Любовь моя и грех мой

На следующее утро машина Арсения обнаружилась припаркованной прямо напротив его дома. Вымытая до блеска, она сияла чистотой отполированных боков. От такой картины можно было и ослепнуть. Арсений подавился воздухом едва выйдя из подъезда — естественно, он никак не ожидал увидеть здесь брошенный им посреди пустыни автомобиль. От удивления он застыл на месте так резко, что Антон, идущий позади него, врезался лицом ему в спину и отшатнулся. Он недоуменно выглянул из-за плеча мужчины, что замер, пораженный. Будто призрака увидел. — Это же ваша машина. Но как она здесь оказалась? — воскликнул Антон. Арсений, казалось, его не слышал. Наконец отмерев, мужчина шагнул к автомобилю и внимательно осмотрел, чтобы убедиться, что транспортное средство действительно его. Сомнений не было. Эту машину он узнал бы из тысячи. За исключением одной любопытной детали. На лобовом стекле красовалась белоснежная бумажка, свернутая в трижды. Развернув ее, пастор прочел язвительное: «Тебя разве не учили обращаться с подарками бережно?» На русском. Без подписи, но в ней и не было нужды. Арсений прекрасно знал, кто являлся отправителем. Оставалось лишь гадать, как Карсон прознала о брошенной на краю дороги машине. Может, ей доложила служанка, что в прошлый раз Арсений приезжал с водителем. А может, кто-то из рабочих поместья шел мимо, и решил таким образом выслужиться перед хозяйкой. Впрочем, это было не важно. Куда сильнее Арсения раздражало чувство собственной уязвимости, которое то и дело вызывала в нем Мэри. Ничего не могло укрыться от этой женщины. Будто он насекомое, пойманное в банку, а она наблюдает за ним через мутное стекло. Арсений ощущал себя точно так же там, в гостиной, стоя перед ней как провинившийся ребенок. И сколько бы стен он ни строил, сколько бы масок на себя не надевал — перед ней он как открытая книга. Книга, которую она уже читала и точно знала, чем все закончится. Знала то, чего он сам еще пока не знал. Мужчина смял ненавистную записку и сунул к себе в карман. Он не хотел, чтобы Антон узнал о ее содержимом. Но Антон и так все понимал. Он стоял и смотрел на дерганные движения Арсения, как он не сразу попадает ключом в замок, как нервно дергает дверь на себя. Как кидает тихое «садись» даже не глядя в его сторону. Как с силой захлопывает дверь. Антон нехотя двигается с места, чувствуя себя предельно не в своей тарелке. Что же происходит между Арсением и его тетушкой, что при одной только мысли о ней мужчина становится сам не свой? Почему его пальцы до побелевших костяшек сжимают руль, а обычно расслабленные губы сейчас сжаты в плотную линию? Эти вопросы не давали мальчику покоя, но он не осмеливался выразить свои переживания вслух. Может, это не его дело. Точнее, это точно не его дело. Арсений нравится Марии. Да. Это знание казалось Антону каким-то неправильным, будто бы он не имел никакого права это знать. Может, Арсений обсудит это с кем-то. Если посчитает нужным. Но не с ним. С кем-то взрослее. С кем-то не Антоном. Мальчику хотелось быть ближе к его мыслям, но между ними существовали преграды, свойственные тем, что существуют между любыми взрослым и ребенком. И Антону было невыносимо грустно от того, что он не может быть для Арсения такой же поддержкой и опорой, какой пастор являлся для него. Он не может стать даже просто свободными ушами, такими, чтобы выговориться, ведь далеко не все в жизни Арсения было для его ушей. Антону хотелось выть от невозможности помочь, хотелось скорее повзрослеть, хотелось доказать, что он способен на любой разговор. В конце концов, два дня назад у него на руках умирал его любимый пес. Неужели он не достоин того, чтобы с ним просто поделились своими переживаниями, черт возьми? — Я отвезу тебя домой. Не выполняй никакой физической работы следующие пару дней. Доктор прописал тебе покой. Антон молча кивнул. Он растерянно коснулся пальцами крестика под тканью рубашки, и это не скрылось от взгляда Арсения. Он нахмурился. — Тебя что-то тревожит? — А вас? — Антон