Диагноз: агапэ

      В квартире Леры никогда не уживались цветы: как ни ухаживала она за благоухающей зеленью, что так любили дарить на праздники коллеги, всякая живность, не продержавшись под ее присмотром и месяца, сохла, вяла и опадала, будь то букет молодых хризантем или свежая герань в горшке. Не забудет она, как по случаю переезда родители подарили ей красивую пальму с наилучшими пожеланиями: «В добрый путь! Счастливой жизни!», и как счастье ее погибло вместе с пышным растением, когда на пороге появился всеми забытый семейный позор. Скажете, нельзя осудить человека за милосердие, да и могла ли юная студентка знать, на какие жертвы обрекла себя, пустив под свою крышу «отравленного алкоголем» родного брата, виртуозно давящего на жалость своей беспомощностью; в доме, где водку пьют без повода, не выживет ни один цветок.       Претерпев годы беспощадного морального террора со стороны не знающего границ Каина, Лера поставила крест на личной жизни, посвятив свободное от работы время тщетным попыткам вытащить Мишу со дна, тратя бешеные деньги на капельницы и ежегодные кодирования. Грабли, на которые она неосторожно наступила, для обывателя уже житейская классика: высасывающий кровь сосед-изверг, распускающий руки, горящие долги по ипотеке и запущенный гастрит — такой букет врагу не пожелаешь. Нередко от пациентов девушка слышала: «Счастье на поверхности»; если счастье на поверхности, Лера — глубоко под землей в цинковом гробу.       Семнадцатого апреля Миша умер от отравления этилом, по крайней мере, так постановили тем же вечером в морге. Лере было бы куда проще принять присущую черным алкоголикам учесть, чем смириться с найденной под кроватью спустя пару часов после возвращения домой пустой упаковкой от омепразола и запиской, в которой несчастный раскаивался в самоубийстве.       Синий рассвет — лучи солнца с трудом прожигают властную ночь, захватившую город. Под оглушительные удары кулаков о дверь, молодая медсестра с тонкой сигаретой в зубах нехотя плывет ленивой поступью на звук, надеясь, что это не очередной следователь или представитель банка. — Прекратите! — ругалась она громко, открывая двери очередной беде.       При виде пришельца рот девушки неестественно широко раскрылся в немом мунковском крике, а вонючее содержимое его беззвучно ударилось о пол, рассыпавшись. — Скажи, что я ошибся квартирой, и это не ты, — с великим разочарованием умолял Антон, презрительно морщась от внешнего вида коллеги, — чем у тебя тут так воняет? — Ладаном, кажется.       Совсем иначе рисовал в своей голове психотерапевт жилье молодой девушки, потому, пройдя с ней вдвоем вглубь, не мог смотреть в ее сторону, как прежде. В комнатах холодно, как в склепе, — нараспашку раскрыты окна, — полы в серых разводах и следах от чьих-то сапог, воздух забродивший, с нотками плохого табака вперемешку с чем-то приторно сладким, от чего обычно кружится голова. На часах пять утра. — Что за возмутительное лицедейство ты затеяла? Надеялась, я не прознаю? — Кто тебе мой адрес дал? — простонала устало она, припадая к голому подоконнику копчиком. Топтавшийся неуютно на месте Антон с ужасом разглядывал убожество спальни, совмещенной с гостиной. — Решила, ты героиня кино? Посеяла зерно сомнения во мне, Арсу лапши на уши навешала, и думала, мы с ним продолжим друг друга избегать, как дети малые? — Да, — без капли сомнений отвечала девушка, разминая лебединую шею, — последние месяцы меня крайне забавляет ваша слепота. — Что тобою двигало? Ты бы не стала портить наши с ним отношения от нечего делать. — Разве я что-то испортила, Антон? — кажется, с искренним непониманием спрашивала Лера, вздрагивая от взволновавшейся боли в желудке. Мужчина закатил глаза. — Вы же теперь наверняка преодолели ту неловкость, что клином вбита была между вами. Никакой благодарности! — Ты мне зубы не заговаривай. Признавайся, коза, хотела поссорить нас? — Неужели ты приехал, чтобы поучать меня? Да кому ты сдался? — Может, тебе? — Лера зло раскраснелась, а психотерапевт неумолимо приближался к ней. — Да, да… Передо мной все та же наивная простушка, лелеющая невесомую надежду заманить, соблазнить, завладеть мною.       