Thin Walls of Enmity (twoe)

      Динамика человека, что сидел в другом ряду с другим факультетом на дополнительных занятиях, Вадю, честно говоря, коробила. Ещё больше бесило то, что он листал у себя в ленте. Вернее, в чужом блоге. Чёртов… Как началась их жестокая конкуренция с Бустером? Всё просто.       Раньше они были друзьями. Неизвестно когда, давно было, потом врагами стали заклятыми, но когда они оба поступили в один ВУЗ — их ненависть друг к другу возросла с большей силой. Что случилось — хотите вы узнать?       Когда-то давно, в их школе, проходили экзамены, где оба друга готовили курсовую работу для получения стипендии. Они планировали получить вместе, разделить её на двоих, но… Слава поступил, как свинья. Присвоил всё себе. Блог открыл, камеру купил, хотя они это вместе сделать хотели, мечту осуществить. Но 192 выбрался, придумал себе имя, снимал по маленькой: всё на телефон. Вот так и блог их студенческий начал вести вчера, потом только узнал, что и Леонтьев этим занимается. Вот же хмырь! — Совсем совести нет, — уничижительно прошипел блоггер, смотря чужие посты, что было опубликованы недавно. Вот стоящие у стенда Коля и Рома, что таскают друг друга за волосы, а вот и он рядышком, вернее, потом уже в отдалении — и приписка снизу: «знаете, кто спровоцировал всё? Вадим Козаков, он же @Evelone192, полюбуйтесь на своего кумира». Отметил ещё, урод. В принципе, он и был прав, ведь сам же 192 Мокривского спросил насчёт их отношений, но сука — как же это отвращало. Бесило неимоверно: — Да как ты смеешь?! — это прозвучало слишком громко, на всю аудиторию, но ему было плевать. Он просто глядел в сторону инженерного факультета прямо в макушку сидящего в отдалении Бустеренко, и яростно испепелял того взглядом. — Пидор очкастый! — Сам ты пидор очкастый! — зарычал в ответ Слава, не заботясь о том, что на него все смотрят, и грозно потряс кулаком, тут же превращая твёрдый жест в фак. — Не понравилась правда, манипулятор хренов? Так иди, избей меня! — Вот и пойду!       В следующих фрагментах их отвели в кабинет ректора, здорово отчитали и, выдав распоряжение, заставили после занятий топать убирать ту аудиторию, что так бездумно хотели разрушить. — Это ты виноват! — прошептал зло Леонтьев, вскакивая со стула и что-то быстро печатая в телефоне. — Кто бы говорил: человек, что крадёт чужие стипендии.       И Вадя ушёл, даже не оглядываясь на слишком уж ошарашенного Бустера, что в недоумении напряжённо начал хмурить брови. Вот придёт сегодня и уберётся, а на вора этого даже внимания не обратит. Потому что такие люди его внимания не достойны.

