И небо по-прежнему синее

      По верхней площадке Астрономической башни гуляет стылый ноябрьский ветер. Он доносит запах сгнивающей опавшей листвы из леса и совсем немного — запах дыма: видимо, Хагрид уже проснулся и растопил печь, чтобы приготовить ранний завтрак себе и Клыку.       Гарри сидит на низкой, трансфигурированной из чего-то, случайно попавшегося ему под руку, табуретке; у него на плечах плед, за плечами — оставшиеся позади военные годы. Ветер разносит по округе белёсый дым с лёгким остаточным запахом ментола. Ещё при самом вдохе этот дым холодит горло, и ледяной осенний воздух приятно чувствуется на языке, когда Гарри пытается делать колечки. Он пока ещё слишком плох для этого, но думает, что ему просто не хватает практики.       Тлеющий огонёк доходит до фильтра и самую малость опаляет кончики пальцев; тогда Гарри щелчком отправляет скуренную сигарету в полёт за парапет башни. Он знает — стоит только бычку перелететь каменную преграду, он тут же исчезнет. Так было всегда.       Он смотрит себе за плечо и устало выдыхает, качая головой — дело совсем не идёт. Пускай он начал эту картину всего пару часов назад, на холсте уже вырисовывается пейзаж Запретного леса, деревянной хижины Хагрида на самой опушке и маленький кусочек чёрных вод озера. Всё было с высоты птичьего полёта — Гарри не случайно забрался на самую высокую башню всего Хогвартса, — однако уже сейчас он видел, что это совершенно не то. Этой картине не хватает чего-то; чего-то, что могло бы превратить этой мрачный пейзаж во что-то особенное.       Глаза неожиданно застилает яркая пелена — это взошло солнце, первыми лучами освещая верхушки многовековых деревьев в лесу. Озорные лучики путаются в волосах и заставляют немного прищуриться; солнце, даже несмотря на конец ноября, ещё немного согревает, отчего Гарри нежится в этих малость тёплых волнах.       Гарри понимает — это оно. Наверное, он подсознательно чувствовал, что ему нужен именно рассвет. Карминовые росчерки лёгкими мазками ложатся на шафраново-желтые мазки, приятно оттеняя серость остального пейзажа, однако Гарри понимает, что красный цвет был лишним — у него случайно получается пламенеющий закат вместо тихого рассвета.       Гарри думает, что нужная палитра тоже придёт с опытом, ведь, в конце концов, красками он начал рисовать не так давно. Раньше были грифельные рисунки и рисунки чернилами, которые нередко возникали прямо на пергаментах с какими-либо заданиями по учёбе. Сейчас Гарри рисует на холстах и специальной бумаге. Он пока пользуется маггловской акварелью и акрилом, но думает, что через некоторое время попробует писать магическим маслом. Тюбики с обычной масляной краской лежат у него в тумбочке в комнатах Гриффиндора, практически нетронутые — он пробовал рисовать ими, но понял, что это пока что не его уровень. Эта краска сохнет долго, цвета без добавления специального льняного масла смешивать тяжелее, а мазки получаются то слишком жирные, то слишком тонкие. Но Гарри знает, что когда придёт зима, он достанет эти масляные краски и будет рисовать снежные пейзажи.       В правый нижний угол ложится аккуратная маленькая подпись и дата — теперь, когда он начал рисовать красками, он делает так всегда, хотя его грифельные наброски всё так же остаются без них. Гарри привык терять карандашные рисунки в Хогвартсе, но он не хочет, чтобы все знали, кто их автор. Почему-то ему кажется, что все разочаруются в нём, когда узнают, что он любит рисовать. Как же. Герой, Защитник, Победитель, он любит рисовать маленькие полевые цветы и большие кленовые деревья, сквозь листву которых пробиваются яркие лучи солнца. Он не любит сражаться. Он любит рисовать.       