вмиг посерьезнел. Он не собирался дожидаться следующего удобного случая, когда сможет вывести Арсения на откровенный разговор. — Что? — Что вас беспокоит? Скажите мне, — он продолжал сверлить мужчину внимательным взглядом. — С чего ты взял, что что-то меня беспокоит? — голос был спокойным, однако пальцы на руле отбивали неровный ритм. — Хватит вести себя со мной, как с ребенком. Арсений хотел бы, чтобы Антон не смотрел на него так. Так проницательно и требовательно, при этом открыто, будто бросая вызов. Спина Арсения покрылась мурашками от этого взгляда, и он повел плечом, приводя себя в чувства. Антон, должно быть, сильно поверил в себя, раз позволял себе такой тон в адрес мужчины. — Вот как. Хорошо. Извини, Антон. Ты действительно сильно вырос. Я это понял только когда закинул тебя на плечо, помнишь? — мужчина попытался улыбнуться, сгладить углы этого неизвестно куда свернувшего разговора. Не получив и полуулыбки в ответ, он понял, что Антон, похоже, был настроен серьезно. Так и быть. Он примет новые правила игры. Арсений мягко продолжил: — Но для меня ты всегда будешь ребенком, ты ведь знаешь это? Антон это прекрасно понимал. Но не хотел принимать. Нет, его это решительно не устраивало. — А что, если я не хочу? — Антон выразительно вскинул бровь. Его руки, сложенные на груди, добавляли его образу вредности. Но, к его сожалению, не взрослости. Арсений устало вздохнул. — Почему же? — Потому что я скоро перестану им быть. И тогда вы должны будете общаться со мной на равных. — Разве мы не общаемся на равных сейчас? — Арсений недоумевал. Он не понимал ни самой претензии подростка, ни причины, по которой он решил высказаться именно сейчас. — Вы всё про меня знаете, а я про вас — ничего. По-моему, так нечестно. Антон многое хотел сказать, но смог облачить в слова лишь это. На несколько долгих секунд в салоне воцарилась тишина. Даже пальцы Арсения перестали барабанить по рулю. Воздух стал гуще воды и с трудом попадал в легкие. Мужчина медленно выдохнул, будто хотел выгнать пыль пустыни, что осела внутри, а затем произнес ровным тоном: — Ты знаешь, что я священник, и знаешь, где я живу, — взяв паузу, он продолжил. — Ты знаешь больше, чем кто-либо другой здесь. — Это совсем не то. Я хочу знать, что у вас здесь, — Антон коснулся ладонью своей груди. Слова прозвучали дерзко, но искренне. Даже интимно. Он уже не смотрел на Арсения. От его решительности остались жалкие крохи. Он впервые так разговаривал с Арсением, и не был уверен, сколько еще мужчина будет позволять ему эту выходку. Другой бы на месте Арсения давно прогнал надоедливого мальчишку. Сбил бы с него всю спесь. Но если бы только Антону хватило смелости посмотреть на пастора, он наткнулся бы на полный растерянности взгляд ясных глаз. Пауза длилась достаточно долго, чтобы Антон успел пожалеть о своем поведении. Может, он накануне приложился головой, и теперь дурачок? Он стыдливо поджал губы. — Я понимаю, это не мое дело, но все же, если бы вы могли… — затараторил было Антон, но мужчина перебил его. — Хочешь знать, что у меня на душе? — от этого тона у Антона душа ушла в пятки. Он хотел знать, но не хотел. Он лишь закусил губу, ожидая чего-то неизбежного. — Тогда слушай. В моей жизни все шло своим чередом, пока я не оказался здесь, в этой чертовой пустыне, откуда кажется нет выхода, где на сотни километров вокруг — выжженная почва, где все горит и сгорает. А каждое воскресенье — это мисс Карсон, главная цель которой разрушить меня до самого основания. Ты спрашиваешь, что у меня на душе? Там пустыня. Там песок и пепел. Он умолк. Отвернулся, смотря в сторону, туда, где пыльное небо виднелось между силуэтами домов. Антон же смотрел на свои руки. Тонкие, бледные пальцы. Кожа полупрозрачная, видно каждую венку. — И знаешь, Антон, — наконец-то, глаза в глаза. Синева напротив вот-вот обрушится на него штормом. — Единственное, что помогает мне не сойти с ума на этом выжженном клочке — это ты. Ведь ты сводишь меня с ума по-своему. Ты — страшнее пустыни. Ты