***

— Вова, вот ты как думаешь? — Коля с упроством подполз к лежащему на кровати Вове и вытянул перед чужим лицом телефон. — Какую гитару будет лучше всего использовать для того, чтобы научить кого-то играть — новую или старую? Ты ж опытнее, наверное? Вот у меня есть в комнате-… — Я Владимир Сергеевич. Коля, у меня на лице маска огуречная, я ничего не вижу, можешь потом с этим меня подоставать? — А, — изумлённо протянул Лебедев. — Так это у тебя маска на лице? А я то думаю: почему ты зеленый? Хотя обычно ты и так, как блевота выглядишь. А нахуя тебе это, Вован? — Как я понимаю, насчёт отчества с тобой говорить бесполезно? — Ясен хуй, Вовчик. — Маска мне нужна, чтобы красавчиком быть. Я же на втором курсе по красоте тоже второй. — А первый кто? — заинтересовался Некоглай, на автомате протянув руку к зелёному лицу и хватая пальцами огурец с чужого глаза. Тот сразу же полетел в его рот, и он продолжил говорить с набитым ртом, пережёвывая: — Алексей Александрович, походу? Да, он красавчик, хотя с моей красотой не сравнится. — закончил самодовольно, и тут же резко подскочил от вопля: — Лебедев! Ты хули мою маску жрёшь?! — Братишкин подскочил и грубо тряхнул младшего за плечо, что ничего хорошего не предвещало. Парень увидел на лице своего подопечного испуг, и поспешил отпустить, устало прикрывая рукой глаза и забив на майонез на лице. — Боже, как ты доконал то меня. Да, Лёша — главный красавчик нашего курса! Доволен?! Я признал это. Показывай свои ебаные гитары! — Ан нет, дорогой, — криво усмехнулся экономист, откладывая смартфон в сторону. — Ну-ка, объясни: че за вражда то у вас? Девушку увёл у тебя? Известная тема. — Если бы, — как-то грустно пробормотал себе под нос Семенюк, разглядывая подушку, что сжимал руками. — Тут я, скорее, говно сд-… — Сука, магазин с инструментами закрывается! — не дослушав того, вскрикнул Коля, и Вова увидел у подопечного в руках внезапно появившийся откуда-то телефон. Когда взять то успел? — Пошли скорее! — Стой, но старая же лучше… — Всё равно, давай-давай. — Этот парень, которого ты учить будешь, сам не может? — Нет! Он не понимает! Пойдём, пойдём, тут недалеко! — первокурсник начал подталкивать Владимира в спину, вынуждая встать с кровати и с тяжёлым вздохом последовать вперёд, затем выхватил зажатую под подушкой олимпийку и прикрыл за ними дверь, подгоняя старшего идти вниз. Карточку то взять надо.

***

      В торговом центре было действительно красиво, но больше всего Мокривского притягивали к себе флаеры фиолетового оттенка, на которых крупным почерком было написано о скорой продаже новой коллекции книг. И ещё там были книги по медицине, как рассказывал Хесус, и парочку он бы хотел там прикупить. — И что же ты хочешь приобрести? — с лучезарной улыбкой задал вопрос Алексей, наблюдая за летящей стаей птиц в небо. — Могу помочь выбрать, знаю много интересного. — Ну, есть на примете одна… книжонка,. — младший неловко почесал щёку, задумчиво поглядывая то на флаеры, то на друга, и выложил: — «Безумная медицина — Томас Моррис». Говорится о странных заболеваниях, там, и не менее странных методах лечения в… — Истории медицины, — договорил Губанов за него. — У меня в комнате есть, давай я тебе подарю её? Всё равно прочитал уже до корешка. — Что, правда? — с радостной улыбкой встрепенулся Мокривский, но затем решил поумерить свой пыл. Неприлично, да и наглеет он слишком. — Нет, не надо, не хочу тебя обязывать, я лучше сам куплю…– отрицательно качнул головой. — Ром, ты мне, как брат, я говорил уже тебе. Так что ты можешь пользоваться чем угодно, включая меня. Передаю себя тебе в личное использование. — тоном, не