Thin Walls of Enmity (twoe)

      И вот Ваня снова оказался в больнице. Перед его глазами был белый свет больничных палат, но у самого в голове не было ничего. Шок. Непонимание. Отрешенность. И холодность. Ощущение холода из-за давящих воспоминаний, которые комом вываливались из головы, стоило Дипинсу хоть немного шевельнуться или приобрести остатки разума. Он… Убийца? Он… пытался убить Юечку и убил Жожо? Это всё правда, да? Правда он умыл руки в чужой крови, крови человека, которого так любил, ценил, и которым так дорожил? Неужто это правда? Неужто жизнь утратила смысл, и осталось только лишь сидеть и жалеть о содеянном? — Нет… нет, нет, нет! Это неправда, нет! — громко вскричал пациент, швыряя рядом стоящий на тумбочке стакан на пол. Нервы его не могли больше выдержать стресса, а мозг подавлять. Хотелось орать и кричать, хотелось устроить здесь погром, чтобы прийти в себя хоть немного. Было ужасно страшно оставаться в этом месте одному, с ощущением неизвестности. — Может быть… может я всё забуду? Может быть Даша мне врала специально? Может… Сука, сука что же делать?!       Обернувшись, он заметил приоткрытое окно. Решимость пришла внезапно — перед глазами промелькнуло всё. Весь этот год. Труп Серёжи он увидел так ярко, словно тот был сейчас прямо перед ним. Казалось, словно он держал его на своих руках. Прижав руку ко рту, он всхлипнул. Хотелось обратно. Хотелось назад, туда, на два года назад, когда они познакомились. Он ещё тогда в школу ходил. Держал его за руки, пока Пешков трясся от страха грозы. Ел вместе с ним попкорн и смотрел кино про пришельцев. Сейчас бы просто взять своего лучшего друга вновь за руку и, держась крепко-крепко, пойти поесть мороженое, или в тайне от родителей выпить пиво. Как бы хотелось… Всё бросить и сбежать далеко… к морю… туда, куда они и хотели. Найти работу, завести собаку и ходить с ней на выставки. А ещё Жожо мечтал быть историком… а Ваня бы ему на пианино играл, пока тот читал книги или делал отчёты. Он бы ему играл Vivaldi, а Серёжа непременно бы улыбался, расхваливая его игру. И Ваня бы… Он бы точно смущался. И это были бы самые чудесные моменты в его жизни.       Он делает шаг. Делает ещё один, вперёд, навстречу солнцу. Навстречу тёплой, солнечной осени и окну. Улыбается. Крепко в кулаках сжимает больничную наволочку. И становится лучше. Становится теплее. Бессмертных видит мягкую улыбку, обращенную к нему, видит тёмные кудри — и закрывает глаза. Ещё один шаг… — Ваня! Громко звучит внезапно. Пианист широко раскрывает глаза и было уже готовится свалиться вниз, как его кто-то подхватывает и сваливает с ног. — Совсем с ума сошёл? — Даша? Пусти, я не хочу больше жить! — Но почему? — Потому что он — умер! Я… я убил его… Как мне теперь с этим жить? Как?!       Студент развернулся и уткнулся лицом в пол, прямо напротив колен девушки. Из глаз градом текли слезы, а внутри билась, словно рой муравьёв, истерика, побужденная сильными переживаниями. Школдыченко не придумала ничего более весомого, как взять его за руки и просто наблюдать, как парень трясётся и скулит. Она бы очень сильно хотела помочь, но не знала, чем. Наконец, Юечка подала голос. — Ты… ты не виноват. Не твоя вина в том, что у тебя случился приступ. Я… я знаю, что его больше нет, и мне тоже очень и очень больно. Нам придётся с этим смириться. Слышишь, Вань? Ты слышишь? — Я… я им всем расскажу. Всё расскажу. Что я виноват. Что во всём… виноват… я. Ты можешь, — всхлип. — можешь не волноваться насчёт того, что будет с тобой. Я скажу, что ты мне помогала. И Амину я тоже спасу. — Что, ну что ты сделаешь? — Ты увидишь.