Ранее девушке уже доводилось слышать от Антона подобное; проскальзывающие неосторожные оскорбления, присущие его бытовому говору, едва ли задевали ее, чего нельзя сказать об основной мысли, скрывающейся за маскирующимися под доброжелательность снисходительным тоном словами-пулями. — Чушь. — Ты была права, в глазах Арсения я бы рассмотреть любви не сумел, но лишь оттого, что он мужчина, — подойди я к нему вплотную и с часовой лупой, не заметил бы даже призрачных ее очертаний, так глубоко сокрыта она от посторонних, — а что до женщин, их чувства всегда на виду, и ты со своей глупой ревностью — не исключение. Я мог простить что угодно твоей невинности, которую ты прячешь за скверной руганью, идущей в разрез с прелестным, не тронутым вселенской печалью лицом, но впредь не жди к себе вежливого обращения; ты не заслуживаешь никакого уважения после своей подлой выходки.       Возвысившись над ней, он глянул на ее потерянное личико, наслаждаясь неописуемым девичьим гневом и выжидая столь же яростного ответа, но каково же было его удивление, когда Лера прервала перестрелку взглядов отчаянным поцелуем. Он не продлился и двух полных секунд, но этого мужчине оказалось вполне достаточно для двух основных выводов: первый — судя по напору, девушка была чрезвычайно неопытна в плотских делах; второй — в трезвом уме Лера на это не решилась бы. Остервеневший Антон оттолкнул от себя исступленную медсестру. Женская рука схватилась за подол занавески, как за спасательный трос, но металлические скрепы, на которых висела ткань, не выдержали, и Лера неуклюже, с грохотом упала на пустой диван рядом.       Роковое молчание. Все еще чувствуя поцелуй на губах, девушка, подобно напуганному дикому зверю, боязливо потянулась ладошкой ко рту, невинно надеясь таким образом спрятаться от осуждающего взора врача. — Дура непутевая… какой бес тебя попутал? — душно негодовал мужчина вполголоса, хмурясь. — Держи себя в руках!       Присутствие Антона в квартире постепенно отрезвляло медсестру, все еще не отошедшую от посещения морга: ей явно необходимо было увидеть, наконец, живого, знакомого человека, пусть и агрессивно настроенного. Одесную Антона — еще не застеленная кровать с пятнами высохшей урины на простынях и перерытый комод, осыпанный непонятными бумагами и папками с прочими документами. Вытерев рукавом влажные губы и настырно вздохнув, Антон брезгливо сел около девушки на местами прожженный диван. Лицо Леры было опечатано той редкой эмоцией, о которой психотерапевт знал не понаслышке: она хотела плакать, но не могла. В таком обличье представлялась исключительно скорбь. Теперь Антона распирало от стыда; девушка вновь показалась ему хрупкой бабочкой, ветром занесенной вместе с грехами и пылью в жестокий, беспощадный к доброте мир. До сей поры мужчина не пытался выяснить причину кошмарного беспорядка, да и сама хозяйка не торопилась извиняться за тот хаос, к которому привела еще не остывшая трагедия. — У тебя тут словно ураган прошелся — все вверх дном. Не верю, что Михайлова, глава порядка, кропотливо оттирающая даже самое ничтожное в своих размерах пятнышко, живет в таком «хлеву», — между отвлеченных фраз совесть Антона норовила вставить извинения за преждевременную резкость, — может, я могу как-то помочь? — Просить у тебя совета — себе дороже, а денег у меня, как ты мог заметить, шиш. — Давай, давай, пререкайся. Я уйду — пожалеешь, что напрасно языком чесала. Выше нос, курочка! Сейчас замочим в мыле тряпки, выбросим мусор, проветрим, в конце концов; хочешь, я пыль протру на верхних полках?       На секунду Лера засомневалась, что происходящее — реальность, настигшая ее в момент отчаяния и последней слабости. Неужели манерный грубиян готов простить ей опрометчивый порыв страсти? Лера ожидала чего угодно: скандала, криков, даже физического насилия, — явления для нее отнюдь не заморского, — словом, была готова даже к самому адскому унижению. Но что же это? — обольстительный гад, минуту назад давший клятву не щадить больше женских чувств, насилу простивший жалкую Леру, тянется красивыми своими руками к смердящей простыне, игнорируя невыносимую вонь. Истошное женское «остановись!» необратимо отдало тремором в пальцы. Худенькое тело медсестры преградило Антону дорогу к постели, на которой еще проглядывались вмятины от рук Миши. — Не трогай здесь ничего! — наконец заплакала она, обессиленно утыкаясь лбом в грудь Антона, как ребенок.       