чувственный. — На средневековье миф надели? — удивленно спросил Зуши. — Почему? Потому что "голем"? Про голема - это я от себя, просто ради красноречия. Миф остался в привычном антураже. — Значит, рекомендуешь? — Да. Все, больше никаких подводных камней, честно, — говорит Казуха и удобнее усаживается на кровати Зуши, готовясь достать телефон. Он, видимо, раскусывает тон беседы, понимает, что Зуши общается с ним все-таки потому что нужно, а не потому что хочется. — Было бы справедливо, если бы я тоже добавил один подводный камень, — говорит вдруг Зуши. Казуха поднимает на него свой вопросительный взгляд. Зуши опускает глаза на бинты на его руках и не успевает даже подобрать слов, как слышит: — Метал ножи. Попал в себя. Шутка... Экзема. Ничего.. фатального, — спокойно поясняет он. Видимо, он привык это пояснять, как привык и ко взглядам. — Не мешает играть? — Мешает. И болит, — пожимает плечами Казуха, выражая всю степень смирения перед своим несчастьем. — Я не ожидал, что ты станешь таким разговорчивым. Зуши промолчал. — У нас в любом случае остается опция с телефонами, но если ты захочешь поговорить, я пока никуда не денусь. — Напиши мне. — Это второй подводный камень с твоей стороны, — предупреждает Казуха. — Да. Но мы в моем доме. — невозмутимо отвечает Зуши. — Я нажму на кнопку и перекрою все выходы. Казуха смеется. Снова. В комнате от него становится теплее. Наверное, это странное темно-бордовое вытянутое пятно в его комнате было сейчас предпочтительнее, нежели гнетущая пожирающая весь звук и весь свет тишина. — Справедливо... Ты хочешь мой профиль оценить? — шутя спрашивает Казуха и все-таки достает из кармана джинс телефон. — Не стоит... Я знаю, что подписка взаимная. Сейчас. На ужине Бей Доу во время закономерного негласного сравнения детей вскользь упоминала, что Казуха занимается музыкой. Зуши не может припомнить, чтобы был подписан на какого-то стерильного, с забинтованными пальцами парня, еще больше напоминающего альтбоя, чем он сам, а это надо было постараться. Казуха выглядел как архетипичный представитель эстетики героинового шика и одновременно с этим в нем можно было угадать того, кто визжит своим мягким слабым голосом припевы в какой-нибудь нью-эмокор группе, члены которой, все, до последнего, - пытаются походить на Дэвида Боуи или Мика Джаггера. Тощая и вытянутая фигура Казухи позволяла ему подражать старым звездам, неаккуратный, но вписывающийся в его имидж, вулфкат ему помогал, - заключил Зуши. Ему мгновенно прилетает сообщение с эмоджи листочка. С того интригующего профиля, вся эстетика которого кричит о нездоровье и глубоком экзистенциализме, тяжелой зависимости от многих вещей. Зуши периодически заглядывал, потому что автор профиля писал и хокку, и классические стихи о разном, иногда с пафосными аллюзиями на его любимые античные сюжеты, в том числе гомоэротические, но не без грязи, приколов и чернухи. Сбалансированное андерграудное сознательное творчество на разные темы с выдержанным стилем. Долго в такое смотреть нельзя, иначе оно начинает смотреть в тебя. Но иногда тебе катастрофически необходимо, чтобы кто-то в тебя посмотрел. Зуши не верит, думая, что перепутал, но выясняет, что ошибки быть не может. — Это ты..? Не то, чтобы Зуши был ярым его фанатом. Но он определенно испытывал уважение к его своеобразному стилю. — Да, трэш, кошмар и ужас. Давай не будем. Неловко, — отмахнулся Казуха. Явно немного стушевавшийся, но все еще расслабленный. — Все не так кошмарно, я просто сгущаю краски. — Не оправдывайся. Они помолчали. Казуха неспешно барабанил пальцами по коленям. Зуши невольно начал всматриваться в его лицо, пытаясь понять, написанное Казухой имеет какое-то непосредственное отношение к нему или это просто красочные образы. Которые, в свое время, поддержали одну его задумку, которую он так и не реализовал. Он буквально может почувствовать как силы коммуницировать возвращаются к нему. — Я не могу не предложить, Казуха, это невозможное развитие событий, чтобы я не предложил, — вкрадчиво говорит Зуши. — Неужели моя головокружительная популярность растопила твое сердце? — Казуха шутил, у него была максимум пятая часть подписчиков Зуши. — Ну такие встречи случайными не бывают. Выкладывай уже без прелюдий... — Давай что-нибудь снимем. Что-то мрачное и удушливое, телесное такое. Можно даже короткий метр. — Например? Предлагаешь спуститься, попросить у госпожи Райден ливера, красиво его выложить и написать что-то о школьном буллинге? — мягко спросил Казуха с весельем в глазах. Зуши никогда бы не подумал, что кто-то вроде такого клубничного мальчика пишет о морфиновых иглоукалываниях и разной степени душевности мерзостях. Должно быть, Зуши являлся таким же сюрпризом, раз читал о таком. — Слишком конкретное описание для случайного шуточного варианта. Очень концептуально и очень остроумно. Если тебе хочется, начнем с этого, — пожимает плечами Зуши. — Я думал о том, чтобы нагло выкрасть у тебя пару строк без спроса, но с указанием авторства. Я хотел распечатать снимки с полароида, но сделать белый борт более широким и на нем с чувством выцарапать что-нибудь из твоих строк. Что бы что-то чувственное и немного кошмарное вышло. И получилось бы зацикленное замыленное фото. — Чувственное и немного кошмарное, — улыбнулся Казуха. — Ну давай подумаем. Словно они с Казухой призвали это чувственное и немного кошмарное, оно скоро приходит им на зов. На экране телефона Зуши всплывает окно входящего вызова.