Акрил немного подсох, и Гарри убирает баночки с краской в специальный мешочек; вода в стаканчике уже давно стала цветной, поэтому он просто наколдовывает её заново, после чего осторожно промывает в ней грязные кисточки. На пальцах кое-где есть пятна, и Гарри вытирает их небольшой тряпкой, специально для этого предназначенной. Кисточки высыхают благодаря ещё одному заклинанию, а затем парень убирает их в большое отделение тканевого пенала, где уже лежат их сёстры в компании кучи простых карандашей и ластиков.       Плед немного сползает с плеч на спину, и Гарри снимает его полностью, складывая в аккуратный свёрток и кладя на самое дно сумки. Следом туда отправляется мешочек с краской и пенал с кисточками; краска на холсте ещё не застыла, поэтому его пока нельзя убирать туда же, так что Гарри снимает его с небольшого деревянного мольберта и откладывает прямо на каменный пол; уменьшенный мольберт отправляется в ту же сумку.       Гарри встаёт на ноги и разминает затёкшее тело, после чего подхватывает сумку, вешая её на плечо, и берёт в руки холст с картиной. Теперь можно и уходить.       Когда за спиной закрывается дверь, маленькая табуретка, про которую Гарри, казалось, забыл, превращается обратно в небольшой камушек, который будет лежать на верхней площадке Астрономической башни до следующего его прихода. Солнечные лучи скользнули по тёмным волосам, забранным на затылке в небольшой хвостик, в последний раз — Гарри начал спускаться вниз по лестнице, и теперь для солнца не осталось даже самых маленьких щёлочек.       В самые ранние часы Хогвартс слишком тих и пуст. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, ведь даже преподаватели никогда не вставали в такую рань; сейчас, наверное, не спят только школьные эльфы, которые уже принялись за готовку завтрака, да вон Хагрид встал с утра пораньше, чтобы проверить тыквы в теплицах.       В коридорах прохладно, но всё равно теплее, чем было на Астрономической башне, и маленькие облачка пара не вырываются из его рта при каждом выдохе. Здесь хорошо, и Гарри не может удержаться от того, чтобы не прикоснуться ладонью к каменным стенам замка. Его полностью отремонтировали ещё прошедшим летом, и сейчас он кажется таким, каким был всего пару лет назад. Но даже если внешние детали не претерпели изменений, Гарри знал, куда смотреть.       Вот, например, здесь. Он проходит мимо входа в Большой зал, мимо огромных деревянных дверей. Здесь, прямо на одной из досок когда-то была вырезана какая-то надпись. Она была сделана так давно, что смысл слов невозможно было угадать, но Гарри всегда знал, что она там есть. Сейчас двери заменили. Поэтому больше не было этой старой потёртой фразы, да и сами двери выглядели не в пример новее старых.       Или вот здесь. Здесь висела целая портретная галерея, которая была полностью уничтожена в пожаре второго мая. С началом учебного года Гарри всё чаще задумывался о том, что каждый гриффиндорец, который учился в Хогвартсе ещё до Войны, с печальной улыбкой вспоминал эту галерею, потому что дорога, которая вела от Гриффиндорской башни к Большому залу неизменно проходила по этому ныне пустому коридору.       Каждый замечал изменения, новые детали, на которые раньше не обращал внимания, но на которые теперь всегда натыкался взглядом.       Вот это место с движущимися лестницами. Все они — новые, потому что большая часть старых обвалилась во время налёта Пожирателей Смерти. Теперь, если свеситься через перила и внимательно приглядеться, далеко-далеко внизу можно было заметить оставшиеся камни от старых лестниц. Но, конечно, совсем скоро уберут и их — школьные эльфы продолжали трудиться на благо Хогвартса, убирая даже самые небольшие воспоминания о былых разрушениях.       Вход в гостиную Гриффиндора, казалось, остался тем же. Полная Дама продолжала охранять проход в гостиную факультета, но даже с первого взгляда можно было понять, что эта картина уже не та, что была раньше. Позолоченная рама была другой, а если очень внимательно вглядеться в холст, можно было заметить своеобразные «заплатки» на полотне — это приглашённые художники исправляли местами обуглившийся холст.       