терпящим возражений, осадил Хес, а затем заметил большую светящуюся вывеску «Музыкальные инструменты», что приятно радовало глаз по ночам: уж больно светила ярко, что особенно помогало, когда ты заблудился. — Смотри, Ром — мы пришли. Сейчас и медиатор, и гитару тебе купим, не переживай. — Не переживу, когда с Колей в одной комнате сидеть буду, — накручено пробормотал тот себе под нос, и вскрикнул, когда его неожиданно схватили за рукав и буквально втащили в помещение. — Лёха, ты охуел?! Че так резко то?! Ой! — кажется, он с кем-то столкнулся спиной. — Простите. — поспешил извиниться, и с виноватыми глазами обернулся к сбитому объекту, что сделал тоже самое. Блять, ну за что ему это — первое и последнее, кажется, за день подумал Роман, потому что он точно прямо тут же повеситься на каком-нибудь шнуре электрогитары, если тут такие есть. И Лёша был с ним согласен. — Вот же… ну и? — с кривой улыбкой склонил голову Вова, насмешливо потирая подбородок, будто удивлён. — Зачем пожаловали? Ты же, Лёша, зарекался… — Это для меня! — подал голос Мокрица, дабы предотвратить новый конфликт. Просто от того, как напрягся его старший, и пошёл буквально молниями старший Некоглая — от страха мурашки побежали. Кстати, насчёт Некоглая. — Привет, дорогуша. Ты зря пришёл, я сам тебе гитару куплю. — Это к чему такая щедрость то? — удивлённо фыркнул Рома, пихая Губанова в плечо. — Ты слышал, Хес? Он, мне — гитару. Что ещё, ключи от квартиры отдашь, и на личный вертолёт посадишь? — Могу на член. — Так, стоп. Что здесь происходит? — хмуро перебил их всех Семенюк, отталкивая Колю в сторону и глядя на парочку друзей, что готовы были пойти в атаку против них двоих прямо сейчас. — Коль, реально: с чего тебе — покупать что-то — ему? Вы че, друзья какие-то? — Скорее бывшие любовники. — подъебал Мокривский Некоглая, припоминая тому недавнюю историю в столовой, и у стенгазеты. — Это приколы всё. А если серьёзно? — Они будут вместе участвовать в одной группе, что непонятного? — грубо бросил Алексей, мысленно удивляясь чужой тупости. — Ну, ты же знаешь прекрасно, что такое «работать в паре», да и музыкальные соревнования тебе хорошо известны. Да, Семенюк?       У вышеупомянутого помрачнело лицо, и глумливая улыбочка быстро слетела с широко растянутых губ. Едкий тон его однокурсника кольнул душу где-то внутри, заставляя чувству стыда заползти глубоко куда-то под горло, мешая нормально дышать и чувствовать. И от этого напряжённого взгляда напротив было неимоверно тяжело.       А ведь давно зарекся себе, что ощущать стыд — глупо и неправильно. Что херня, бред это всё. Скучный, приземистый. Да кому нужно это — вину в чем-то чувствовать? Да, не пришёл, да, опоздал — но не специально. У него на то были причины, и не виноват вообще Владимир Семенюк в том, что Лёша не захотел его когда-то слушать. Но этот разочарованный огонёк во взгляде, что был надолго глубокого у Хесуса внутри запрятан, он… Он всё равно иногда выползал наружу. Потому что Вова сам этот огонёк искал. Потому что сам хотел себя уничтожить.       Тишина уже напрягала, никому в этом не было магазине по себе. У Ромы, кажется, по коже пошли больше мурашек, потому что чувствовал он это: ненависть, жуткую и словно труп хладную, что подкорочку комочками заползал, и там навсегда и осталась, косточки ломая. Поэтому то голос подал первым: — Э… Ну ладно вам, ребята. Давайте мне гитару все вместе выберем, раз за этим то и пришли. Чего вы так ощетинились? — Я согласен, — поддакнул врагу Коля. — Мне надоело уже тут стоять, я жрать хочу. Мне одних огурцов не хватает, Вова. — этот чудаковатого вида парень говорил свою речь так, будто ничего