Мокрое соленое пятно выступило на рабочей рубашке, и мужчина это почувствовал. «Сначала поцелуй, теперь слезы. Да что с ней такое сегодня? Я решительно ничего не понимаю!», — рассуждал скованный мириадами вопросов Антон. За время неловкой паузы у психотерапевта был шанс найти выход из положения, в котором он не по своей воле оказался, однако единственное, что пришло ему на ум, — обнять Леру и дожидаться конца бури. — Прости, что пыталась развести вас с Арсением, мне очень стыдно, честно-честно, — шептала она, захлебываясь слюной, — пожалуйста, поезжай домой. Я сама должна навести тут порядок. — Что за мода у вас у всех такая — вечно отказываться от моей помощи? Ты наверняка мечтала увидеть меня в роли своего хозяйственного муженька, не правда ли? Так дай мне уже наконец ведро и расскажи, что у тебя стряслось?

***

      Дежурным сегодня назначили Станислава Владимировича, человека по натуре своей ответственного и дотошного до самых мизерных мелочей. На пару с главврачом он наводил порядок в работе персонала и поддерживал общую дисциплину. От подолгу не сходящей с лица хмурости между бровей его выступала заметная морщина; на затылке блестела лысина. Без злого умысла на периферии поговаривали, что волосы его выпадали, когда он произносил бранные слова или по-черному шутил. Стаса боялись ровно настолько, насколько уважали, в отличие от Натана Федоровича: даже не беря в расчет их тесное сотрудничество, второй чаще становился предметом тайных сплетен и публичных возмущений, что неудивительно: как-никак, Натан — глава хосписа, на его плечах увольнения и нервные срывы подчиненных, а также жалобы родственников пациентов. В глазах мирских Стас в большей степени напоминал человека, нежели главврач.       Сделав два утренних обхода, Стас вышел в холл к стойке регистрации, где громко разговаривала по стационарному телефону Марина Степановна, пока за ее спиной неопытный медбрат судорожно перекладывал разноцветные папки; женщина изредка поглядывала на него и, прикрывая рукой микрофон трубки, ворчала. Сложив перед ней на столе руки, онколог, пребывавший нынче в прекрасном настроении, завлекательно пропел имя регистратора. Усмехнувшись, женщина, пальцами приподнимая вьющиеся концы крашеных кудрей, попыталась завершить телефонный разговор, но человек на другом конце провода продолжал садиться ей на уши. — И поругать тебя не за что… Эх, скука! — с издевкой сказал Стас негромко, а после обратился к порхающему новичку, — При всем уважении, молодой человек, ну куда вы медкарты складываете? Их в отдельный ящик надо. Чего ты, Марина, не следишь за лягушонком? Понабрали зеленых; чего им в государственных неймется? — «И паспорт тоже понадобится, разумеется!», — шарманкой гудела регистратор в трубку, недовольно причмокивая, — Кто во дворе сейчас? Или вы огородников без присмотра оставили? — И без меня не пропадут. Я не надзирателем сюда нанимался. Случится что — свистнут. Вы не передумали насчет завтра? — Не пытайтесь отговорить, Станислав Владимирович. Мы уже и коньячку купили, и подарки… «Нет, приходите в понедельник со справками. Всего доброго». Господи, дай мне терпения! — Натан, чую, вам такую взбучку устроит. Одумайтесь! Я бы понял еще, будь это какой-нибудь юбилей. — А мы и юбилей заодно отметим — пять лет службы. И вообще, у человека юридическая молодость к концу подходит! Нужно праздновать, пока есть возможность и здоровая печень. Так что не воняй, а присоединяйся. Думаю, Антон будет рад даже зануде, вроде тебя.       На своем веку стены хосписа повидали немало празднеств: от священной Пасхи до Всемирного дня радио. Если общие торжества — еще куда ни шли, то к празднованию дней рождения работников начальство относилось с укором, считая неприличным распивать алкоголь на работе (и с этим спорить трудно). Тем не менее на старой доброй традиции ставить крест не спешили, а потому из года в год врачи, уборщики и даже некоторые пациенты не отказывают себе в увеселительной дозе, если появляется стоящий повод.       