И не кончается объятье

      Три неполных дня, оставшиеся до отъезда дочери, пролетели быстро и были наполнены теми делами, без которых не обходится ни одна поездка: стиркой и глажкой вещей, беспорядочным складированием оных рядом с чемоданом, безуспешными попытками без всякой магии впихнуть невпихуемое, сортировкой, укладкой, ускоренным освоением заклинания «незримого расширения», уговорами не тащить с собой весь гардероб, нервным срывом и наконец достижением «дзена» в отдельно взятой хрущёвке отдельно взятым святым семейством. Ну, или матерью этого семейства, которая к концу сборов уже готова была заказать трёхтонный контейнер и отправить собственного ребёнка к бабушке с дедушкой навечно. Отправить, помахать ручкой вслед железнодорожному составу, смахнуть скупую материнскую слезу и в тишине и покое ждать внуков, которых, хочется верить, Иванка ей обеспечит лет через десять-пятнадцать — не раньше.       Эх, мечты, мечты… Оттого и сладки, что не имеют с материальным миром ничего общего. В существующей же реальности Ольга начала скучать по ребенку уже по дороге на вокзал и даже специально села на заднее сиденье, чтобы исподволь, не привлекая ненужного внимания, налюбоваться чадом перед долгой разлукой. Иванка, живущая в собственной вселенной своей обособленной подростковой жизнью, этого, кажется, даже не заметила и, как только машина тронулась с места, сразу же уткнулась в телефон, тем самым подарив матери драгоценную возможность беспрепятственно любоваться её подсвеченной экраном, недовольной всем на свете моськой, полудетские черты которой следовало закрепить в памяти самым крепким фиксирующим раствором. Потому что из этого последнего лета дочь вернётся совсем взрослой. И быть может, совсем-совсем чужой. И кто знает, хватит ли у них обеих сил и терпения, чтобы сблизиться вновь… Тем более на фоне тех травмирующих перемен, которые ожидают их семью осенью.       Ольга понимала, что Иванка отреагирует на развод очень болезненно: ведь в её полудетском восприятии родители до сих пор оставались самыми главными, самыми дорогими людьми — той незыблемой опорой, на которой держится весь белый свет. И вот эта опора, лишённая краеугольного камня любви, подтачиваемая взаимным равнодушием, раскачиваемая недовольством и упрёками, медленно рушится — на первый взгляд незаметно, по маленькой песчинке, по половине кирпичика, — и вместе с ней рушится привычный мир, в котором мама с папой любили и уважали друг друга, в котором воспитывали не бездушным запретом, но добрым словом и лаской, в котором своим примером закладывали крепкий фундамент будущей жизни. Успели ли заложить полностью, до конца? И хватит ли заложенного, чтобы пережить крушение родительского брака и не проецировать пережитый стресс на будущие отношения с мужчинами? И чем вообще это всё аукнется много лет спустя, когда дочь обзаведётся собственной семьёй? Будет ли она счастлива и любима? Сможет ли сама одаривать любовью в ответ? И если нет, то кто в этом виноват?       Ответов на эти вопросы Ольга не знала. Не знала она и того, на чью сторону в конечном итоге встанет Иванка, но подозревала, что останется виноватой при любом раскладе. Тот факт, что в родительской семье мама всегда любила, уважала и объективно отдавала больше, чем получала взамен, значения не имеет — в разводе дочь всё равно обвинит её. Не потому, что так уж сильно привязана к отцу, — нет, просто с детства видела, как мать ходит перед ним на задних лапках, как заботится, не требуя ничего взамен, как стелется, желая угодить. И как прощает то, чего прощать нельзя.       В идеале, конечно, вообще не втягивать Иванку во всё это дерьмо, но развод и переезд — дело такое, незаметно не провернёшь. Разве что потерпеть ещё год, дождаться выпускных экзаменов и поступления, отправить дочь в Москву и только тогда ставить точку в отношениях с мужем.       Ольга оторвала взгляд от дочери и коротко взглянула на затылок супруга. Автоматически отметила неопрятные отросшие волосы, сделала мысленную пометку «отправить в парикмахерскую» и, закончив с бессознательным, представила, что ещё целый год будет жить с этим чужим человеком. Будет смотреть, как он ест, и передёргиваться от отвращения. Будет копить раздражение и выплёскивать его в отвратительных ссорах. Будет идти на примирение, потому что жить в постоянном напряжении невозможно — никакая психика не выдержит. И после примирения будет ложиться с ним в постель, чтобы в очередной раз почувствовать себя даже не резиновой женщиной — нет, просто дыркой для члена, в которую вместе со спермой сливают напряжение дня. Тошно. Господи, до чего же невыносимо тошно…       Ольга поспешно отвернулась от дочери к окну и принялась глубоко дышать носом, дожидаясь, пока высохнут навернувшиеся на глаза слёзы. «Какой уж тут год, — с тоской думала она, украдкой смахивая влагу с ресниц и стараясь не хлюпать носом. — Три месяца бы продержаться и в окно не выйти…»       — Мам, ты чего? — внезапно спросила Иванка, отрываясь от телефона. — Плачешь, что ли?       — Немного. — Ольга, уже не таясь, выудила из сумки бумажный носовой платок, промокнула глаза, с облегчением высморкалась.       — Из-за того, что я уезжаю?       — Конечно, — улыбнулась Ольга. — Из-за чего же ещё?       — Пф, — фыркнула дочь. — Нашла из-за чего плакать. Всё же будет хорошо, не переживай.       — Конечно, чижик.       