до этого и не случалось, и вообще он здесь так, проходил случайно. Эх: Мокрица даже не представляет, как с таким человеком к общему делу готовиться. Он же тупой и беспечный: клоун, которых можно только поискать. Бред полный. — Коля прав. Ром, у тебя вообще какие-то предпочтения в музыкальных инструментах есть? — оторвав взгляд от Алексея, обратился тот к младшему, и потрепал того по волосам. — Или ты даже ксилофон в детстве не держал? — Ну, — протянул Мокривский, убирая с глаз чёлку и будто что-то припоминая. — Вот да, было кое-что в детстве: мама водила меня в детскую музыкальную школу, я там на челесте ноты учил. Но не знаю, помню ли… — Нет, Ром, — Братишкин этот факт откинул от дела сразу. — Игра на клавишах и струны: разные вещи, и ноты там отличаются. Да и техника, естественно. Ты же это понимаешь? — Не думал, что будет так тяжело! — отчаянно простонал первокурсник, идя вслед за старшим и разглядывая разного вида гитары. — Что-то я боюсь на этот конкурс идти. — Ты думал — я сам с пелёнок профи? — хмыкнул Владимир, заметив, что они с Романом оставили Некоглая и Хесуса позади. — Так тебя ещё и со своим врагом поставили, да? Тяжело придётся, Ром. Не думаешь, что лучше отказаться? — И всех подставить? Нет уж, — юноша горестно усмехнулся, прикрывая глаза. Он понимал, что сопротивляться судьбе бессмысленно — ему придётся торчать с этим человеком в его комнате, и учиться играть на гитаре. — Радует, что петь я могу. Вот чему в музыкальной школе меня научили. А вот что насчёт Коли, не знаю. — Да и я тоже. Но думаю, талантов этому пареньку не занимать. Да и самоуверенности тоже. — Братишкин обернулся и по доброму взглянул на своего стоящего подопечного. — Ёбик тот ещё, но умный, если серьёзным становится. — Да уж… А… Я могу спросить кое-что? — в процессе, пока говорили, Братишкин быстро снял висящую гитару и переложил в руки младшему. — Тяжёлая. — Давай другие посмотрим, — приняв обратно, повесил на место, и принялся за другую. — Что ты хочешь узнать, коротышка? — Да вот… Я у Лёши спрашивал, ой, то есть — у Алексея Александровича: что у вас за конфликт был. Вас что-то серьёзное связывает? — вторая гитара, что вложил ему в руки старший, Роме понравилась: лёгкая, удобная. Но одна проблема: цена. — Извини, но для меня такое дороговато. Не мог бы ты подешевле искать? — Я…– услышав первую часть диалога, Семенюк растерянно замер, уставившись взглядом в одну точку, и кажется забыв, как говорить. — Дешевле? Приняли. — Так что же? — напомнил Мокривский о вопросе. — Не, если ты рассказывать не хочешь… — Знаешь, когда работаешь в команде, надо понимать значение этого слова. Но если не знаешь, никак дойти до тебя не может — даже не пытайся слиться в одно единое со своей парой. Не зная друг друга, лучше вообще никогда за дело не браться. — как-то туманно прозвучало напутствие, мрачно и твёрдо, что стоящий рядышком студент даже как-то растерялся, растратив былой пыл. Но Вова тут же сменил неприятную тему: — Ну как тебе эта? Лёгкая, недорогая. — Д-да, и правда…– промямлил Рома потеряно, обескураженно вчитываясь в выражение лица человека напротив него. Но ничего, кроме как лучистой улыбки, тот там не заметил. — Лёгкая. И по цене… подходит. Берём. — Вот и прекрасно. Пошли покупать?       Двигаясь вслед за старшим, Мокривский не прекращая смотрел ему в спину, и всё думал: и что же тот имел ввиду? Что это были за философского рода мысли, какого чёрта? И причём здесь они вообще? Что значит «не зная друг друга…»

