Диагноз: агапэ

— Антон Андреевич, я тут! Кошмар-кошмар, пока вас дождешься, рак на горе свистнет: вы оба такие нерасторопные! А Арсений разве не с вами? — Кать, давай на «ты», мы же не на работе. Он переодевается, скоро выйдет. Ты давно приехала? — Я и не уезжала. Доставила его сюда, посмотрела спектакль и вот, собст-но, вас жду. — Нас? Откуда ты знала, что я тоже поеду с вами? Неужели, я такой предсказуемый? — Даже представить себе не можешь… А-а! Идет наша звезда, вы гляньте! Какой-то ты стал дохленький, Арсюш, устал? Поедем, пока Натан не спохватился.       В машине Кати свежо, но это лишь иллюзия, — галлюцинация, вызванная ядреным освежителем с запахом зимней мяты, — салон, весь обтянутый искусственной кожей цвета темного шоколада, без проблем вместил в себя кокетливую владелицу, сгорающую в приятном предвкушении, замученного совестью за непростительную слабость психотерапевта и опьяненного растерянностью Арсения. За окном — усталая Москва, провожающая плывущих по шоссе автомобилистов по домам. Оба мужчины сидели на заднем (так приказал хитрый водитель); Антон впивался ногтями в колени, кудрявая голова его чуть опущена, глаза прозрачные, а Арсений, прислонившись лбом к холодному стеклу, мокро отражающему глянец улиц столицы, медленно засыпал, не слыша слащавого голоса женщины, вымотанной безуспешными попытками начать беседу.       Когда стало ясно, что план вывести пассажиров на разговор терпит неудачу, Катя обиженно нахмурилась, и надутые губы ее, отражающиеся в узком зеркале заднего вида с отпечатками пальцев в уголках, заметил Шастун; чтобы не показаться невежей, он жеманно улыбнулся ей, но, осознав, что этого не достаточно, все-таки решился прервать томительное молчание. — Спасибо, что и меня захватила. Так пришлось бы на метро добираться к вам. — Да… — голос ее звучит разочарованно, даже возмущенно: явно не любезничать собиралась она с ним. — Этот случай — исключение. Если бы Арсений не попросил, я бы никуда тебя не повезла.       Собеседники повернулись на пациента и только сейчас увидели, что тот, оказывается, задремал. — Не видела, Лерка на смене была? — шепотом спросил Антон, не отводя глаз от тихо похрапывающего друга. Катя после его вопроса окончательно потеряла надежду выудить из него хоть что-то о сонливом пациенте. — Да она полдня зеленая ходила, и Натан обещался отпустить ее пораньше, чтобы не маячила перед больными и не заразила ничем, не дай Бог.       Мужчина смотрел на Арсения так бережно, словно боялся разбудить его одним только неосторожным взглядом. Колеса громко жужжали, но в этом механическом гвалте все еще возможно было уловить скрип прерывистого дыхания карциномника; пальцы его непроизвольно дергались в уже знакомом всем приступе, но, к счастью, до хосписа они добрались без пагубных происшествий.