Ольга ещё раз улыбнулась и, нащупав в полумраке белой ночи руку Иванки, коротко сжала её пальцы, давая понять, что всё в порядке. Не хватало ещё расклеиться перед дочерью и тем самым испортить ей первую «взрослую» поездку на поезде. Ведь для пятнадцатилетнего человека это целое событие, и оно должно остаться в памяти не слезами матери и вечным недовольством отца, а тем сладким ощущением безграничной свободы, до которой столь жадна юность и которой вовсе не нужны лишние свидетели. Поэтому не надо тут отсвечивать, ребёнка смущать, проход загораживать. Быстренько занесли вещи, оценили на предмет потенциальной угрозы соседей по купе (слава Богу, одни женщины), обнялись на прощание, покорно выслушали последнее ценное указание от отца семейства, и вперёд — на выход, граждане, на выход, нечего тут устраивать. И на перроне тоже не задерживайтесь, а то вдруг человеку покурить надо, а вы там платочком машете, проводы долгие, ненужные устраиваете, как будто сплавили чадо не в Волгоград на три месяца, а на Марс добровольцем, и не чаете увидеть вновь. В общем, мам-пап, ариведерчи.       Ольга, почувствовав желание дочери поскорее остаться одной, лишь грустно улыбнулась этому понятному нетерпению, ещё раз коротко прижала чадо к себе, чмокнула в белобрысую макушку, взяла мужа под руку и почти насильно потащила прочь. А то ведь до самого отправления будет нудеть об опасностях и превратностях ночной поездки, не дав тем самым ребёнку сделать селфи на фоне фирменного поезда. В коротком топе и зажжённой сигаретой в зубах, естественно. Потом ведь и засветит по дурости эту фотку где-нибудь в инсте, кто-нибудь увидит, доложит Диме — и начнётся… Охохонюшки-хо-хо.       Ольга села в машину, усилием воли изгнала из сознания тревожные мысли о ребёнке, достала из сумки телефон и, не обращая внимания на что-то ворчащего себе под нос Диму, зашла на свою страницу в соцсети, которую раньше могла не посещать неделями и даже месяцами, а теперь мониторила с лихорадочной маниакальностью бота. Новых сообщений не было. Кира «онлайн» была. Вот, собственно, и все важные новости. Такие важные, что можно все дела побросать, чтобы их узнать. Ольга раздражённо фыркнула и закрыла приложение. Закусив губу, невидяще уставилась в окно. Зачем она заходит в эту дурацкую приложуху каждые полчаса? Зачем проверяет, не написала ли ей какая-то левая, полузнакомая женщина? Вот зачем? Заняться, что ли, больше нечем? Сценарий дописан, борщ сварен, бельё поглажено? Вот бред же, честное слово. Сивой кобылы бред. А Кира, между прочим, тоже хороша: появляется в сети и не пишет… Лишь два дня назад поинтересовалась самочувствием госпожи режиссёра, прочла не обязывающий к дальнейшему общению ответ и замолчала. Почему? По какой-то причине потеряла интерес? Сильно занята? Ждёт, что Ольга напишет первой? Наверное, последнее. Таковы правила любого социального взаимодействия, любой социальной игры: если один игрок делает ход, то второй рано или поздно должен ответить тем же, выразив этим свою заинтересованность в продолжении. Кира играет по правилам: сделала не один, и даже не два шага к сближению и теперь терпеливо ждёт реакции, — но Ольга всё топчется на месте, не решаясь обозначить даже крохотный шажок на пути в неизвестность, и злится от собственной нерешительности, оттого, что сама не знает, чего хочет. То есть знает, конечно, прекрасно знает — зачем кривить душой и врать самой себе? Она хочет продолжить общение с этой красивой интересной женщиной, хочет новой встречи, хочет той зачарованной жадности, с которой на неё никогда не смотрел ни один мужчина, хочет восхищения, флирта, ухаживаний, комплиментов, прикосновений. Словом, всего того, что не может или не желает дать ей Дима. Вот только как быть с тем, чего хочет Кира? Вряд ли она удовлетворится ролью немой обожательницы, которой время от времени перепадает случайная ласка, и рано или поздно захочет перевести их общение в иную, скажем так — горизонтальную плоскость. А уж к этому Ольга точно не готова и никогда готова не будет. Одно дело, принимать знаки внимания, флиртовать и рукоблудить на некий собирательный образ, другое — ложиться в постель с вполне реальной женщиной, изменяя не только мужу, но и самой себе. Этого, разумеется, никогда не случится. Хотя стоит ли зарекаться, — ведь ещё месяц назад она даже представить себе не могла, что будет желать встречи и общения определённого толка не с мужчиной. Пусть только ради того, чтобы почувствовать себя красивой, интересной, желанной, — но самого факта наличия и греховности подобных желаний это не отменяет.       Ольга тяжело вздохнула и в очередной раз решила для себя, что никакого ответного шага делать не будет. Если Кира захочет продолжить общение, то напишет сама. А не захочет, то и ладно, дело житейское. Уж как-нибудь она это переживёт. Ведь переживёт же?..       Ольга зашла было на новый виток самоанализа, но тут её внимание привлёк Дима — тронул рукой за колено и озабоченно сказал:       — С машиной что-то не так. С твоей стороны стучит, слышишь?       — Слышу, — ответила Ольга, пытаясь убрать колени из зоны досягаемости. — Стучит.       — Подшипник, что ли, полетел… — предположил муж. — Поеду завтра после службы к Гришке в гараж, посмотрим с ним ходовую. Ты не против?       — Едь, — равнодушно отозвалась Ольга. — У меня всё равно встреча.       — Опять? — недовольно нахмурился Дима. — Почему они у тебя всегда по воскресеньям? Ты специально это делаешь, что ли?       — Потому что в другое время человек работает, — раздражённо ответила Ольга. — Шесть дней в неделю. А свой единственный выходной тратит на занятия с детьми-инвалидами. И мне нужно эти занятия осветить. Что тут непонятного? Какое слово? «Выходной» или «дети-инвалиды»?       — Ладно-ладно, чего ты опять заводишься на ровном месте? — растерянно пробормотал муж.       — Ничего, — буркнула Ольга и, чуть отвернувшись, уткнулась в телефон. Зашла в приложение, убедилась, что ни сообщений, ни какой-либо другой активности там нет, разочарованно вздохнула и принялась бездумно листать ленту, которая по ночному времени обновлениями особо не баловала.       — А на сегодня у тебя какие планы? — спросил Дима.       — Поспать.       — А потом?       — Потом буду писать сценарий, мне его сдавать через неделю.       — Время есть, — беспечно отозвался муж, и Ольге опять захотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым. Если бы он хоть чуточку интересовался её делами, её мыслями, её чувствами, то знал бы, как тяжело на этот раз даётся ей привычная и некогда любимая работа. Как мучительно, имея лишь жалкие крохи информации, практически не владея темой, она выдавливает из себя какие-то разрозненные куски текста и как теперь с тоской думает о предстоящем процессе соединения этой ереси воедино. Время, блин, есть. Это у него каждый день вагон свободного времени. Пришёл в павильон, где всё давно выставлено и отлажено, дал ценные указания подчинённым и ушёл к инженерам в аппаратную языки чесать. С десяти до семи, с перерывом на обед. На выезды и в командировки никто не гонит, какие-то крупные трансляции случаются пару раз в месяц, да и те по нынешним цифровым временам не требуют какого-то невероятного напряжения сил. Дома тоже никто ничем давно не напрягает — ни бытом, ни ремонтом, ни бабскими разговорами. Не жизнь, а сказка. Придурок.       — Так что, поедем? — меж тем спросил Дима, и Ольга поняла, что, увлёкшись своими невесёлыми мыслями, совершенно потеряла нить разговора.       — Куда поедем? — устало поинтересовалась она.       — В строительный, — возмущённо ответил Дима, перестраиваясь после моста Александра Невского в крайнюю полосу, чтобы на ближайшем перекрёстке свернуть направо. — Чем ты, блин, слушаешь?       — А-а-а, в строительный… — вяло отреагировала Ольга — и то только потому, что муж ждал от неё хоть какой-то реакции. — Зачем?       — Ну, зачем… — Дима лихо свернул на Новочеркасский и погнал машину к дому. — Ламинат, там, посмотрим, плитку. Может, ванную отремонтируем, пока Иванка в деревне. Как думаешь?       — Ну, можно, — без энтузиазма, только чтоб отстал, согласилась Ольга.       — Я как раз мастера хорошего нашёл, — паркуя машину, похвастался муж. — Он через две недели освободится и сможет заняться нашими делами.       — Чудесно, — пробормотала Ольга и, аккуратно придержав дверь, вышла из машины.       Не дожидаясь супруга, пошла к подъезду. Поднялась по дурно освещённой лестнице на пятый этаж, открыла дверь, скинула босоножки и сразу же ушла на кухню, где без сил опустилась на своё излюбленное место у стены и тупо уставилась в одну точку.       Спустя несколько минут в квартиру зашёл Дима, щёлкнул замком, сделал два шага и встал на пороге кухни.       — Я в душ, — зачем-то сообщил он и выжидающе уставился на жену.       — Хорошо, — ответила она, делая вид, что не замечает его «особого» взгляда, которым в их семье обозначалось желание близости.       — Потом жду тебя. — Он неумело сделал рукой похабный жест, давая понять, зачем ему вдруг понадобилась супруга в спальне.       — Я не хочу, — с трудом подавив приступ тошноты, сказала она. — Плохо себя чувствую. И поздно уже.       — Да ты всегда себя плохо чувствуешь, — с неожиданной злобой сказал Дима. — Каждый раз, когда мне надо. И что мне теперь делать? А? На порнушку дрочить? Жена ты мне или где?       — Иди в душ, Дима, — устало попросила она. — Там посмотрим.       — Я тебя жду, — раздельно повторил муж, и Ольга поняла, что так просто он от неё сегодня не отстанет. Разве что уснёт раньше, чем она придёт в спальню, но на это надежды мало: судя по возбуждённой злобе, с которой он отреагировал на отказ, отсутствие нормальной (ха-ха-ха) половой жизни его достало. Достало до такой степени, что он готов пойти на всё, чтобы заставить жену исполнить свои супружеские обязанности.       Она сходила в душ, почистила зубы, зашла в спальню и, старательно делая вид, что в этой реальности не существует ни обнажённого мужа, ни его гордо демонстрируемого возбуждения, ни включённой фоном порнушки, легла в постель под общее одеяло. Отвернулась и закрыла глаза, мечтая оказаться где-нибудь за сотни тысяч километров отсюда, подальше от этого мужчины, которому почему-то обязана отдавать какие-то супружеские долги, в то время как он не должен ей ничего. Ни поцелуя, ни ласки, ни объятия. Вот и сейчас просто пристроился сзади и, преодолевая её молчаливое сопротивление, попытался стянуть с неё пижамные шорты.       В постели у них всё и всегда происходило под одеялом, без света, без слов. Он и сейчас так хотел, но она не поддавалась.       — Давай, — прошептал он, поняв, что жена по-прежнему не горит желанием заниматься сексом. — Давай же… Ну…       — Я не хочу, — холодно и громко ответила Ольга, но муж не отставал и даже попытался изобразить что-то похожее на предварительные ласки: жарко задышал в шею, засунул руку под майку и сжал её грудь, неумело, словно настраивая радиоприёмник, покрутил сосок. Другой рукой залез в шорты и грубо, так, что Ольга тихо зашипела от неприятных ощущений, потёр клитор.       Она вновь попыталась отстраниться, но, заведённый, Дима лишь ещё крепче прижал её к себе своей огромной лапищей.       — Давай, — не отставал он, — давай, Оля… — Он взял её руку и, неудобно вывернув, причинив боль, положил на свой неожиданно твёрдый член. — Смотри, какой у меня сегодня… Красавчик… Ну же, — попросил он, что в переводе на нормальный язык означало просьбу ласки.       — Я. Не. Хочу, — всё с той же холодной яростью сказала Ольга и попыталась высвободить руку. — Пусти.       — Ну что ты как тварь последняя… — пробормотал Дима, гладя её безвольной рукой свою возбуждённую плоть. — Не хочешь — давай в рот. Или хотя бы так… Ну же…       Он грубо развернул жену к себе, и Ольга, сдавшись, целую вечность дрочила ему рукой, а он, тонко постанывая, всё пытался либо притянуть её голову к паху, либо усадить сверху, совершенно не догоняя, что она ни капли не возбуждена, что между ног её сухо, как в пустыне Сахара, а в душе творится такой кавардак, что ни один психолог без пол-литра не разберётся.       Ведь по всему выходило, что Дима её сейчас насилует. И морально, и физически. Силой принуждает к этому недосексу, заставляет делать то, чего она делать не хочет. И кажется, даже возбудился так сильно именно от этого скотского желания взять силой то, что не дают добровольно.       Это с одной стороны. А с другой — мужа, наверное, тоже можно понять: они женаты так давно, многие годы, — и в эти годы в их супружеской постели всё происходило по одному и тому же сценарию: неохотные неумелые ласки с его стороны и покорное принимание этого с её, вялый член, который почти всякий раз надо было спасать от падения ртом и руками, и наконец, как вишенка на торте, скучное соитие в миссионерской позе, которое она уже даже и не пыталась как-то разнообразить. Тот недолгий период, когда Дима, вняв её мольбам (а скорее, устрашившись гнева отца Олега), пытался хоть что-то сделать, чтобы доставить удовольствие не только себе любимому, но и жене, продлился недолго — всего несколько месяцев — и ничему мужа не научил. И именно это нежелание что-то изменить и привело в конечном итоге их брак к тому, что происходит сейчас. Это, да ещё её терпеливое снисхождение к любимому мужчине, которому она долгое время прощала любое мудачество. Этого — не простит. Хватит.       Когда всё закончилось, Ольга молча встала и ушла в ванную, где, включив нестерпимо горячую воду, долго и тщательно тёрла ладонь жёсткой губкой — словно испачкалась не семенем родного мужа, от которого шестнадцать лет назад понесла дочь, а чем-то гадким, инородным, чужим. Впрочем, так оно и есть. Она его больше не любит, и потому всё в нём — отвратительно, мерзко, чуждо. Господи, как дотянуть до конца лета и не сойти с ума? Господи, как?..       Она ещё раз приняла душ, яростно, до красноты, растёрлась сухим полотенцем, переоделась в другую одежду, взяла в спальне телефон, привычно проигнорировала мужа и ушла на кухню. Долго сидела на шатком ненадёжном табурете, перемалывая очередное унижение, — бессильная, онемевшая, давно выплакавшая все слёзы. В половине седьмого утра разблокировала телефон, зашла в приложение и сразу же увидела «онлайн» госпожу Шмелёву. Горьковато усмехнулась, открыла диалог и быстро, не задумываясь, напечатала: «Доброе утро) Не спится?» В данном случае, она знала, слова не имеют значения: можно было написать полнейшую абракадабру на несуществующем языке и всё равно получить ответ. Потому что Кира ждала от неё этого маленького шага и с готовностью протянула руку, чтобы вывести на волшебную дорогу, вымощенную жёлтыми лесбийскими кирпичами. А что там — в этом долбаном лесбийском Изумрудном городе — даже представить страшно. Да и не нужно сейчас. Пусть всё идёт своим чередом, а покамест ей просто надо пережить этот беспросветный кошмар, в который за последние полгода превратилась её вполне счастливая гетеросексуальная жизнь.       И пусть эта женщина позвонит, пусть болтает ерунду и расспрашивает о личном. Пусть даже говорит пошлости и делает сомнительные комплименты. Всё что угодно — только бы забыться и не думать о том, что происходило три часа назад в её супружеской спальне.       И Кира, разумеется, позвонила. И разумеется, начала болтать ерунду, но потом, почувствовав подавленное настроение собеседницы, сменила тон и участливо поинтересовалась, что случилось.       — Так, — вяло ответила Ольга. — Семейные неурядицы.       — Поругались с мужем?       — Немного.       — Пустяки или что-то серьёзное?       — Не знаю, — Ольга устало покачала головой, — для него, наверное, пустяки.       — А для вас?       — Я не знаю… — пробормотала Ольга, не решаясь признаться кому-то, кроме себя, что её семейная жизнь потерпела полное фиаско. — Просто уже не знаю. Он… Он ведёт себя как мудак. Конченый мудак, прости Господи. А я зачем-то это терплю и прощаю…       — Действительно, зачем?       — Не знаю. — Ольга всхлипнула от горечи и свежей обиды, нанесённой мужем, и какое-то время молча глотала слёзы.       — Вы плачете? — тихо и немного растерянно спросила Кира.       — Вовсе нет, — хлюпнув носом, возразила Ольга.       — Прошу вас, перестаньте. Такие женщины, как вы, не должны плакать.       — Какие — «такие»?       — Такие красивые, — глухо сказала Кира. — И такие… настоящие. Простите.       — За что?       — Не знаю. Вам, наверное, неприятно слышать такое от… меня.       — Мне приятно, — взволнованно возразила Ольга. — Очень приятно.       — Значит, можно?       — Можно.       — Спасибо. Я вас, кажется, уже предупреждала, что иногда говорю странные вещи? Так вот, это из той же серии.       — Неужели? — усмехнувшись, спросила Ольга. — А я-то уж подумала, что вы, Кира Андреевна, решили мне таким образом скорую психологическую помощь оказать…       — Как вы догадались? — насмешливо цокнула языком Кира. — Раскрыли вы мой коварный план, Ольга Сергеевна, ой, раскрыли…       — Значит, всё-таки план?       — О да.       — И в чём же он?       — Подкараулить вас в слезах и завалить комплиментами, разумеется, — хмыкнула Кира.       — Что-то не сходится.       — Почему?       — Количество комплиментов не соответствует заявленному.       — А если я скажу, что с такой улыбкой, как у вас, просто грех не улыбаться?       — Слабовато.       — О‘ке-е-ей, — протянула Кира. — Поверьте, я способна на большее, но тогда наше общение плавно перетечёт в секс по телефону. А это же такое извращение, Ольга Сергеевна, — фу-фу-фу. И вообще, как вы могли обо мне такое подумать? Ну ладно просто секс, это ещё можно как-то вытерпеть… Но чтоб по телефону? Барышня, блин, соедините…       — Перестаньте, — подавив нервный смешок, попросила Ольга.       — Нет уж, позвольте! — с характерной интонацией запротестовала госпожа Шмелёва.       — Кира! — изумлённо воскликнула Ольга. — Только не говорите мне, что знаете этот пошлейший анекдот!       — Каюсь, знаю. Теперь вы во мне разочарованы?       — Очень, — с шутливой суровостью сказала Ольга.       — Как мне вернуть всё взад? — спросила Кира и тут же без малейшего напряжения неточно процитировала первоисточник: — А то лежит на блюде, и надкус на ём сделан и пальцем смято.       — Ага, докушивайте, гражданочка, заплачено.       — Так всё же? Как мне восстановить репутацию приличной женщины в ваших глазах?       — Сдайте все явки и пароли, — потребовала Ольга. — Откуда вы знаете? Это же такой специфический литературный юмор.       — Одна филологиня рассказала.       — Одна?       — Кажется, да, — с сомнением в голосе сказала Кира. — А что, вы полагаете, их было больше?       — Это вы мне скажите.       — Определённо, она была одна.       — Которая по счёту?       — Ольга Сергеевна, — укоризненно сказала Кира, — я начинаю подозревать вас в нехороших вещах. То вы интересуетесь, закусываю ли я коньяк по утрам, то склоняете к нетрадиционному сексу с участием телефонных барышень, то вот филологинь моих считаете.       — Значит, их была не одна, — удовлетворённо сказала Ольга.       — Да-да, их есть у меня, — рассеянно подтвердила Кира и тут же выдала: — Полторы.       — Это как? — хрюкнув от смеха, поинтересовалась Ольга.       — Не знаю, — беспечно отозвалась госпожа Шмелёва. — Просто несу бред, чтоб вас немного развеселить. Получается?       — Да, спасибо…       — Обращайтесь, — тепло сказала Кира и, вдруг резко сменив тон, пробормотала: — Извините, одну минутку… Что ты хотела? — сказала она уже в сторону, а потом, должно быть, прикрыла телефон ладонью, чтобы поговорить без свидетелей с другим человеком. Но то ли плохо прикрыла, то ли вообще не ставила перед собой задачи скрывать что-либо от чужих ушей — так или иначе, но Ольга прекрасно слышала все её реплики, обращённые, видимо, к Валерии. К кому же ещё?       — Интервью, — сообщила партнёрше Кира, очевидно, отвечая на вполне резонный вопрос, с кем она разговаривает в такую несусветную рань, и тут же, тая нотки раздражения в голосе, начала оправдываться: — Да, в семь утра. А когда? Вот ты мне и скажи, когда? Вся неделя расписана. Ладно… Ты-то чего вскочила? — Ответа Ольга не услышала, но зато сполна насладилась недовольством госпожи Шмелёвой, которой, кажется, внесли небольшие коррективы в распорядок дня. — Сегодня? — с явной досадой переспросила она. — Чёрт, конечно, я забыла… Во сколько? Блин, Лера, ну кто так делает? Почему вчера не напомнила? Ладно, к девяти так к девяти… Нет, не хочу, спасибо. Всё, иди уже, дай договорить спокойно.       — Извините, — сказала Кира, возвращаясь в эфир. — Кажется, мне скоро опять придётся бежать по очень важным и совершенно неотложным делам. Извините.       — Ничего, я понимаю, — ответила Ольга, пытаясь идентифицировать то странное чувство, которое возникло у неё во время невольного подслушивания чужого разговора. Недоумение? Растерянность? Смущение? Стыд? Так-то, по здравому размышлению, получается, что госпожа Шмелёва тоже не без греха — состоит в отношениях и при этом проявляет столь явный интерес к другой женщине, восхищается не таясь, флиртует, комплиментами сыпет. Зачем? Для чего? Непонятно. Нет, есть, конечно, одна версия, которая объясняет подобное поведение, но она, увы, совершенно неправдоподобна. В сорок лет в незнакомцев так не влюбляются и голову от них не теряют, а если влюбляются и теряют, то надо бы психиатру показаться и таблеточки попить, потому что здоровой психикой при таком раскладе даже не пахнет.       — Так я позвоню вечером? — между тем спросила Кира, даже не догадываясь, что собеседница в этот момент мысленно примеряет ей смирительную рубашку. — После десяти, наверное. Раньше не получится.       — Можно и позже, — согласилась Ольга. — Если не очень устанете.       — Даже если о-о-очень устану, — пообещала госпожа Шмелёва. — А вы ложитесь-ка спать, Ольга Сергеевна. После сна обычно всё по-другому.       — Да, конечно, лягу на пару часов. Потом надо в строительный ехать, муж хочет ремонтом заняться, пока ребёнок у бабушки с дедушкой.       — Ого, — нейтрально отреагировала Кира. — Не боитесь?       — Чего именно?       — Того, что ремонт затянется на неопределённо долгое время, как оно обычно бывает? Да ещё и все нервы вымотает?       — Боюсь, — пробормотала Ольга и зачем-то начала рассказывать совершенно не интересные никому, кроме её семьи, вещи: — Но и жить в этом развале уже невозможно. Понимаете, мужу досталась в наследство квартира, и она просто в ужасающем состоянии… Капитального ремонта в ней не было лет тридцать точно.       — Какой кошмар, — госпожа Шмелёва весьма умело изобразила заинтересованность, и Ольга была ей за это благодарна, — так вы поэтому переехали из Москвы? Из-за наследства?       — Да, муж так решил.       — А вы, стало быть, послушались?       — В нашей семье так, — вздохнула Ольга.       — Не совсем правильно, мне кажется, — осторожно заметила Кира.       — Как есть, — сухо ответила Ольга, которой отчего-то не хотелось обсуждать с этой малознакомой женщиной домостроевские порядки своей семьи. Не её это дело. Совершенно.       — Разумеется. — Кира едва слышно вздохнула. — Извините, мне нужно идти.       — Конечно.       — Значит, до вечера?       — До вечера, — согласилась Ольга и, попрощавшись, повесила трубку.       