Thin Walls of Enmity (twoe)

      План был очень прост. Коля прекрасно понимал всё насчёт своей привлекательности, обаятельности и красоты, и поэтому помириться со Школдыченко ему было — по его же мнению — очень и очень просто.       Купив дешёвый кофе, он высыпал туда содержимое пакетика, а затем размешал маленькой пластиковой ложечкой. На лице парня появилась мерзкая ухмылка. — Скоро пизда тебе, щель ебливая. Заплати за таблетки, они тебе пригодятся, когда штырить будет. Ах, какой же я умный. Некоглай самодовольно облизнул губы, а затем направился со стаканом в общую столовую. Ромы сегодня не было, так как они с Хесом договорились сходить в какое-то кафе. Экономист хотел сначала приревновать и возмутиться, но потом подумал, что ему это на руку.       Юечка восседала одна, доедая какое-то яблоко и залипая в телефоне. Нацепив приветливую улыбку, Лебедев двинулся к девушке, и поставил перед ней стакан. — Привет, Даш. А я тебе тут кофе принёс. — стоматолог подозрительно прищурилась, а затем опустила взгляд в кофе. Но ничего странного там не заметила. — Что? Пей, пока горячее, дорогое вообще-то. Школдыченко хотела было съязвить насчёт того, что такое кофе стоит дешевле чая, но Коля уже куда-то сбежал. Рука потянулась к стакану, откладывая его, но тут же задержалась. Студентка поняла, что ей неимоверно захотелось пить. — Блять, ну прямо как назло… ладно, мир так мир.       А Некоглай никуда не сбежал. Спрятавшись за угол, он проследил за тем, чтобы кофе оказалось в чужом желудке, а затем стал наблюдать. Сначала всё было нормально. Как стоматолог сидела спокойно, так всё и оставалось. Экономист успел даже расстроиться, что эффекта нет, но затем заметил, как её глаза начали становиться шире. Всё шире и шире, пока в комплект с этим не добавились трясущиеся руки, из которых вывалилась ложка, с шумом полетевшая ей под ноги. Лебедев улыбнулся. План действовал. И само веселье обещало дать продолжение в дальнейшем.       В скором времени на лицо первокурсницы стала лезть глупая улыбка. Дарья не понимала, отчего это происходит с ней, но ничего сделать не могла, так как дико кружилась голова. Она ощутила лёгкий прилив эйфории, затем горячие волны окатили её сознание и тело, посылая странные сигналы делать какие-то неожиданные, нелогичные действия по типу танцевать или кричать. Она резво задвигалась, как юла по полю, и стала что-то бессвязно лепетать, маша руками во все стороны. Кажется, вскоре к ней стали подходить друзья, чтобы успокоить — но Коля уже не видел. Стоя за углом, он упивался своей местью, и ржал, гогоча и плача от смеха. — Вот умора! — выдавил студент, отсмеявшись. Свой план он блестяще выполнил.