Антон Андреевич пил редко и подозрительно. После пары рюмок крепкого пойла его тянуло к философским рассуждениям, вследствие которых могли зародиться в его голове идеи революционного характера, перерастающие по ходу детализации либо в задатки экзистенциального кризиса, либо в рядовую форму эскапизма; а больше двух он никогда не пил — не имел к этому ни охоты, ни привычки. — Ай, ну вас! Я предупредил. Не шумите только…       Разговор их прервал появившийся на входе мужчина с пакетом в руках и тлеющей сигаретой во рту. Марина Степановна поздоровалась с незнакомцем, а Стас, вспомнив наконец о своей важности, сделал ему замечание, ткнув пальцем в сторону знака «курить запрещено», но был проигнорирован. «Проведать пришел. Проведите меня, будьте добры» — говорил мужчина, сжимая кулаки. Коллеги переглянулись. «А вы, собственно, к кому?» — «К Попову я».       Впервые регистратор и онколог услышали эту фамилию не из уст местных «жителей», а от человека из внешнего мира. Опешив, регистратор не сразу назвала номер палаты; посетитель бросил бычок в стоящую в углу урну и прошел в указанном направлении под пристальным взглядом свидетелей.       Батон гонял по палате маленький желтый мяч, а Арсений пытался читать выкраденную из стола Шастуна методичку по психологии, не понимая оттуда ни слова. Впрочем, содержание толстой книги его не сильно волновало — его целью было сбежать, отвлечься от маниакального чувства вины за те поступки, что успел он по глупости совершить: любования спящим психотерапевтом, сомнительные звонки, бесконтактный поцелуй в театре.       В очках синяки под его глазами казались еще больше, одежда, что совсем недавно была впору, начала висеть: он не помнил, когда в последний раз с удовольствием ел; Арсений больше не мог смотреть на свое отражение без отвращения. Некогда насыщенная радостями и печалями жизнь сужалась до койки в четвертой палате и дивана в кабинете психотерапевта. И пусть врачи и пророчили ему увидеть летнее солнцестояние, сам Арсений чувствовал, что дни его уже сочтены, и ему остается только ждать неминуемого финала.       В палату вошли без стука. Отложив научное чтиво и сняв с лица очки, пациент поднял голову и увидел уже позабытое им родное лицо отца. Надо признать, их встреча была неизбежна, несмотря на то, что мартовский телефонный разговор завершился для Арсения не самым лучшим образом. Отец был все такой же седой, большой и на вид сердитый. — Здравствуй, — буднично сказал больной, словно последний раз виделись они не два года назад, а на минувшей неделе. Мужчина кивнул в ответ и поставил шелестящий пакет с продуктами на пол, — ты не стой, проходи. — Послушай, Сень, — перебил отец, неохотно присаживаясь в тесное кресло, — не буду лукавить, я приехал не чаи гонять с тобой. — Знаю, — Арсений сел на койку так, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза, — Дослушай ты меня тогда, не пришлось бы тащиться в такую даль. Я останусь здесь — так будет лучше, и это не обсуждается. — Мне до твоих капризов дела нет, — раздраженно осек его мужчина, — я о внучке думаю. — Я делаю то же самое, не сомневайся. — Тебе так только кажется, а на деле ты законченный эгоист. Как ты мог бросить свою жену одну с ребенком? Как мог лишить маленькую девочку, мою кровинушку, папы? Да кто ты после этого, ответь?! — Лучше, чтобы твоя внучка смотрела, как парализованный отец испускает свой последний вздох? — Тебе некого обвинять в недуге кроме самого себя, запомни! Рак не дает тебе никакого права отрекаться от твоих обязанностей и сбегать из дома. Ты должен вернуться и до конца служить на благо, пока есть силы стоять на ногах, пока сознание твое цело. Это твой долг, как… как человека!       «Он прав», — отозвалось горько в сердце Арсения, и все оправдания, в которые успел он поверить за время пребывания в хосписе, навсегда потеряли вес. Даже беседы с милым психотерапевтом не имели подобного влияния на больного, как упреки Попова-старшего. Не осталось вопросов, не осталось сомнений; не осталось сил бороться, и, смирившись с ведомостью, Арсений пообещал в скором времени покинуть лечебницу. — Хватит уже думать о себе, сын. Ты поедешь к ним и извинишься. Сделай это ради Кьяры. Бедняжка чахнет от тоски!       Как и было заверено, задерживаться посетитель не стал, оставив после себя классическую передачку с зелеными яблоками и бутылкой минеральной воды, к которой Арсению не позволит притронуться совесть.