***

      Амину выпустили из тюрьмы в связи с обстоятельствами того, что наркотики использовались в виде профилактического лекарства от эпилепсии. На неё наложили штраф, но девушка не говорила Даше, какой.       Сама же Дарья рассказала, что Дипинс во всем сознался. Он признался в убийстве, но в суд его не повели. После того, как провели экспертизу, выяснилось, что у парня действительно сильные проблемы с головой и душевным здоровьем. В конце концов, она была рада тому, что Ваню не посадили за решётку. Так можно было бы его навещать, и не беспокоиться насчёт того, что он что-то с собой сделает.       Сейчас девушки сидели вместе с второкурсниками в кафе неподалёку от больницы, где договорились встретиться, и рассказали всю произошедшую ситуацию. — Не могу в это поверить, — пялясь в одну точку, произнёс Братишкин, помешивая свой коктейль. — Это что же, я его не зря подозревал, получается? — Видать, не зря, — устало произнёс Хесус. На большее он не был способен. Вся эта ситуация с Ваней полностью выбивала его из колеи. И всё же он был рад тому, что теперь одногодка в безопасном месте, и им теперь займутся специалисты. — Девочки, а вы что, не собираетесь возвращаться в ВУЗ обратно? Даш? Амина? — Вов, после такого ты хочешь, чтобы мы вернулись туда? С судимостью? Да и этот ВУЗ… меня с него терь триггерит. — хмыкнула Мирзоева. И в чем-то она была права. Ну а вы бы смогли вернуться? — В любом случае, можно поступить в другое место. — Но лучше этого не найти… — Найдём, — решительно отрезала Юечка, стукнув ложкой по столу. — Не надо нас учить жизни. Ты так беспокоишься обо всех, Вов, или просто везде суёшь свой ебаный длинный нос? — А что? Что-то не так? А может быть, это ты свою пипку не туда, куда надо, пихаешь? — Семенюк склонился к девушке, щёлкнув перед её носом пальцами. — Всё ещё неймётся? Или такая крутая только потому, что не ты убийца, я не пойму? — Вов… — Лёш, пойдём, не хочу тут больше находиться, — кинув презрительно насмешливый взгляд в сторону бывшей студентки, экономист схватил Губанова за руку, кинул деньги на стол и потащил Алексея за угол.       Даша и Амина остались одни. Теперь им нужно было подумать, что делать дальше.

Спустя год.

      Ну вот и настала пора, когда для первокурсников кончается первый курс, для второкурсников — второй, а для третьекурсников, самых старших из них — третий. И это значит, что ребята из третьего курса уходят в далёкое и самостоятельное плавание, прощаясь с любимым местом, кажется, навсегда. А потом уже и их дети придут в это место, и дети их детей, и дети детей их детей, и дети… Ой, короче!       Ребята с первого и второго курсов весело сидели в квартире Коли и отмечали окончание экзаменов, и вообще начало лета в целом. Правда ещё и пол июня пришлось провести за прохождением практики, но теперь они могли выдохнуть с облегчением. Почему отмечали на квартире Некоглая? Всё очень просто. — Да я тут самый богатый, да у меня самая большая квартира, с домашним кинотеатром, баром и караоке… После этих слов, естественно, все четверо потащились к парню.       