***

      Естественно, Юечка сразу же догадалась, в чём дело, и план мести по отношению к Некоглаю придумывала уже лёжа в больничной палате. Этот мудила кажется подмешал в этот его дешёвый кофе какие-то наркотики, что нанесли вред. Только вот какие? И откуда взял? Даша не задумывалась. Сейчас она могла лишь думать о том, как бы отомстить врагу. И она придумала. — Нужно слить какие-то его неприличные фотки, вот же смеха будет! — радовалась стоматолог, хлопнув в ладоши и чуть не упав с койки. — Вот же блять! Че так узко то всё?       Держась за спинку кровати, Школдыченко встала, и пошла, загадочно улыбаясь. Все, кто проходил мимо, задумчиво думали, о чем же она там думает. А Юя думала о самых повседневных вещах: например о том, как она пойдёт на первый этаж и выломает дверь паренька. Сам он был на парах, изучал разделы экономики и не только. Даша же, по сути, прогуливала, да ей и неважно было.       Добравшись до комнаты, первокурсница попыталась отдышаться, так как устала. Нагнувшись над ручкой, та посмотрела на неё несколько секунд, а затем, выпрямившись, встала, с силой ударяя по ручке тяжелым ботинком. А по сути же — просто пнула.       Величественно расхаживая, Юечка осмотрелась, и поджала розовые губы, кривясь от отвращения. — Ну и свинья… так, куда бы мне поставить телефон… хорошо, что у меня их два. — переступив пустые бутылки из-под колы, девушка поставила телефон в кучу бутылок, лежавших в углу комнаты, преждевременно включив видеокамеру. — Посмотрим, что ты по вечерам делаешь…       Вдруг ручку снаружи задергали — кажется, кто-то хотел войти. И тут же послышался голос: — Да что ж такое? Почему не открывается, нахуй?       Юечка его узнала. Это был Некоглай. Но что он тут делал так рано, когда должен был во всю учиться? Явно прогуливал. Девушка едва успела шмыгнуть под кровать, прячась — не самое лучшее место для пряток.       Ввалившись вальяжно в комнату, Лебедев матернулся и кинул сумку под кровать, распластавшись на ней. Парень тяжело дышал и явно был не в самом лучшем состоянии. — Вот надо же было Рому голым на паре представлять… думал, не сбегу, прямо там подрочу… Но сейчас, — в его голосе послышалось облегчение. — Я могу это сделать. Даша, притаившаяся под кроватью, еле слышно хихикнула, а затем заметила, как тот спустил штаны. Стоматолог ужаснулась — теперь что же, она должна будет слушать, как тот дрочит? Коля видимо посчитал, что должна. Плотно обхватив рукой член, он сжал плоть у головки и тихо прошептал: — Рома… Затем, быстро двигая кулаком, он закатил глаза, громко постанывая и представляя очень недвусмысленные картинки. И Юечка бы не хотела знать, какие. Кровать скрипела в такт движений, и Школдыченко поспешила закрыть руками уши, так как слушать это всё было очень противно.       Спустя долгие мучительные минуты мастурбации — мучительные для Даши, Коля наконец-то закончил и стал вытираться салфетками. — Надеюсь скоро я перестану просто дрочить на него… — Ага. Надейся, — прошипела Юечка, когда дверь вновь захлопнулась. — Ну ниче, скоро он вообще перестанет с тобой общаться, крыса ты ёбаная.       Схватив телефон, та вывалилась из комнаты и понеслась в свою, на ходу просматривая сливное видео, кое готова была залить в bjail.