***

      «Уже почти восемь!», — ругалась незаметная Лера, складывая рабочее барахло и бумаги в свою вовсе не вместительную сумку так быстро, как только позволял сраженный недомоганием организм. Время и правда поджимало: последний автобус вот-вот отчалит, а опоздание, видимо, ознаменовало бы начало чего-то непоправимого, истинно трагичного. Непослушные ноги заплетались, когда она, вытирая мокрую шею легким шифоновым шарфом, стремглав бежала к дверям, чуть не сбив с ног проходившую мимо дежурную. По неведомым причинам, глаза ее уже были на мокром месте, несмотря на то, что успела она как раз вовремя. Водитель автобуса, для которого Лера была уже завсегдатаем, приветливо помахал ей, но медсестра не ответила пожилому человеку, с хитрой улыбочкой облокотившемуся на кольцо руля. В пустой голове только одна мысль, и та со стахановским оттенком — успеть; коленки схватил нездоровый мандраж, румянец усталости сошел со щек, в глазах потемнело, и спустя несколько минут укачивания, Лера потеряла сознание. Странностей в ее поведении не заметила даже сидящая рядом девочка, что говорить об остальных присутствующих, поглощенных холодным свечением гаджетов.       Автобус остановился. Кто-то тряс Леру за плечи. Мутный туман рассеялся, и медсестра увидела перед собой сморщенное лицо водителя, омраченное страшным волнением. Ком тошноты подступал к горлу, она зажала рот руками и в панике замотала головой, давая понять, что ей крайне дурно. Озабоченный мужчинка подхватил хрупкую Леру под локти и вывел на улицу. Пейзаж плыл, но даже в этих размытых пятнах она узнала черты родной остановки с зеленой крышей. Видимо, водитель, привыкший прощаться с ней именно на этой точке, удивился нарушению сложившихся обычаев и потому насторожился. — Идти можешь? Есть кому позвонить, чтобы проводили?       Вместо ответа Лера приобняла фонарный столб, окативший ее узкое лицо мерзко-желтым светом, и согнулась пополам от крутящей в животе боли. Из автобуса послышались недовольные возгласы, требующие водителя не задерживать народ и продолжить движение. — Да не молчи ты, как я тебе помогу, если не говоришь ни черта? Вызвать тебе скорую? — Я сама, — на вдохе простонала девушка, закрыв лицо ладошками, — уберите от меня руки…       «Грубая!», — подумал водитель и, оставив бедняжку на лавочке, вернулся к работе без капли сожаления.       Как только боль начала понемногу утихать, Лера встала на ватные ноги и, хватаясь за все, что попадалось под руку: капоты припаркованных машин, стволы деревьев, доски невысоких заборов, побрела домой сквозь тусклые дворики, встречающие ее лаем бездомных собак, случайной руганью, доносящейся из открытых окон с прозрачными занавесками, и запахом старого кирпича. У самого своего подъезда она столкнулась с подвыпившей соседкой, одиноко курящей на шаткой скамеечке. Это была толстая женщина лет тридцати с короткими черными волосами и убранной ободком челкой. Она была в синем халате и поношенных балетках, иными словами — в домашнем, на острых коленях темнели мелкие синяки, такие же можно увидеть и на ее локтях, но длинные рукава халата надежно прятали следы несчастливой семейной жизни. Трупная бледность молодой девушки разжалобила прежде равнодушную соседку, и они вместе поднялись на лифте на нужный Лере этаж. У женщины был ярко-выраженный логоневроз, но это не мешало ей громко негодовать и насмехаться над беспомощностью Леры так, словно ее жизнь не была хуже.       Закрыв дверь на два оборота, медсестра впопыхах прошла спальню: на кровати лежал, укутавшись простыней и спрятав лицо в голую подушку, внушительных размеров человек, от которого разило перегаром. При виде его, сомкнув губы до посинения, хозяйка квартиры беззвучно заныла. Еще немного, и она упадет в обморок.       Обогнув всю квартиру на цыпочках, Лера, успев снять из выходной одежды одни лишь ботинки, рыскала по углам кухни в поисках таблеток, прописанных ей месяц назад гастроэнтерологом. Просовываясь вглубь шкафчиков чуть ли не по пояс, девушка в панике вытряхивала содержимое обувных коробок, в которых теперь хранила медикаменты, и, не найдя заготовленных припасов, истерично засмеялась дрожащим голосом. В нервном припадке она больно ударилась головой о деревянную дверцу антресоли, потеряла равновесие, из-за чего потопталась на деревянном табурете, занозами впивающемся в стопы, но не упала.       