Теперь Дама была не в пример тише, чем раньше. Но Гарри ещё помнил, как она любила петь и однажды даже пыталась силой голоса разбить хрустальный стакан; помнил, как она возмущалась им с Роном и Гермионой, ведь они часто убегали из гостиной после отбоя, чтобы сбегать в библиотеку или проследить за очередным «подозрительным» лицом.       Да, изменился не только Хогвартс, но и они сами. Ученики стали спокойнее, ведь теперь они знали, что ничего им больше не угрожает. Тёмный Лорд был мёртв, окончательно и бесповоротно, а оставшихся Пожирателей успешно продолжали ловить авроры. Теперь только те ученики, которые напрямую сражались в Битве за Хогвартс, поддерживали факультетскую войну. Они помнили, как многие слизеринцы встали на сторону своих семей во время Войны и не могли до конца принять их решения.       Но большая часть наконец поняла, что немногие ученики Слизерина вступили в ряды Пожирателей по своей воле. Немаловажную роль в этом сыграл сам Гарри, который высказался на всю страну почти на следующий же день после Победы: «Я могу понять тех, кто ненавидит Пожирателей Смерти, безусловно, могу. От их действий пострадали мои друзья, мои родные; они сожгли Хогвартс — единственное место, которое я по-настоящему считал своим домом. Поэтому разумеется, у меня с ними свои счёты. Однако что мне — вам — сделали учащиеся факультета Слизерин? Дети? Такие же дети, как и я сам, как вы, как ваш собственный ребёнок? Поверьте мне, я видел, как по крайней мере один слизеринец плакал из-за того, что банально боялся. Боялся встать на сторону Чудовища. Однако вы знаете? Понимаете, что у многих, что у большинства из них просто не было выбора? Вам известно, что большую часть этого факультета составляют выходцы из аристократических семей. А вы знаете, что в них воспитывают абсолютную покорность Старшему в роду? Будь то отец, мать, дед и так далее? Их учат подобному с самого детства, и они не имеют права предать свой род и свою семью. Поэтому я повторяю: у них просто не было выхода. Вот вы бы осмелились предать тех, кто был с вами на протяжении многих лет? Простите, но я искренне сомневаюсь в этом. Именно поэтому я сомневаюсь в том, что учащиеся факультета Слизерин виновны во всём. Мы ведь привыкли обвинять их, даже если у нас нет никаких доказательств, а только наши собственные доводы, я прав? Они не виноваты в том, что родились в семье потомственных аристократов, не виноваты в том, что их заставили преклонить колени перед Тёмным Лордом. Я считаю, что не существует истинно белого и беспросветно чёрного. Все мы с вами люди, а людям свойственно быть серыми. Почти у каждого из нас свои стандарты, свои привычки, свои мысли. И всё это может подвергаться изменениям из-за каких угодно факторов. Однако сознание формируется в детстве и юношестве, которые мы проводим в стенах школы. Так скажите мне, что останется делать слизеринцам, которые для нас по определению злодеи, лжецы и хитрецы? Такие слова говорятся даже самым маленьким учащимся первого и второго курса. А затем они понимают, что если тебя заведомо считают плохим, стараться что-то изменить просто не имеет смысла. Мы сами взращиваем в них ненависть, высокомерие и Мерлин знает, что ещё. Мы сами превращаем их в бездушных монстров, которых с каждым годом начинаем ненавидеть всё больше и больше. А им не остаётся делать ничего больше, кроме как ненавидеть нас в ответ. Я уже говорил ранее, что не существует белого и чёрного. И я могу привести множество примеров того, что я прав. Ещё во время войны я и мои друзья попали в плен к Пожирателям. И вы знаете? Я честно думал, что нам пришёл конец. Но помощь появилась оттуда, откуда ни один из нас её не ждал. Один человек, слизеринец, сказал, что не узнает меня. Он не выдал меня Лорду, он солгал в лицо своему отцу, он дал нам