***

—… лучше вообще никогда за дело не браться, — Вадя яростно ударил метлой со всей силой по полу, поднимая пыль в воздух, и отрывочно чихнул. — Вот же… наведут грязи здесь, а мне убирай. — Нам, — поправил того Слава, моя грязную доску. — Ну уж думаю, что с уборкой мы вместе справимся, Ва-дя. — чужое имя парень протянул по слогам, что очень и очень сейчас бесило итак распалённого Эвелона, прибавляя больше ярости в движениях метлой. Он еле держался от того, чтобы не треснуть ею Леонтьева по морде. — И чего ты так мусор метёшь, всё по полу разбросал. — Они ещё и полоски ебаные от своей обуви оставляют, так бы и ткнул носом этих поросят. Теперь отмывать это всё…– сделав вид, что не расслышал, Козаков собеседника проигнорировал, и пошёл мести дальше. — Свиньи, твари, вообще ноги не поднимают… — Слушай, если ты так психуешь, может, к себе пойдёшь? Я скажу, что тебе стало плохо и ты пошёл в медпункт. Заебал уже визжать тут.       Громкой звук упавшей метлы разрезал тишину аудитории, что означало только одно: Вадим разозлился. Шумно дыша, парень стоял к своему бывшему другу, а теперь уже конкуренту спиной, и свирепо сжимал-разжимал кулаки. Бустеренко сглотнул — ему было страшно. Такой Козаков его не пугал, ведь он этого парня видел таким уже года три, ненавидящего его, не терпящего, брезгущего — но всё это происходило, когда были они совершенно по разным сторонам баррикад. А сейчас… в аудитории одной, и вроде бы как уборкой занимаются, но сейчас в атмосфере как-то по особому пышет конфликт.       Недобро, зловеще смотрит на него взглядом, когда медленно оборачивается и рассерженно сжимает губы в тонкую и ожесточённую линию. Через очки сверкают зрачки, и читается там только одно: убью. Сейчас прямо. Без раздумий, безоговорочно. Труп ты, Леонтьев. — Ты чего злющий то такой? — Бустер испуганно сглотнул, отбрасывая в сторону тряпку, и осторожно сделал шаг в сторону. До двери из аудитории и на выход было немного, но убегать он, честно, как-то побаивался, видя неспешно приближающегося к нему 192, что с каждым шагом учащает темп. — Эй, не строй из себя крутого, ничего ты мне не сдел-… — Ты так хорошо знаешь, что я могу сделать, а чего не могу? — враждебность в чужом голосе так и сквозила в уши, но ещё больше бедного, скрученного от страха и ставшего маленьким словно Бустера очень сильно пугали вцепившиеся в его воротник пальцы, с помощью которого Козаков грубо поднял того лицом вверх, яростно встряхивая и заставляя смотреть прямо себе в глаза. — Чё, раз блог свой ведёшь, думаешь — умный такой? А не прихуел ли ты часом, не-друг ты мой дорогой? Что, даже отпор не дашь? — подколка из его уст прозвучала сразу же после того, как Слава, не выдержав, отвёл взгляд, пытаясь собраться с мыслями. — Только посты свои тупые постить горазд, и чужое воровать. — Я не понимаю, о чём ты! — последнее обвинение прозвучало на первокурсника отрезвляюще — его вообще возмутило то, что его обвиняют в такой мерзкой вещи, как воровство. — Ты не обнаглел такими словами бросаться, «дорогой мой не-друг»?! — ядовито повторяя недавнюю фразу своего бывшего друга, Леонтьев в ответную схватил того за одежду и пихнул коленом, вынуждая отступить на шаг. Так они и шли, борясь и грубо держа друг друга за рубашки, крича на всё помещение матом. — Признайся: ты заранее придумал это всё, чтобы одному получить деньги и вести блог? Никогда не думал даже, что ты можешь быть такой лицемерной крысой. А такой хороший на вид. — голос парня звучал желчно, шёпотом, и он всё шёл и шёл, и отступал куда-то назад, всё дальше и дальше, пока Бустеренко наступал следом прямо на него, до того момента, пока не уткнулся в стену. — Тебе даже не стыдно… — Да за что?! За что мне должно быть стыдно?! — взорвался Вячеслав, полный злобы, напряжения, чувствуя