***

      Алтарь на шкафчик Пешкова поставили в этот же день. Педагоги на парах предложили почтить упокоившегося Сергея, положив цветы у алтаря, либо сходя на похороны парня.       Ваня Бессмертных был одним из немногих, что тоже собирался прийти. Хоть ему было пиздец как плохо, но держался он хорошо, что наблюдали остальные. И каждый, абсолютно каждый подходил его поддержать со словами: — Держись, и это… за меня почти память. Ваня только хмыкал. А сами не могли, не? Всем, похоже, на бедного мальчика-первокурсника с исторического факультета было наплевать.       Так считал и подошедший Мокривский, что недавно интересовался у Хесуса и Братишкина, пойдут ли они. Те что-то пробормотали о том, что заняты, и быстро сбежали. Кажется этим двоим ничего кроме внимания друг друга было не нужно. Рома закатил глаза, сочувственно посмотрел на опустошенного Дипинса, а затем легонько потряс того за плечо. — Вань? Эй, Вань! Ау, ты тут? — Что? — тот удивлённо заморгал, отрывая глаза от пола, а затем с удивлением уставился на врача. — Рома? Чего ты? Если что-то нужно, то давай потом обговорим, я сейчас к Серёже на похороны… — Да? Ну я на немного тебя отвлеку. Пошли вместе, как раз обсудим кое-что. — Ну давай, — они двинулись вперёд, бок о бок и не глядя на друг друга. — Говори, что хотел. Я слушаю. Рома замялся. Когда подходил, то был каким-то более решительным, что-ли. А теперь словно натянутая струна. Было стремно спрашивать… — Ну… помнишь ту книгу, что ты мне дал? — Ну да. Помню. — Ну так вот. Там была вложена открытка о признании в любви. Это… я правда тебе нравлюсь, или это какая-то шутка? Просто я даже не знаю, как к этому относиться, мы же с тобой почти и…– Рома запнулся, а затем хотел было продолжить, но пианист перебил его: — О чём ты? Не знаю никакую открытку. Уверен, что это было в моей книге? Мокривский широко раскрыл глаза, будто рыба на суше, и остановился, становясь как вкопанный. — Но я думал… это ты подложил! Как же…– Рома не знал, что сказать. Нервно сглотнув, он встрепенулся, а затем выдавил: — Значит это было для тебя… Какое-то непонятное осознание начало приходить к второкурснику, и он побледнел, начав хлюпать носом. Врач оторопел. Кажется, тот плакал, но причину этого Роман не знал, и мог только обратиться с расспросами. Так и сделал. — Ваня, всё нормально? — спросил обеспокоенно, тронув за плечо. Резко тот дёрнулся, и обернулся на собеседника. И глаза его тому не понравились. Они были расширены — а зрачки узкие, бегающие. Сцапав его за руку, Дипинс со скоростью света пронёсся вместе с Мокривским по коридору, пока тот лишь ошарашенно открывал и закрывал рот.       После они побежали по лестнице. Когда парни забрались уже на предпоследние ступени, Мокривский глянул вниз, за перила, и его замутило, да так что он зажал рот рукой. — А помедлные нельзя, ммм? — промычал первокурсник, пытаясь не выблевать на пол.       Иван ему ничего не ответил, а лишь замедлился, подлетая к комнате. Достав ключи из кармана, тот судорожно стал её открывать. Врач наблюдал за всем этим с немым криком, потому что всё то, что сейчас происходило, было Роме Мокривскому непонятно. В итоге в скважину тот наконец-то попал, Рома в комнату — тоже, так его туда рывком толкнули, и вслед за ним влетел и сам хозяин комнаты, державший ключи, как грозное оружие.       Ваня усадил его на кровать, сам же стал расхаживать туда и обратно, будто бы позабыв о госте, который вообще не понимал, что происходит. Бессмертных что, не собирается идти на похороны Пешкова? И почему тот вместо ответа запихал его в свою чёртову спальню? Совсем ненормально. Потом, когда странное поведение пианиста вроде как прекратилось, он зачем-то стал рыться в тумбочке, что-то лихорадочно ища. Сквозь пару мгновений парень вытащил из недр маленькую бутылку джина, а также достал с полки стаканы и стал разливать. — Думаешь, это Серёжа написал? — спросил с нервным смешком тот, отставив алкоголь в сторону. — На, держи. Выпьем за его покой. — Спа… Спасибо, — недоуменно пропищал блондин, благодарно принимая стакан. За упокой так за упокой. Роман поднёс