шанс сбежать. Или вот ещё: одна женщина сказала своему Лорду, что я мёртв, хотя я всё ещё был жив. И этим она спасла мне жизнь. Если вам не достаточно примеров из моей жизни, я расскажу вам о том человеке, который защищал вас или ваших детей от Пожирателей, когда те властвовали в Хогвартсе. Да, я говорю сейчас о том времени, когда Альбус Дамблдор только умер, и его место занял Северус Снейп, который ранее преподавал Зельеварение и Защиту от Тёмных Искусств. Вы наверняка думаете, что он закрывал глаза на бесчинство своих «товарищей», однако это было совершенно не так. Не имея свободы действий, он, однако же, продолжал изготавливать зелья для Больничного Крыла, которыми пользовались ваши дети или вы сами, когда попадали туда из-за болезни или по другой причине. Он не давал своим «товарищам» пытать учеников, будь то ребёнок из Слизерина, Рейвенкло, Хаффлпаффа или Гриффиндора. Он пропускал мимо ушей каждое гадкое слово, брошенное ему в спину, и продолжал охранять всех и каждого. Вы скажете, что я не знаю, что происходило в школе на самом деле, потому что меня не было там в тот год? Там были мои друзья и товарищи, поэтому поверьте, я знаю, о чём я говорю. Вражда факультетов уже давно изжила себя. Именно сейчас, когда общество ещё нестабильно после Войны, нам нужна сплочённость. Мы не должны делать различий между выходцами из того или иного факультета, потому что в первую очередь все мы с вами люди. Людям свойственно заблуждаться и ошибаться. Но так же людям дано благословение прощать. Прощать и жить дальше...»       Те слова произвели фурор во всём магическом мире. Люди начали задумываться, начали думать и вспоминать, что они сами делали, когда учились в Хогвартсе, когда они лично презирали и ненавидели учеников Слизерина. По стране прокатилась волна, которая изменила сознания многих тысяч людей.       А затем начались суды. Многих Пожирателей Смерти приговаривали к Поцелую дементора, многих ссылали в Азкабан на пожизненное заключение. Но люди наконец увидели истинное доказательство слов Мальчика-Который-Выжил. Он свидетельствовал в защиту некоторых Пожирателей, и тогда люди вновь услышали его слова о том, как его и его товарищей спасали слизеринцы. Это было на суде по делу семьи Малфоев, которых изначально планировалось всех посадить в Азкабан.       Он рассказал о том, что для него сделал Драко, что для него сделала Нарцисса. Лишь только по поводу Люциуса он не сказал ни слова. Потому что тот действительно был виновен. Судьи продолжали приводить различные доводы, которые Гарри Поттер, который на том суде являлся свидетелем, успешно парировал. Он защищал их до самого конца, до того самого момента, пока Драко и Нарцисса не вышли из здания суда свободными людьми.       А затем он в самом деле свидетельствовал за невиновность Северуса Снейпа. «Я не смею говорить, что профессор был святым человеком. Нет, конечно же я так не считаю. Не потому, что на протяжении многих лет мы взаимно ненавидели друг друга, а потому, что ни один из нас святым не будет никогда. Я не отрицаю того, что Северус Снейп участвовал во многих акциях Пожирателей Смерти и помогал Тёмному Лорду. Я также не скажу, что он примкнул к Пожирателям не по своей воле. Однако мне доподлинно известно, какие действия он совершал для защиты всех учеников и во время Войны, и в годы до неё…»       Этот суд был сложнее, определённо сложнее, чем суд над Малфоями, потому что профессор действительно совершал множество отвратительных поступков. Но совершенно неожиданно для самого Гарри, к нему на помощь пришли почти все преподаватели Хогвартса. Они рассказали об истинной роли Снейпа, когда тот был Директором. А затем судьи распечатали завещание Дамблдора, который писал о том, что Снейп на протяжении многих лет являлся шпионом Ордена Феникса в стане Пожирателей Смерти. Альбус рассказал о проклятии, которое медленно убивало его, и рассказал также о том, что он сам вынудил Снейпа убить его в тот самый день.       