Затем отправила дочери сообщение с просьбой отписаться, как проснётся, попыталась прочесть молитву, но не нашла в своей душе искренних позывов ни к благодарению, ни к покаянию, ещё немного посидела, ни о чём не думая и ничего не желая. Усилием воли заставила себя встать, умылась, ещё раз почистила зубы, ушла в спальню и легла в постель рядом с человеком, который формально всё ещё оставался её мужем и отцом её ребёнка, а фактически превратился в незнакомого неприятного мужика, чей утренний горловой храп вызывает приступы такого неадекватного раздражения, что становится страшно от самой себя. Поддавшись бессильной ярости, она ткнула супруга в бедро, и он, захлебнувшись, заворчал, заворочался и, наконец, перевернулся на бок, чтобы спустя несколько минут тоненько засвистеть из-за заложенной ноздри. Придурок. Какой же придурок, прости Господи…       «Наверное, в таком состоянии женщины и убивают», — подавив очередной приступ отвращения к мужу — к теплу его тела, к шуму дыхания, к едва слышному запаху пота, — мрачно подумала Ольга и, засунув голову под подушку, попыталась отрешиться от чужого присутствия и уснуть. Почти сразу задремала и уже в полуяви, погружаясь в тяжёлый утренний сон, вспомнила о том, как Кира назвала её настоящей и как странно при этом дрогнул её голос. Ещё успелось подумать: «Что, что она имела в виду?» — но потом усталость взяла своё, и мысль расплылась, размылилась сонным мороком, из которого буквально через два часа её вырвал выспавшийся Дима — просто включил на кухне радио и, жизнерадостно подпевая (ещё бы, жизнь удалась), загремел посудой, готовя свой фирменный завтрак выходного дня: яичницу с колбасой и сыром, к которой в самом конце добавлял разжаренную с луком фасоль. По мнению Ольги, такая жирная неполезная пища, тем более на завтрак, никому впрок не идёт, — но кто в этом доме прислушивается к её мнению? Правильно, никто.       «Сожрёт ведь сейчас целую сковородку, — с раздражением подумала она, не зная, куда деться от запахов жареной в огромном количестве масла еды. — Потом будет умирать и горстями аллохол глотать, а мне прыгай вокруг, тазик подставляй. Вот ничего же до человека не доходит. Господи, как же всё это задолбало. И когда оно только кончится?..»       Она с трудом разлепила отёкшие глаза, встала с постели и поплелась в ванную, где долго приводила себя в чувство с помощью ледяной воды и тоника на основе каких-то тибетских трав. Невольно вспомнила, как Кира вчера назвала её красивой, и горько усмехнулась своему измученному отражению: посмотрела бы госпожа Шмелёва на предмет своего искреннего восхищения сейчас — бежала бы, небось, роняя тапки, к молодой любовнице и даже имя бы забыла. И чего ей не хватает, в самом-то деле? Валерия такая милая, симпатичная девочка, не обременённая ни семьёй, ни бытом, ни этой дурацкой рефлексией, от которой по нынешней жизни никакого проку и от которой Ольга уже порядком подустала. Она и от себя тоже устала. Настолько, что готова перестать быть, лишь бы больше не участвовать в этом мероприятии под названием «серая и беспросветная жизнь». Вот только Иванка будет сильно горевать и мама, наверное, не переживёт такого удара… Так что соберись, тряпка, возьми себя в руки и иди на кухню, где муж даже не подумал сварить тебе кофе.       «Как хорошо, наверное, быть простым как три рубля ассигнациями, — с крутой завистью думала Ольга, глядя на то, как Дима с аппетитом уплетает свой жирный тяжёлый завтрак. — Живёшь прекрасной и удивительной жизнью, а потом вытаскиваешь жену из петли и искренне недоумеваешь: чего это она?.. Всё же нормально было».       Она привычно усмехнулась и, не отводя взгляда от сосредоточенно жующего мужа, потянулась за туркой. Случайно нащупала нож и, вздрогнув от мимолётного, почти неосознанного желания, поспешно оттолкнула его подальше от себя.       — Ты чего так смотришь? — видимо, почувствовав какую-то неправильность, спросил муж.       — Как? — Ольга отвернулась к плите, чтобы он не заметил её отвращения, и от греха подальше убрала грязный нож, которым только что резали колбасу и сыр, в раковину.       — Недобро.       — У тебя опять желчный воспалится, — сказала она, чтобы хоть как-то объяснить своё пристальное внимание. — Будешь мучиться.       — Да ладно, — махнул рукой Дима. — Сейчас мезим съем — и нормально.       — Как знаешь, — равнодушно сказала Ольга и, замочив сковородку, поставила турку с водой на огонь.       Потом неподвижно сидела за столом, смотрела в окно, пила кофе и ни о чём не думала. Просто остановила взгляд на кроне ближайшего дерева и минут десять наблюдала за тем, как прыгает по веткам какая-то маленькая серая птичка, у которой из всех забот — поесть да размножиться. Определённо, быть простым и ясным — великое благо, зачем-то отобранное у некоторых представителей человечества безжалостной эволюцией…       Она бы и дальше сидела, размышляя о судьбах мировой революции, наслаждаясь относительной тишиной и покоем, но Дима, которому не терпелось ехать в магазин, разумеется, всё испортил: пришёл, встал на пороге и принялся нудеть обо всём подряд. Ольга вздохнула, вылила в раковину недопитый кофе и начала собираться. А если кого-то не устраивает грязная посуда, незаправленная постель или неглаженые вещи, то вперёд на танке: горячая вода — в кране, плед — на стуле, а утюг — на подоконнике. Дерзайте.       