Лебедев открыл бутылку игристого, и разлил по стаканам, стараясь не пролить лишнего на ковёр. Получалось хорошо. — Что, ковёр тоже дорогой? — съязвил Рома, отпивая алкоголь. — Блять, ну конечно он дорогой! Белый же, хули. — Насколько дорогой? — Намного дороже тебя! — Что ты… — Ром, Ром, тебе же всё равно потом тут жить, не ерепенься ты так, — пихнул его локтём Хес, заставляя друга краснеть. — Ты же его па-арень. — С чего ты решил, что я буду в этой халупе жить?! Ещё не факт, что мы не… — Заткнись и пей, дорогой, — заткнул его Некоглай стаканом, и подмигнул Лёше. — А Алексей Александрович дело говорит. Будем жить здесь, куда ты денешься? Кровать мягкая, хочешь… — Нет, Нет не хочу я её пробовать! — Полежать, я хотел сказать. Но если так настаиваешь… Экономист засмеялся, видя, как блондин стал полностью красным от гнева, и обернулся к Вове. — А ты почему молчишь? О чем думаешь? — Да так, — махнул рукой Братишкин. — Думаю о том, чтобы сходить летом в настоящий поход. А не как тогда, осенью… пиздец холодная погода была. — Ага. Я ещё заболел потом, и мы… — Потрахались, да. — закатил глаза Лёша, подчерпывая виноград из тарелки. — Да. Ребята, хотите расскажу, как это было? — заговорчески подозвал младших к себе Вова, растягивая губы в лукавой улыбке. В спину прилетел удар кулаком. — Ты бы им ещё показал! — Ай, больно же! Да я и не против. Устроим групповушку? Парни засмеялись, в шутку кивая головой, будто соглашаясь, пока врач вдруг не произнёс: — А я тоже не против, — Хес снова пихнул Мокривского локтём. — Хорошая идея, мне кажется. Остальные лишь молча хлопали глазами. Кажется, Алексей Александрович смог шокировать даже мастака на такие шутки — Колю. Он даже мимо рта шампанское вылил, прямо на серую толстовку. — А… я же пошутил, ребята, почему Вове можно так шутить, а мне нельзя? — возмутился бывший второкурсник. Нахмурившись, Семенюк ударил того коленом. — За такие шутки в очке бывает… — Сперма. В твоём щас сперма будет, ещё раз его ударишь, — в отместку уже пнул его Рома, отчего старший болезненно поморщился. — Ебать ты его подъебал, бро. — в шутку пихнул его — в третий раз уже, — Хесус, широко улыбаясь. — Харе его локтём пихать, заебал, — толкнул того Некоглай, а после удосужился разгневанного взгляда Владимира на себе, и тут же заткнулся. Правда, тумака всё равно получил.       Эвелон же с Бустером в России этим летом решили не оставаться. Просто у Вади от двоюродной тёти его троюродного дяди со стороны жены брата его сестры появилось два билета на поезд в Алматы, и парень решил не отказываться от столь интересного предложения. Тем более, 192 давно хотелось посмотреть на Вознесенский собор.       Выставив телефон, Вадим сделал фотку в Снэпчате, выбрав маску с ушками кролика. Леонтьев высунул язык и скосил глаза к носу, отчего Козаков прыснул со смеху. — Слава! Давай нормально, бля. Когда мы ещё сделаем фотки в поезде? — А на обратную дорогу у нас деньги есть? — Естественно. Мы у тёти и останемся, она просто так, думаешь, их отправила? Хочет со мной увидеться. Давай, ещё фоточку, зай. Слава кивнул, а затем подставил щёку и показал на неё пальцем. — Поцелуй. Целуй, целуй… Вадик закатил глаза, а затем согласно кивнул, и резко прижался губами к чужим. Прозвучал щелчок, оповещающий о сделанной фотографии. Затем архитектор оторвался от Бустеренко. — Афч, ну я конечно не это имел ввиду, но… ой, ну-ка покажи, — инженер восхищённо осмотрел фото, на котором были запечатлены целующиеся парни, и выдал: — А давай в следующем году заведём блог, в котором будем постить фоточки, посвященные нашей паре?! — Пиздец ты чсвшный мудак. Но я согласен!       И Вадим, ещё немного повозмущавшись, слился с Вячеславом в новом поцелуе, и они уехали в закат. Вернее, в Алматы. Что же было со всеми остальными?       