Спустя несколько часов серьёзных дебатов профессора объявили невиновным. Да, посмертно, но теперь он мог со спокойной душой покоиться с Миром. Гарри действительно был рад, что им всем действительно удалось хоть немного, но обелить репутацию того человека, которого раньше он ненавидел всей душой. Северус Снейп заслуживал стать свободным, пускай даже после смерти.       Они с Роном и Гермионой тоже изменились. Конечно же, ведь иначе быть и не могло. И тут изменения претерпели даже не столько внешние данные, сколько внутренние.       Перед своей речью касательно равенства всех факультетов Гарри разговаривал с друзьями, спрашивал у них, что они думают по этому поводу. Да, ни Рон, ни Гермиона не были полностью согласны с Гарри, но он этого и не ждал — ему вполне хватило того, что они поддержали его в стремлении уничтожить эту систему презрения к выходцам с того или иного факультета. Они даже были свидетелями на суде Малфоев, наравне с ним спасая Драко и Нарциссу.       Кроме всего прочего, все они повзрослели. Начали понимать, как глупы они были раньше, какие страшные ошибки совершил каждый из них. Они понимали и принимали их, и это делало их сильнее. Их дружба, казалось, с каждым днём становилась всё сильнее. Они понимали друг друга с полуслова, поддерживали во всём, обсуждали даже самые малости, однако в той же мере критиковали ошибки друг друга. Ведь три головы несоизмеримо лучше, чем одна.       Рон и Гермиона продолжали встречаться, и Гарри всегда с мягкой улыбкой наблюдал за своими друзьями, когда они нежились вдвоем на одном диване в гостиной; то, как они смотрели друг на друга, вызывало в Гарри трепет: он и сам мечтал когда-нибудь найти такого человека, который бы согласился терпеть все его загоны и принимать его таким, какой он есть на самом деле. Не Мальчиком-Который-Выжил, не Героем всей магической Британии, а «просто Гарри», самым обычным и ничем не примечательным парнем.

𓅓𓆗𓃠

      В гостиной в камине уже горит огонь, мягко потрескивая поленьями и согревая воздух во всей комнате. Да, пожалуй, Гарри по-настоящему любит это место. Здесь всегда было уютно, даже тогда, когда гостиная заполнялась шумом от учеников со всех курсов; разве что заданные уроки в стоящем гаме делать было немного сложно, поэтому обычно они с Роном и Гермионой собирались за столом в библиотеке.       Прислонив сумку к ближайшему к огню креслу, Гарри забирается в него с ногами, перед этим предусмотрительно стаскивая с ног обувь, и смотрит на шипящее в камине пламя. То мягко обволакивает деревянные поленья, отбрасывая причудливые пляшущие тени по всей комнате, и заставляет немного сощуривать глаза. До подъёма ещё больше двух часов, и Гарри украдкой зевает, прикрывая рот рукой; в голове безмятежно пусто, а глаза закрываются сами собой; на него опускается осторожная дрёма.       До плеча дотрагивается аккуратная маленькая ладошка, вырывая его из сна; Гарри уже давно отучил себя от того, чтобы сразу после подобного пробуждения вскакивать с места, вырывая из специального крепления волшебную палочку, поэтому осторожно открывает глаза и смотрит на тихо улыбающуюся ему Гермиону. — Доброе утро, — мягко говорит она, и Гарри улыбается ей в ответ. — Доброе.       Голос после сна немного хриплый, и парень откашливается, приводя его в порядок. Он поднимает руки к лицу и трёт немного покрасневшие глаза; пальцы уже давно не натыкаются на оправу очков, но для Гарри это всё ещё непривычно. — Опять не спал? — спрашивает Гермиона, присаживаясь на подлокотник кресла и скашивая глаза на холст, который всё это время лежал у Гарри на коленях. — Опять, — соглашается с ней Гарри, и девушка тяжело вздыхает. Она знает, почему он не спит некоторыми ночами; это знают они все. — Был на Астрономической башне? — Гарри кивает и, подняв картину с колен, встаёт из кресла, потягиваясь всем телом. Он оглядывается, отыскивая свою сумку с красками, кисточками и пледом и находит её, прислонённую к боку кресла. И ведь точно, он же всего пару часов назад оставил её именно там.       