От переживаний тошнота усилилась, а за ней последовал первый рвотный позыв. С грустью приняв факт того, что до ванной добежать она не успеет, Лера в отчаянии склонилась над раковиной в кухне, где еще лежала пара грязных тарелок; от желудка к горлу словно поднимался кипяток, обжигающий глотку. Поток смердящей желчи хлынул изо рта на белые блюдца, из носа жидкость стекала к губам, вновь и вновь провоцируя болезненный рефлекс. От кислого привкуса во рту на глаза наворачивались слезы, а чувство безысходности только усиливало желание разрыдаться от собственной ничтожности. Так продолжалось несколько минут, но для больной они показались вечностью.       Лампы не горят, окна распахнуты. Лера окатила лицо холодной водой, неосознанно размазав тушь и помаду по щекам; желчь утекала, оставляя в кухне после себя отвратительное зловоние. Не выключив воду, она прильнула спиной к стене и сползла по ней на пол, прожигая взглядом темноту. По коже прошла дрожь, и девушка почувствовала на груди покалывающий холод тонкой цепочки и висящего на ней золотого креста и больно усмехнулась. — «Бог любит тебя, Лерочка», да, бабуль? — прошептала она сквозь слезы в потолок и расплела тугой хвост.       Горло словно изрезали изнутри, и даже пять стаканов выпитой ею воды не могли избавить от преследовавшего ее гадкого послевкусия, и, вероятно, Лера продолжила бы бездействовать, если бы закипающая внутри злость из-за провальных поисков лекарств не вытолкала ее из душной кухни в не менее душную спальню. Там, все в той же позе, совершенно недвижно лежал мужчина. На свое имя он не отзывался, и тогда миниатюрная медсестра, подобно обнажившему тайную суть оборотню, схватила мягкие его плечи и после, перевернув спящего на спину, отсыпала хлесткую пощечину по заросшим темной щетиной щекам. — Где они?! Отвечай, куда ты их дел? Снова продал? Поднимайся. Поднимайся, говорю тебе! Ну же!       Вторая пощечина. Третья.

***

      «"Шаст, ты извини за…" Нет, за что мне извиняться? Разве я устроил весь этот театр абсурда? Бред. Лучше так: "Антон, давай забудем обо всем, что сегодня произошло и сделаем вид, что"…».       Сидя на краю кровати, изнуренный донимающими его переживаниями о случившемся Арсений натягивал на костлявые ноги спальные штаны; по голой спине прошелся холодок, и он резко выпрямился, вспомнив о присущей его амплуа театральной осанке. За окном шелестела трава, воздух пах приближением грозы. Как ни старался он заставить себя не мечтать о теплых прикосновениях, образ очаровательного подлеца не покидал его мыслей, заполняя собой все пространство и в голове, и в сердце. Заскучавший за вечер Батон бродил по палате, играя хвостом, и утыкался носом в руки и ноги мужчины, ищущего в ящике тумбы футболку посвободней. При виде любвеобильного пса, Арсений ненароком вспомнил о блеске в глазах восхищенного Ромки и в очередной раз начал корить себя за необъяснимые чувства к его отцу; пациенту было действительно стыдно за все двусмысленные с ним столкновения, в особенности это касалось сегодняшнего инцидента.       Неровный стук. «Арс, можно?», — спросил неуверенный голос за дверью, и мужчина, замерев на пару секунд, быстро надел то, что первым попалось на глаза. Когда Антон вошел, Арсения будто бы осенило, словно только сейчас он понял, что именно случилось во мраке молчаливой сцены. Руки, пальцы, губы.       «Kyrie eleison!» — Вижу, ты уже переоделся. Может, выйдем на веранду? Я из буфета чай стыбзил, заварим крепкого, чтобы тебе спалось лучше. Как ты на это смотришь?       Арсений был рад спокойствию психотерапевта, хоть сам он и держался из последних сил, чтобы не поднять на обсуждение неловкость, возникшую между ними. «А все-таки белый халат ему к лицу не меньше пиджака», — подумал Арсений, подтягивая резинку сваливающихся с него штанов на уродливо торчащие кости таза. — Слушай, я так устал сегодня… — начал было он, но умоляющие глазенки Шастуна сделали свое грязное дело. — Прекращай так смотреть, зараза. — Пойду за чашками, — с благодарностью мурчал доктор, воодушевленно покидая палату.       