несправедливость. Он, кажется, будто бы пытался донести до своего собеседника и одногодки одновременно то, что: — Я не виноват ни в чём, я же тогда даже… — Нет, не надо придумывать, — 192 осадил его — он выпустил из рук чужой белый воротник и попытался оттолкнуть, ладонями упираясь в плечи, но ему не давали, телом отрезая путь. — Твои слова лживые, ты — пиздабол. Отпусти меня, сука! — Ты никогда не слушаешь! Всегда не даёшь мне договорить, затыкаешь рот. Да че с тобой не так, Вадь?! Что случилось, почему ты так изменился?! — Я?! Это ты изменился! Ты! — грубо, ненавидяще ткнул пальцем в плоскую грудь, потом ещё раз и ещё, стараясь сделать бывшему лучшему другу больно, и тот его в этом, почему-то, не останавливал. Будто бы не хотел, будто бы чувствовал, что заслужил. И внутри тоже эти слова колкие плавали: заслужил, заслужил, заслужил. Всё-то он заслужил, и как-то легко объясниться с Вадей не получится. — Я… я так мечтал об этом. Отойди — не хочу больше слушать. — Хорошо, — Слава кивнул, не поднимая взгляда и глядя тому куда-то в шею. — Я уйду. Только ты скажи мне одно, пожалуйста: почему я не могу даже попытаться до тебя достучаться? — Потому что я терпеть тебя не могу.       И всё же Леонтьев поднял взгляд. Они заключили зрительный контакт, пальцы, что до сих пор, казалось, сжимали одежду Вадима — замерли, а расстояние от лиц было настолько опасно маленьким, что впору бы и ужаснуться этого. Но они не замечали: Эвелон был полон ярости, глаза затмевала пелена ненависти и отвращения, а на лице замерла гримаса боли и жалости к самому себе. Ему будто бы сейчас в грудину запихивали металлические пружины, а в глотку сыпали маленькие таблетки — но не лекарства, а батарейки, и всё это скопление настолько мерзко скапливалось в бедном, несчастном желудке, что Вадя внезапно понял: злость, обида, разочарование столько времени копилась у него на душе, что уже спокойно на всё это их невыносимое содействие просто так, безэмоционально реагировать — ну просто не получалось. Не выходило, и всё тут. И у Бустера тоже много чего не выходило. Например, не пялиться на чуть приоткрытые губы, что от злобы кусали, делая красными.       В порыве безумия, непонимания он потянулся к ним, сжал руками ткань у шеи, вытянул билет в девятый круг адский — поцеловал его, и тихо приоткрывая рот и язык выпуская, кажется, вымазался пальцами в мыле, позволив вообще себе это делать. Глаза закрылись — когда прикоснулся к чужим нежным губам, увидел перед собой будто синее небо, а тело сласкалось в траву, принимая нет в себе, и да. Он словно почувствовал облегчение за эти три года. Пока затаившуюся тишину не разрезал внезапно громкий и отчетливый звук.       По щеке прошёлся хлопок ненависти, заставляя спуститься с небес на землю. Заставляя выпустить все собранные из космоса звёзды в зияющую чёрным атмосферу, что разбивались о скалы с треском. Что заплутались в еловых дебрях и погрузились ледовитую морскую льдину. — Чё… че ты делаешь?! — Вадим шокировано прикоснулся ладонью к своим губам, что ещё сохраняли тепло чужого вторжения, и тут же её откинул, безжалостно ударяя кисть об стену. — С какого хрена ты позволил себе это сделать?! — отбрил, прорычал это; в его потемневших от злобы глазах читалось столько адской боли, что Бустер невольно вздрогнул. — Не…ненавижу тебя. Терпеть… не могу. — тихо уже произнёс первокурсник это, сплёвывая накопившуюся слюну на пол. — Извини, я пойду. А в дверях уже кинул: — Видеть тебя больше не могу. А Слава, смотревший ему прямиком в сгорбленную от устали спину, мог думать только о двух вещах: Что он вообще сейчас сделал? И: Что, теперь ему всё одному здесь убирать?