Сны Гарри не запоминает; теперь он всегда радуется этому, потому что после Войны большую часть из них составляют кошмары, помнить которые после пробуждения не хватает сил. Герми всё так же смотрит на него и продолжает мягко улыбаться; сейчас, после Войны, они все стали намного мягче, чем были когда-то. — Иди, занеси вещи в спальню, скоро все проснутся, — говорит она, и Гарри тихо с ней соглашается.       Он подхватывает с пола сумку, обещает Гермионе, что вернётся всего через пару минут и поднимается в спальню; Гермиона, конечно же, знает, что он не спустится ни через пять минут, ни через десять. Гарри тоже знает это, но каждый день продолжает говорить то же самое. Такой каждодневный ритуал приятен, он позволяет жить как будто по какому-то уже заведённому расписанию, обещая хранить своеобразное постоянство и надёжность.       В спальне все ещё спят, кроме, разве что, Невилла, который часто просыпается раньше всех, чтобы проверить свою рассаду, которая заняла все подоконники в их комнате. Никто не против, ведь зелёные растения приятно оттеняют красную отделку спальни; скоро цветы распустятся, и тогда комната наполнится мягкими свежими запахами, осторожно ласкающими нос. И Гарри ждёт — не дождётся того времени, когда в ночи, когда все уже спят на своих кроватях, можно будет зарисовать каждый цветок, каждые распустившиеся яркие бутоны.       В ванной комнате шумит вода, и Гарри сначала достаёт из-под кровати свой сундук, куда убирает сумку и холст, краска на котором успела застыть уже давно. На сундуке — Чары расширения, наложенные заботливой Гермионой, которые позволяют не волноваться о том, что какая-то из его картин в него не поместится; в специальном отделении, которое не позволит холстам повредиться, уже лежат несколько картин — все они изображают Хогвартс или территорию к нему прилегающую; к ним же Гарри кладёт и новую.       Уже закрывая сундук, Гарри привычно натыкается глазами на приклеенный к крышке простенький рисунок на тонкой заляпанной бумаге. Этот рисунок — самый первый, который он нарисовал ещё лет в семь, в маггловской школе. Тогда был урок рисования, на котором учительница дала ему в руки кисточку, акварель и стаканчик с водой, сказав нарисовать хоть что-нибудь. И Гарри нарисовал тёмную еловую чащу со стоявшим на опушке корявым домиком, над которым раскинулось излишне синее небо. Гарри тогда не умел рисовать, но в тот день ему казалось, что эти неровные линии и неаккуратные места смешивания краски — самое прекрасное, что он когда-либо видел в свой жизни.       Когда краска подсохла лишь немного, прозвенел звонок с урока, и маленький Гарри сунул листок с рисунком между страниц тетради по математике; потом пришлось отдирать присохшие страницы, а после — переписывать некоторые пострадавшие примеры. Сейчас на этом рисунке всё ещё можно было увидеть места, где листы с заданиями намертво приклеились к краске — белые пятна были и на тёмно-зелёных деревьях, и на ярко-синем небе.       Гарри тепло улыбается промелькнувшим воспоминаниям и оглаживает пальцами особенно большое пятно белой бумаги, на которой, если приглядеться, даже можно было увидеть какие-то цифры. Сейчас он рисует лучше, гораздо лучше, но не может взять и выкинуть свою первую картину, если можно так назвать каракули семилетнего ребёнка, впервые в жизни взявшего в руки кисточку. Они в любом случае — его наглядные воспоминания о жизни ещё задолго до Хогвартса.       Из ванной выходит Невилл и, как только замечает его, улыбается и желает доброго утра. Гарри желает ему того же, забирает из шкафа свою одежду и полотенце с мылом и скрывается за дверью. Начинается новый день.