Дима попытался было что-то сказать по поводу всех трёх пунктов, но, уловив настроение жены, быстро сдулся и справился сам. Отдраил сковородку, заправил кровать, отпарил брюки. Ещё и спросил, не нужно ли погладить что-то из гардероба дражайшей супруги. Золото, а не муж. Самородок просто. Только вот мудак редкостный, а так, да — повезло…       Ольга отправила мужа на улицу, а сама быстро накрасилась, переоделась и на всякий случай запаслась прокладками — по графику до месячных было ещё несколько дней, но у неё с самого утра ныла поясница, и это был верный признак приближающейся менструации, первый день которой после внематочной беременности она переносила не очень хорошо. А точнее, совсем нехорошо: либо лежала в лёжку в позе эмбриона, мечтая умереть и не мучиться, либо закидывалась обезболивающим и делала то, что следует, — работала параллельно на нескольких проектах, вела быт, обихаживала взрослого здорового мужика, а также воспитывала и возила по кружкам и секциям их общего ребёнка, — совершенно не задаваясь вопросом, почему все обязанности лежат исключительно на её хрупких плечах, даже в эти непростые для любой женщины дни. Теперь вот задалась, и больше не собирается ни перед кем прыгать на задних лапках. Тем более перед мужчиной, который не удосуживается даже дверцу автомобиля открыть, чтобы жена спокойно села на переднее сиденье, не заботясь ни о чём, кроме своей неземной красоты. О которой ей опять же почему-то напоминает совершенно посторонняя женщина, а не родной муж.       «В какой невероятный сюр превратилась моя жизнь, — угрюмо думала она по дороге в строительный магазин, до которого на машине оказалось рукой подать. — Какая-то нереальная реальность. Бывает же…»       Это острое ощущение нереальности происходящего не покидало её весь день: и когда Дима долго и мучительно выбирал плитку для ванной, на дизайн которой ей было плевать с высокой колокольни, и когда он чуть ли не силой затащил её в кино на какую-то тупую комедию, и когда, вернувшись домой, она готовила еду, зная, что всё равно не сможет проглотить ни кусочка. И лишь тихое треньканье телефона, извещающее хозяйку о пришедшем сообщении, немного приводило её в чувство, заставляя выныривать из этого вязкого болота структурированного бреда, в который как-то незаметно трансформировалось окружающее бытие.       Кира писала коротко и редко, но при этом умудрялась задавать такое количество не всегда очевидных вопросов, что Ольга в перерывах между плиткой и попкорном едва успевала сформулировать и написать ответ. Дима косился, но до поры до времени помалкивал и лишь на обратном пути поинтересовался, что такого интересного происходит в телефоне, раз она не отлипает от него весь день.       — По работе, — коротко отмазалась Ольга и по возвращении домой, приготовив ужин, привычно отгородилась от мужа экраном ноутбука, чтобы под видом написания сценария спокойно общаться с госпожой Шмелёвой, которая вытряхивала из собеседницы душу до самого вечера, а потом надолго исчезла из сети.       Позвонила она совсем поздно — около двенадцати — и, оценив по голосу степень усталости, отправила госпожу сценариста спать, ибо завтра ей предстоит не только присутствовать на занятии благотворительного фонда, но и познакомиться с директором оного, а значит, денёк выдастся не из лёгких.       — Почему? — недоуменно спросила Ольга, у которой на завтрашнее утро и правда было запланировано интервью с бывшей «женой» героини.       — Увидите, — многообещающе усмехнулась Кира и на сём откланялась, оставив госпожу режиссёра мучиться неизвестностью до самого утра.       Впрочем, утро выдалось совсем недобрым и началось задолго до звонка будильника с тянущей боли в пояснице, которая ознаменовала приход тех самых дней, что каждая женщина ждёт если не с ужасом, то с брезгливой обречённостью.       Ольга с большим трудом встала с постели, выпила две таблетки спазмалгона и долго сидела, скорчившись на полу в ванной, переживая сильнейший мышечный спазм. Когда боль отступила, приняла горячий душ и начала собираться. Выглядеть хотелось хорошо. И вовсе не потому, что предстоит встреча с Кирой и её бывшей, прости Господи, «женой», а просто так — для тонуса и настроения. Именно поэтому, а не стремясь ещё больше поразить чьё бы то ни было воображение, Ольга вымыла и собрала в сложную причёску волосы, нанесла лёгкий макияж и долго вертелась перед зеркалом, не зная, что надеть: то ли привычную юбку с неприлично обтягивающей всё, что можно и нельзя, футболкой, то ли — немного фриковский хлопковый сарафан, который хоть и не подчёркивал так откровенно женские прелести, но оставлял открытыми плечи и ключицы, а их она в этом сезоне ещё никому не демонстрировала. А хочется.       Ольга ещё раз оглядела своё отражение в зеркале, неосознанно оценивая себя с точки зрения сексуальной привлекательности, и задумалась: будет ли это уместно — явиться на урок с детьми-инвалидами в подобном наряде? С одной стороны, мероприятие серьёзное, с другой — вполне рядовое и обыденное, никакого официоза там быть не должно, и потому можно выглядеть так, как комфортно в заданном температурном режиме. Ещё немного поколебавшись, она всё же остановилась на сарафане, но на всякий случай засунула в сумку тонкий шёлковый палантин — если уж почувствует себя не в своей тарелке, то сможет прикрыть плечи и зону декольте, не рискуя получить тепловой удар.       Она дополнила образ дорогой бижутерией — так, чуть-чуть, без фанатизма, ещё раз поправила макияж, проверила запас болеутоляющих таблеток и гигиенических средств и быстренько, пока не проснулся муж, ретировалась из дома. Не то чтобы он мог ей что-то сказать по поводу довольно-таки откровенного внешнего вида — нет. Просто не хотелось лишний раз его видеть и портить себе хорошее настроение.       