стакан к губам и отхлебнул горячащую жидкость, что обожгла его внутренности. Зажмурился, хмурясь. — Не знаю, честно. Но а… — На похороны я не пойду, — холодно известил тот, ставя со стуком стакан на тумбу. — Я не выдержу этого. У мен-ня…– забормотал, заикаясь, и с ужасом глянул на трясущиеся руки. — Я так мучаюсь. Скучаю по нему. Его звонкому смеху, мягким волосам, и глупым шуткам… мой дорогой друг. Серёжа… когда я увидел его тело, я понял, что я этого не выдержу: у меня вновь случился приступ эпилепсии, меня скрутило от боли: даже не внутренней, а душевной. Ром…– услышав своё имя, первокурсник поднял взор на Дипа. — Д-давай нап-пьемся. Мне х-хоч-етс-ся забыть.       Это было самое честное признание, что когда-либо вообще Мокрица слышал в своей жизни. И маска сдержанного человека вдребезг слетела с его спокойного лица, отражая настоящую горечь. Скорбь, печаль, боль. Вся эта комбинация плескалась в стакане джина Мокривского. Согласно кивнув, он без слов отпил ещё немного, с удивлением наблюдая за тем, как Ваня, схватив в левую руку бутылку джина, отхлёбывает прямо из горла, вылакав, кажется, уже половину.       Вскоре бутыль опустела и отлетела в угол нахуй, но к счастью грохнулась на что-то мягкое и не разбилась, чему напуганный Мокривский был рад. Идя на шатающихся ногах вперёд, Дипинс слабо вздохнул и присел рядом с Ромой, кладя голову тому на колени. Ваня закрыл глаза. Ему очень хотелось забыть.       Мокрица сидел ни жив, ни мертв. Он не знал, что делать с лежащим на нём Ване, но спугнуть его не решался. Не хотел обижать, хотел успокоить. Поэтому то и стал легонько поглаживать пальцами по русым волосам, надеясь что это приведёт парня в тонус. Кажется помогало, и второкурсник начинал понемногу успокаиваться. Дыхание становилось равномерным. Приоткрыв веки, он глянул исподлобья на Мокривского, и замер, разглядывая его бледное личико и глаза, словно внутри кромки их радужек плескалась лазурь. Завораживает… До безумия.       И он потянулся к чужому лицу. Длинные пальцы, коснувшись мягких щек, согревали, гладя кожу и лаская. Непонимающий ничего Рома, что сидел напротив — Ваня поплыл. Ванин разум был запеленён алкоголем, и ему жутко хотелось в нем раствориться. Стать ближе с человеком напротив. Без предупреждения он грубо примкнул к чужим губам, проталкиваясь внутрь языком и слизывая слюну, а когда не ощутил сопротивления — стал проникать ещё глубже. У Мокрицы заслезились глаза от такой прыти. Да чтоб его Ваня целовал? С какого?..       Осознание всего пришло к нему лишь когда телефон запиликал и начал петь глупую мелодию «сквимбимбамблби». Врач выставил руки вперёд, надавил на грудь и старательно стал отталкивать, но пьяный Бессмертных безжалостно схватил его за крашенные волосы и надавил на голову, вынуждая упасть сверху. Стало страшно — хотелось к маме, или просто за учебниками с Хесусом посидеть. Как раньше… Или с Колей поругаться. Именно сейчас, в минуты страха, он начал понимать, как ему не хватает именно Коли. И что тот бы точно смог помочь… захотелось снова его увидеть и по лицу дать, но никак не чувствовать жестокое, невыносимое давление от взрослого второкурсника, что буквально сжимал его в тисках. Губы болели от грубых укусов, а слюна скапливалась и текла по шее, или рукам, щекам, пальцам, твою мать — в комнате было и страшно, и темно. И слишком больно сжималось сердце.       