На улице стало так тихо, что, казалось, было слышно, как в вышине плывут синие тучи, сгущаясь над горящим теплым светом изнутри хосписом, на крыльце которого сидели с горячим чаем в руках пациент и врач, приветствуя добрым молчанием прячущийся за стеной облаков белый месяц. Травянистость навара пробуждала у мужчин противоположные друг другу чувства: у Арсения — еще большую сонливость, а у Антона — прилив разговорчивости. Не выдающий смущения доктор стыдливо посматривал на сидящего на другом конце скамеечки друга и не мог связать, на кого сегодня похож голубоглазый мефистофель. — Арс, клянусь, держался как мог, скажи, я тебе нравлюсь? Ты поэтому все время как в воду опущенный ходишь?       Поперхнувшись очередным глотком, пациент отложил кружку, прокашлялся и испуганно обернулся на стучащего по полу ногой Антона. — Вздор! — воскликнул больной, вставая. — Врешь! — возражал врач, поднимаясь вместе с ним.       Они замерли друг напротив друга; Арсений задыхался от тревоги, а врач, рискуя, положил руку ему на плечо. Антон помнит этот угрюмый взгляд: именно так смотрел на него пациент всякий раз, когда речь заходила о чувствах. — Зачем ты снова надо мной издеваешься? — Да кто издевается, Арс, я помочь хочу! Как ты еще не понял? Но я бессилен, пока ты молчишь и строишь из себя недотрогу. Я все знаю, я вижу, как ты смотришь, так давай разберемся, как взрослые люди. — От кого я это слышу! Разве не ты часом ранее зло подшутил надо мной, как ребенок? Что ты собирался тогда сделать? Неужели, не останови я тебя, ты бы меня поцеловал? Ну же, скажи, Шаст! Я хочу узнать, что побудило тебя затеять эти игры. — Знаешь, я был готов поцеловать тебя, не сомневайся. Я и сейчас могу, если ты этого хочешь, мне оно ничего не стоит.       «Не унимается…тиран!», — думал Арсений, скованный зеленым взглядом прелестного искусителя. — Не хочу, Антон, — врет пациент, пытаясь самого себя убедить в том, что его чувства не причиняют боли, не оставляют шрамов, — как я могу хотеть этого? Ты же мой друг. — Да что ты заладил «друг-друг»? Нет сил моих больше смотреть, как ты увядаешь.       Шаг навстречу. Арсений давится воздухом, оказавшись в, как назло, теплых объятиях Антона, строгим взглядом изучающего бледное его лицо, так неприлично близко застывшее. Мимолетное ощущение счастья коснулось щек, покрывая их невинным румянцем, призрачен был каждый стук сердца, глухо отдающийся в ушах. Казалось бы, они обнимались и раньше, даже спали в одной постели, но теперь все куда сложнее, интимнее. Околдованный простотой обаяния Антона, мужчина больно кусал губы, потому что прекрасно знал, что не сможет позволить ему перейти черту порочности. — Не посмеешь. — Кто мне помешает? — Я! — грустно усмехнулся Арсений, следя за тем, как буквы и отрывки заготовленных фраз заполняют рот мужчины, но так и не складываются в полноценную речь. Врач, растерявшись, отошел в сторону, поправляя халат. — Все те чувства, которые ты мне приписываешь — неправда. Я полюбил однажды, и этой любви я священно предан. То, что я ощущаю сейчас, стоя рядом с тобой, — другое, ни на что не похожее. Понимаешь? — Не понимаю, — устало ответил мужчина, взмахнув руками в знак принятия поражения.       Взяв недопитый чай, пациент вновь сел на скамью и поднял голову к безмолвно чернеющему небу, чтобы помолиться, однако восхитительная картина открылась ему: спящий месяц, подобно серебряному венцу, отдыхал в воздушных волосах Антона, а с широких мужских плеч стекали ручьи лунного света, оставляя на скрипучем полу разбитые тенями лужицы — «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!». — Я и сам уже ничего не понимаю. Глупость, правда? — Глупость, — кивнул психотерапевт, — может, это все от чая?       Веки больного опустились, он сделал глубокий вдох и мечтательно улыбнулся пробившей на часах полночи. — Сядь рядом, я хочу помолчать вместе с тобой.