Злой и Фейс создали новый блог, в котором теперь поддерживали лгбт-людей, и нападали на тех, которых на Руси называли гомофобами. Вернее, латентными геями. Ваня закончил ВУЗ, и должен был вот-вот устроиться на работу, туда, где могут пригодиться его способности в экономике. Артур же решил полностью отдать себя сайту, пока его парень ездил по делам и обратно.       Виола всё-таки согласилась после многочисленных многомесячных уговоров от Соколова сходить с ним на свидание. Кажется, Палий он тоже нравился, хотя она этого и не показывала.       Ваня Дипинс чувствовал себя намного лучше. Хотя он и был под многочисленными психотропными подавляющими лекарствами, он всё же оставался в трезвом уме, и смог смириться с тем, что когда-то случилось. С этим ему помогала Даша. Она постоянно сидела рядом, когда были часы посещения, держала его за руку. Амина тоже приходила, до того времени, как не уехала куда-то в другой город, на учёбу. Юечка же осталась с ним. И Ваня, если быть честным, был рад, что она не осталась с Тендерли. Он ещё не понимал, что происходило с ним, но его глаза часто начинали при взгляде на Школдыченко сверкать. Кажется, он влюбился? Я не знаю. Но точно могу сказать, что Дарья чувствовала тоже самое.       Наташа Бердникова познакомилась с тем симпатичным блондином-дежурным, которого звали Сашей, и часто тусила в его комнате, где парочка смотрела сериалы и обсуждала Джессику, Джину и Джинджер. Интересно, они когда-нибудь начнут встречаться уже?       Гаечка и Строго же нашли новую модель для своего «интимно-модельного бизнеса». Договорившись вновь с Андреем и Дианой, они взяли в попечение какую-то милую девушку с ником «Корейка», и заключили с ней договор. Короче, деньги к ним вновь поплыли рекой. И Куданова искренне надеялась, что больше ничего такого с их новой моделью не случится, как с покойным Пешковым. А что же насчёт и самого Серёжи? Знаете, кто его навещает прямо сейчас?       Лёша поднял глаза в небо, разглядывая его синие и лиловые оттенки. Мягкая трава касалась ног, по которой они с Вовой вместе шли. Погода, право таки, была слегка ветреной, но от этого не менее ласковой, тихой и спокойной, чем как если бы ветра не было бы вообще. Пахло цветами, растущими возле могил.       Наклонившись, медик налил в стаканчик воды, а Семенюк положил печенье, чтобы угостить покойника. Рядом они поставили в вазочку белые ромашки, собранные на какой-то поляне. — Жарковато, однако. Хоть ветер и шпарит вовсю, — заметил Братишкин, переводя взгляд на фотографию Пешкова. — Как ты тут, приятель? Он в раю, наверное? Как думаешь, Лёш? — Я не знаю, но надеюсь, что это так. А вот убийца навряд-ли туда попадёт. Только если в ад… хотя мне очень жаль Ваню, ведь он… — В ад, да? – дрогнувшим голосом спросил его Вова. Губы его почему-то задрожали. — Ну, да. Я это и сказал…– недоуменно произнёс Алексей, обращая на того взор. — Эй, всё в порядке? Ты какой-то не свой, вон, побледнел весь… Это из-за жары так? Тебе дать воды?! — он обеспокоенно принялся щупать лоб экономиста, а после протянул ему бутылку с водой, но Вова её почему-то откинул. — Ты… ты чего? — В ад… убийца… — Да, все убийцы попадают в ад, это закон божий… — Но я же не хотел! Почему тогда я должен…       Ноги парня подкосились, и он упал прямо перед железной калиткой, ведущей к памятнику Серёжи. Губанов удивлённо приоткрыл рот. Ему были не ясны чужие слова, а те, что Братишкин в бреду бормотал, упав на траву — не слышны, поэтому, чуть наклонившись ниже, он прислушался. — Прости… прости меня. Серёжа… я… ты простишь меня? Лёша замер, кажется, что-то осознавая.