В какой-то момент, когда Мокривский совсем не понимал, что происходит, ему как-то удалось выбраться, и отпрыгнуть подальше, с тяжёлым дыханием глядя на обезумевшего пианиста широкими глазами. У того взгляд был почти такой же. Кроме ещё одной маленькой детали. В их медицинском кругу эту деталь охарактеризовали как… Сумасшествие. И никак иначе. — Псих, ты совсем ополоумел?! Я давал тебе какое-то право целоваться со мной, блять?! Мне же больно! — Ром! Ром, прости! Прости, я не знаю, что на меня нашло…– шёпотом завершил свою фразу Иван, стыдливо склонив голову. Кажется, что от всей этой ситуации он окончательно протрезвел и словно бы осунулся, стуча пальцами о пальцы. — Р-Ром… — Я пошёл. — твёрдо оповестил его первокурсник, и сразу же вылетел вон за дверь, отплевываясь прямо на пол и вытирая губы от слюней рукавом. Ебаный алкоголь. Чёртов Ваня. И что это за уведомление от какого-то парня, что отметил его под каким-то постом? А что за пост то? Комната знакомая… гитара, стол, плакат с Риком и Морти над кроватью… куча бутылок от пива и газировки, что хозяину так лень убирать…       Мокрица с подозрением остановился у своей комнаты, и глянул на дверь, ведущую к Некоглаю. Это точно был его свинарник. Но почему отметили его? Кто видос снял? Сам Лебедев?       Парень вошёл к себе и врубил звук погромче. На картинке появился Коля, что начал говорить про то, как плохо представлять его голым. — Что?! Да ты охуел вообще? Схуяли представляешь? — сам же медик от этого заявления покраснел и недовольно надул губы. Затем началось самое трешовое. Коля на него дрочил. И стонал его имя, шепча что-то о том, как хотел бы его выебать. Вот тут то Рома не выдержал — заржал, не сдерживая смех и уже икая. А закончил свою тираду Некоглай надеждой на то, что скоро будет не просто дрочить, но и… — Ага. Мечтай, — фыркнув, Мокрица схватил телефон, выходя из bjail и запихивая тот в карман. — По-любому уже видел. А пойду-ка я у него это и… спрошу. Да!       Но сам Рома буквально поплыл в улыбке, осознав, что тот питает к нему «настолько» жаркие чувства: влюблённость, страсть, желание… Но а вот сам он… Чувствовал даже большее. Раздражение, и такое, что хотелось быть рядом, хотелось стать ближе, разрушить тонкую стену вражды, стать единым целым с текущей сквозь пальцы формалиновой ненавистью. И любовью, настолько тяжёлой, что доводит до дрожи, выводит из себя. — Ну ебаная сука блять нахуй! — да, видать Колян рил видос видел, раз Ромка его даже уже за в тамбуре слышал. — Во ебаный придурок… и че мне, сначала поржать с него, а потом уже в любви признаваться, или признаться и поржать? Или пизды дать за то, что на меня дрочит… Ладно, в процессе разберусь, — блондин нажал на дверную ручку, что была сломана, но на это он внимания не обратил. — Привет, Коль! Че, слили тебя, да? Хороший хуй, кстати, мне понравилось. — он действительно не врал, так как до сих пор подобное зрелище из сети интернет его жутко возбуждало. А то, что Коля дрочил именно на него… Приводило в состояние сладкого удовольствия. И злости. — Чё блять надо тебе?! — зло обернувшись, крикнул экономист, крепко сжимая кулаки и пиля неожиданного гостя пламенным взглядом с проблеском ярости. — Ты меня слил? Ручку сломал, камеру поставил? — Ты че? Ебнулся совсем? Ничего я не ставил, мне это надо? — Не знаю, не знаю, — процедил сквозь зубы Некоглай, медленно подходя к парню и сужая глаза. — Что у тебя за мотивы. Может быть ты за гея мстишь? — Да нахуй мне надо, в какой-то хуйне меня обвиняешь вечно, — возмутился Роман. А сам отступил на шаг. Злой Николай выглядел крайне устрашающе. Брр. — Я угараю с того, как ты на том видосе… — Что? — ненавистно оскалился Лебедев, подходя всё ближе и ближе. — Дрочил на тебя? Ну да, смейся. Смешно же. Кому нужен тупой Некоглай, когда есть шлюховатая Даша, или умный Хесус? Верно, никому. Ты же только на их сторону встаёшь, да Мокрица? — он ускорил шаг, только бы успеть поймать испугавшегося его