***

      С балкона доносился недовольный женский голос, призывающий Антона поторопиться. Мужчина, спотыкаясь о собственные длинные ноги, ускорил шаг и чуть расплескал воду, волнующуюся в стеклянном натертом графине, на пол. Сегодня они впервые за долгое время заняты общим делом, когда-то ставшим для семьи доброй традицией — саженцы махровой фуксии забивали новые горшки; Ира бережно расправляла их стебельки, распределяла черную землю, пока муж поливал высоко висящие растения в корзинках под потолком. — Голова не болит больше? — спросила Ира, переведя взгляд на вставшего на носки Антона. — Не болит, родная, не беспокойся. Просто устал после ночной смены, бывает.       Он лгал нарочно. Сказать правду слишком опасно, да и знал ли сам Антон всю правду о себе?       Исповедь Михайловой дала Антону ответы на все вопросы; между коллегами не осталось недомолвок, однако случайный поцелуй не мог обойтись без последствий — психотерапевт чувствовал себя настоящим иудой, правда, все не мог понять, кого именно он предал: обретенную заново жену или запутавшегося в чувствах Арсения. — Куда завтра поедем? — вдруг заговорила оживленно Ира, подходя к Антону со спины с объятиями. — Ну зачем ты мне напомнила! — заныл мужчина с улыбкой, и жену это развеселило. От ее тихого смеха в сердце распускался, цвел душистый вишневый сад. — Куда бы вы с Ромой хотели? Выбирайте любое место — там и отпразднуем. Только учтите, вечером, к девяти мне нужно быть на работе. — Может, съездим на какой-нибудь квест? — Антон посмотрел на Иру с выражением усталости и каплей иронии, мол «дорогая, мне почти сорок, какие квесты?». — Ну или в кино, или в ресторан можно заехать. Вариантов полно — выбирай не хочу. — Квест, кино, ресторан… кажется, мне снова двадцать четыре. А знаешь, неплохой маршрут! Ромке должно понравиться. — А тебе? Тебе понравится? Это же твой день рождения! Почему ты волнуешься о том, каково будет мне или сыну в твой праздник? — Ир, я просто хочу, чтобы вы весело провели время. Если бы у меня вас не было, я б вообще не отмечал, честное слово. — Не знала, что вышла замуж за два метра занудства.       Раздразненный Антон резко подхватил девушку на руки, без труда закинул себе на плечо и направился с ней в спальню. Блондинка шутливо стучала по широкой спине руками, требовала поставить ее обратно на землю, но муж, казалось, и не думал выпускать свое сокровище. Под ними неслышно проскрипела кровать — Антон навис над ней, укрывая своим телом. Нежные женские пальцы коснулись густой щетины на подбородке. «Борода тебе идет…», — приподнявшись к его уху, прошептала она, и мужчина очаровательно покраснел.       Нет, ни с одной женщиной Антон не жаждал поцелуя сильнее, и нет в мире такой женщины, которая смогла бы затмить его восхитительную жену: проницательные глаза глубиною способны тягаться с Байкалом, атласная кожа манит теплом и особенным, неповторимым запахом, а легкое ее дыхание напоминает весенний зефир. Сотканный из грации и нежности пленительный образ Венеры навсегда заполучил непоколебимую любовь Антона, сраженного неземной прелестью. Гибкие руки ласково окольцевали его шею — он погиб.       Пока психотерапевт растворялся в животной страсти, на другом конце города, под песню хаотично рассыпанных по бескрайнему черному полотну небесных жемчужин Арсений складывал свои вещи в чемодан.