Ольга доехала на метро до Чкаловской, зашла в круглосуточную кофейню, выпила одну чашку кофе на месте, а вторую заказала с собой. Взяла горячий стаканчик и не спеша прогулялась по красивой тихой улочке до нужного бизнес-центра, где фонд арендовал помещения под офис. Нашла скамейку в сквере неподалёку, присела и позвонила свёкру, который как раз должен был встречать Иванку с поезда. Убедилась, что дочь благополучно добралась до пункта назначения, поболтала с ней и, окончательно расслабившись, пришла в самое благодушное состояние духа, которое, впрочем, вскоре сменилось некоторым беспокойством. И чем ближе подходило время встречи с бывшей «женой» героини, тем сильнее это беспокойство становилось, пока не переросло, наконец, в откровенную нервозность, так что ко времени встречи, то бишь к девяти утра, госпожа режиссёр уже была на взводе и весьма болезненно восприняла тот факт, что к назначенному часу никто не пришёл и даже не отзвонился.       Спустя пятнадцать минут ожидания она достала телефон и уже собралась набрать госпожу Павленко, но, увидев подъезжающую машину, притормозила.       Белая «ауди» купе — новенькая, чистенькая, сверкающая полировкой, будто только что из салона, — аккуратно припарковалась в пяти шагах от Ольги, и спустя пару мгновений из неё вышла Кира — сонная, ненакрашенная, в каких-то немыслимых пижамных шароварах и такой же немыслимой белой рубашке, расшитой красными солнцеворотами, на босых ногах — старые тряпичные сандалии, а на голове — нечёсаное воронье гнездо светло-рыжих волос.       «Вот тебе и дресс-код», — ошеломлённо подумала Ольга, рассматривая госпожу Шмелёву, которая, заметив чужое внимание, вдруг вся как-то подобралась, выпрямила спину и даже, разыскав в кармане резинку, попыталась собрать в некоторое подобие причёски свои густые непослушные волосы. Впрочем, на взгляд Ольги, не слишком в этом преуспела, ибо непокорные пряди тут же начали выбиваться то тут, то там, и это было… было очень мило… наверное.       — Доброе утро, — справившись наконец с волосами и подойдя ближе, удивлённо сказала Кира. — Вы зачем так рано?       — Доброе утро, — пробормотала Ольга, не зная, как смотреть героине в глаза после всего того непотребства, что напредставляла и надумала себе за последние дни. А вдруг она и правда это всё придумала на фоне неудовлетворённости семейной и сексуальной жизнью? Вдруг Кира просто такой общительный человек, которому интересно завести новое знакомство и по ночам трещать по телефону ни о чём? Вдруг с её стороны и близко нет той заинтересованности, которая якобы чувствовалась в их последние встречи? Хотя нет, не вдруг. Вот и сейчас стоит и заворожённо, позабыв обо всём на свете, жадно впитывает в себя и белые, чуть покатые плечи госпожи режиссёра, и её красиво очерченные ключицы, и нежную кожу частично открытой груди. А во взгляде сквозит не та липкая мужская похотливость, от которой хочется поскорее отмыться под горячим душем, а такое искреннее беспримесное восхищение, что даже не знаешь, как на это реагировать — то ли прикрыться от греха подальше, то ли, напротив, снять с себя остатки одежды, чтобы насладиться этим восхищением в полной мере. Ольга растерянно моргнула, смущённо усмехнулась и, отвечая на вопрос, развела руками: — Да вот, жду Наталью Владимировну. Встречу назначили на девять, а её до сих пор нет.       — Понятно. — Кира, кажется, с большим трудом оторвала взгляд от прелестей госпожи режиссёра, едва заметно качнула головой и, отойдя к машине, открыла багажник. Чуть повысив голос, насмешливо сообщила: — Можете ждать не так самоотверженно. Наталья опаздывает всегда и везде.       — Надолго?       — По-разному, — уклончиво ответила Кира, выгружая какие-то сумки и пакеты, и Ольга поняла, что может ждать ещё неопределённо долго.       — Вам помочь? — спросила она, заметив, что вещей, которые её героиня выгрузила из машины, явно больше, чем способен унести один человек.       — Да, пожалуйста, если вас не затруднит, — согласилась Кира. — Возьмите эти пакеты, в них лёгкое.       — Я могу и тяжёлое, — сказала Ольга, наблюдая за тем, как госпожа Шмелёва примеривается к тяжести сумок. — Что вы нагружаетесь, как муравей? Дайте мне тоже. — Она чуть ли не силой отобрала у героини одну неподъёмную сумку и взяла пару лёгких пакетов. Случайно прикоснулась к чужой руке, обожглась этим горячим прикосновением, внутренне заметалась и, чтобы скрыть своё смятение, грубовато спросила: — Что у вас там? Кирпичи?       — Бытовая химия, канцелярия, чай, кофе, печеньки. — Кира вздохнула и взяла оставшиеся сумки. — У Натальи нет машины, так что я тут за завхоза.       — Понятно, — сказала Ольга. — Куда идти?       — Прямо и налево, к лифту. — Кира кивком указала на вход в бизнес-центр и пошла первой, чтобы придержать дверь.       Ольга прошла в указанном направлении и вызвала лифт, который они по прибытии заставили сумками и пакетами так, что едва влезли сами.       — Я прошу прощения, — сказала Кира, пытаясь разместиться на свободном пятачке почти вплотную к госпоже режиссёру. — Нажмите кнопку, пожалуйста, мне не очень удобно. Пятый этаж.       — Конечно. — Ольга ткнула пальцем в сенсорную панель и стеснённо переступила с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза и руки. И если с руками всё же решилось: она просто сцепила их в замок и оставила безвольно висеть, — то со взглядом получалось как-то не очень. Несколько невыносимо долгих секунд она бегала глазами по лицу госпожи Шмелёвой, по профессиональной привычке отмечая интересные детали: загадочную полуулыбку в уголках большого чувственного рта, по-лисьи пушистые светло-рыжие брови, яркость веснушек на бледной коже, мерцание крапчатых жёлто-зелёных глаз, — а потом, заглянув в эти самые глаза и ощутив знакомое с юности ощущение свободного падения, какое бывает, когда делаешь первый шаг из двери самолёта, обречённо замерла. Что-то ей подсказывало, что в этом затяжном полёте откажет и «крыло», и запаска…