одногодку. Поставив с грохотом руку к стене, он закрыл выход, склоняясь к парню так, что он вжался в стену от страха. — Ну и? Давай, унизь меня, ударь. Если можешь. — Ты! — Мокривский постарался взять себя в руки, а затем грубо ткнул своему оппоненту пальцем в грудь, выводя Колю из себя ещё больше. — Да пошёл ты на-хуй. В сторону отойди, иначе реально ебну. С какого ты обвиняешь меня в чувствах к другим, если я… — Нельзя так, не время… Стоит немного подождать, не правда ли? Я подумал сейчас, и понял, что уже самое время, — таинственно о чем-то прошипел экономист, а затем рывком перевернул того лицом к стене, больно заламывая руки. И только чтобы лишь повторить то, что они делали, когда изучали медицину: начал медленно проводить языком по хребту, прикусывая кожу и концентрируя своё внимание на эрогенных зонах: лишь бы вытрясти из того всю прыть, лишь бы убрать того упрямого и противного Мокрицу, и оставить послушного котёнка, что будет дрожать в его руках. И точно не от страха. — Самое время съесть моё сладкое. Я долго ждал.       Внутри Ромы словно полилась жаркая лавина тех эмоций, которые сейчас он испытывал. И по хорошему было бы его пнуть и оттолкнуть, отгоняя от себя, но первокурсник только тихо заскулил, принимая это всё, как искомое. Каждое нежное касание по животу, каждый лёгкий поцелуй в области шеи. Всё это доводило до ебаного состояния ебаного пиздеца. Всё это ломало теории, ломало стены, трубы, батареи, границы и прорывало дебри. И каждый, каждый момент неприличного наслаждения. Чужие пальцы на своей талии — верх истинного непотребства. Возлюби ближнего своего — так говорил бог где-то на небесах. Коля, возможно, придерживался бы этого правила, если бы его придерживался и Рома. Только вот у того другие понятия. Поэтому они слишком разные.       И поэтому он сейчас так глухо стонет ему в плечо и царапает ногтями спину, чувствуя, как Некоглай осторожно хватает его за бедро, а затем цепко держит за ногу. Неудобно? Нет, совсем нет. Совсем. — Я сейчас всё сделаю, ты только не бойся меня, хорошо? — успокоительно прошептал Лебедев парню на ухо, ласково целуя мочку. — Хорошо, — покорно ответил врач, лня ближе, проникая экономисту под одежду. — Я так устал, что меня трогают все, кроме тебя. Осуши меня без остатка. — Ебнулся? Попросил бы просто трахнуть, — прыснул Коля, чуть отстраняясь и беря партнёра пальцами за подбородок. — С удовольствием загоню в тебя свой большой… — Интеллект, — тот закрыл его рот рукой, закатывая глаза. — Заебал достоинствами хвастаться. Не думаю, что там у тебя настолько огромное эго, которое ты так изворотливо описываешь. — Хочешь проверить, солнышко? — приторно протянул Лебедев, пошло заулыбавшись. И он явно был настроен решительно, судя по этой улыбке, по его глазам, а самое главное — по назойливым рукам, уже стягивающим с Мокрицы футболку. Холодок прошёлся по спине студента, чувствующий внутреннее волнение. Шутки шутками, но он очень волновался — почувствовать плоть в себе, стать единым целым…       Вообще у него уже опыт в том, чтобы изучать своё тело. Поэтому, когда мокрые от слюны пальцы проникли внутрь, дискомфорта он не почувствовал. Только смущение и стыд, потому что ебаный Коля смотрел ему прямо в глаза. Своими чёрными, влюблёнными зенками. — И че ты пялишь, скотина? — поинтересовался медик, подняв бровь вверх. — Хочу поцелуй. Тебя же Алексей Александрович научил французскому… — Не напоминай. — снова закрыл чужой рот Рома, но тут же убрал ладонь, так как потянулся выполнять просьбу.       Медленно. Осторожно. Спокойно. Чтобы прочувствовать. Чтобы ловко скользнуть языком в податливый рот и перенять управление на себя, заставляя одногруппника стонать. Стонать, и проталкивать пальцы внутрь, отчего стонал уже Мокривский. Экономист чувствовал, что сейчас потечёт — он так давно хотел поцеловать своего врага, что не мог поверить в свою удачу. Так сладко… настолько сладко, что морозит органы. От шока и слабости. От внутренней ненависти до обожания…       Коля отстранился. Пальцами погладив подбородок, своё внимание переместил на то чтобы вновь подхватить чужую ногу и, придерживая, расстегнуть ширинку на брюках. «Хороший член» — вновь подумал Рома, представляя, как тот проникает в него. Как быстро двигается, забивая полностью промежность, скользя по стенкам и растягивая его. И, хоть и был девственником, но всё равно возбудился ещё сильнее, совсем не замечая, как всё пришло к действию.       Напрягшись, Николай с трепетом ввёл член внутрь Ромы, входя лишь до головки и останавливаясь. Он сильно беспокоился за врача, боясь сделать тому больно. Но блондину было как-то всё равно. — Быстрее, — еле сдерживая возбуждение процедил Мокрица, после быстро-быстро маря бледную шею студента мокрыми поцелуями. А после… решил оставить засос. — Это тебе за зубы. — Сука, ты че?! — прихуел Некоглай, трогая шею после того, как там оставили очень ощутимую красную отметку. — Я тебе типа теперь принадлежу, да? — Да. Завали ебало нахуй. Я люблю тебя.       Рома довольно улыбнулся, а затем громко всхлипнул, ощущая, как член проник глубже. Резко, остро и больно. Но из-за того, что был разработан, ему было легче привыкнуть. Зато как сложно было привыкнуть к тому, что он регулярно вздрагивал, когда первокурсник скользил органом по простате и в такт трахал, горяча стенки. И грязный шёпот делал своё дело. Он буквально доводил до исступления… — Ведёшь себя как шлюха, Рома. Мне нравится. — М, заткнись, сука. — а тот лишь огрызался, стукаясь головой об стену иногда и стоня, когда становилось особенно хорошо. Медленно, медленно, медленно. А затем утонченно быстро, так, что трясло, так, что становилось трудно не кричать, ногтями впившись в плечи, и совсем невозможно привести дыхание в прежний ритм — в обычных обстоятельствах это бесит, особенно то, что Коля так властен над ним. — Ты такой охуенный, боже, — в какой-то момент просипел Некоглай, чувствуя, как от такой скорости он уже на грани. — Нет, всё-таки это лучше дрочки. — А ты такой долбоеб, — щёлкнул того Мокрица по лбу. — Не дрюкай на меня больше, мне противно. Ну и… Ты знаешь, ах…– Рома прикрыл глаза, стараясь вновь не сорваться, и продолжил говорить вновь. Звук хлюпанья, разносящийся по всей комнате, он старался игнорировать. — Знаешь, кто слил? — Неа, — честно признался Некоглай, равнодушно пожав плечами. — У меня много вр-врагов, — он замедлился, делая глубокие, резкие толчки, а затем затрясся, поднимая голову вверх и закатывая глаза от эйфории. — Да хоть ты. — Не сомневайся, я твой член и без компромата легко получу, — тут же отбрил Рома, чувствуя, как пульсирующая головка разбрызгивает сперму у него изнутри. — Сука, мы же презики забыли.       Ну а дальше всё по сценарию: Рома выгнулся, сладко скуля и прижимая к себе одногруппника, и кончил тоже, пачкая в сперме руку. Та потекла вниз, но медик лишь вытер руку о чужую щёку, смеясь с того, как Коля обиженно из-за этого надулся, забавно морща нос. — Мудила ты, Ром. Хули спущенку свою об меня трешь? Тебя давно не ебали? — Только что, — заметил вышеупомянутый, проведя пальцем под пухлой губой, а затем и по измаратой щеке. — Но мозг ты мне ебешь уже с самого начала. — Пиздеж. Это ты мне ебешь. На улице была уже ночь. И все ушли спать. А кто-то даже друг с другом, особенно после такой бурной «стычки». А ручка всё ещё была сломана.