выжигаешь мне сердце. Слова Арсения так и повисли в воздухе. Антон не находил, что ответить. Во-первых, у него стучало в висках. Во-вторых, он был уверен — что бы он ни сказал, это прозвучит глупо. Он безуспешно пытался унять дрожь внутри, взявшись обеими ладонями за свои колени и ощутимо сжав. Арсений повернул ключ в замке зажигания. Зарычал мотор, и через мгновение они тронулись. Мужчина сосредоточился на дороге, а Антон бесцельно глядел в окно. Улицы сменялись друг другом, мельтеша вывесками кафе и магазинов, кружевами женских юбок и строгостью мужских котелков. Все это вызывало рябь в глазах, но Антон смотрел безотрывно, не находя в себе смелости взглянуть на Арсения. Постепенно дома становились все ниже, а расстояние между ними — все больше, пока они и вовсе не исчезли, уступая место безграничному простору Аризонской пустыни. Той, которую так ненавидел Арсений. Той, к которой изо всех сил старался привыкнуть Антон. Пейзаж больше не бежал, рассыпаясь на элементы беспокойного города, а медленно плыл, успокаивая сознание нежностью оттенков. Далекие горы, застывшие, как волна — пурпурная волна на изломе — и глубина ясного неба. Красиво. Антон наблюдал сквозь золото ресниц, отмечая, что за время поездки он порядком разомлел, то ли от мерного гула мотора, то ли от рельефа, тающего в мареве полуденного солнца. Он любил это место. Может, не так, как родную деревню. Может, не так, как Арсения. А быть может, любил лишь потому, что здесь был Арсений. Чувствуя, как проваливается в сон, Антон тихонько спросил: — Вы жалеете, что оказались здесь? — Да, — глухо отозвался Арсений. В его голосе не было злобы, лишь ноющая усталость. Больше Антон ничего не спрашивал. Он был благодарен мужчине за искренность, хоть услышанное и отзывалось болью где-то в груди. Антон всегда считал свою встречу с Арсением благословением, ведь он наконец смог получить то внимание, которого ему всегда не хватало, ту заботу, которой он так жаждал. Близкого человека, с которым в любую погоду, хоть под палящими лучами, хоть в зыбком тумане, не имело значения. Без которого жизнь здесь была бы адом. Раньше Антон и представить не мог, что мужчина с теплыми руками и спокойным голосом на самом деле чувствует себя не на своем месте, терзаемый землей, которой не принадлежит. Он хочет уехать и никогда не возвращаться. Он давно бы сделал это, если бы мог. Конечно, Антон знал, что нахождение Арсения здесь называлось ссылкой. Однако он никогда не окрашивал это слово в мрачные тона, а принимал лишь как неоспоримый факт, точно такой же, как и его собственное нахождение здесь. Они оба не выбирали быть здесь. О работе Арсения до ссылки Антон ничего толком не знал. Он не спрашивал, а Арсений не рассказывал. Но о его работе здесь Антон был прекрасно осведомлен. Это был невероятный труд, который не каждому был под силу. А особенности их региона только добавляли проблем. Беспощадная, утомительная жара была здесь вечным спутником. Пустыня будто хотела прогнать всех чужаков со своей земли, опаляя и прожигая кожу, а каждый вдох делая испытанием. Пыльный воздух оседал в легких, обжигая их изнутри, а песок скрипел на зубах, отдаваясь горечью во рту. Даже ветер — редкий и горячий — не приносил облегчения. Но это было не самое худшее. Пожары. Что ни сезон — то безжалостный огонь. Сожженные дотла дома пеплом развеивались по пустыне, а людей хоронили исключительно в закрытых гробах. И это тоже было ответственностью Арсения. Ведь его работа заключалась не только в словах и проповедях. Она требовала бесконечного терпения к чужой боли, готовности помогать, когда у самого опускаются руки, стойкости, когда хочется лишь закрыть глаза и притвориться, что никакого горя нет. Антон видел, что каждое такое погребение стоило Арсению больше, чем кто-либо мог представить. И взгляд его становился таким уставшим, а голос таким тихим, что у Антона сдавливало внутренности. И стоило только мужчине заметить взгляд Антона, направленный на него, как он неизменно выдавал одну из своих самых лучезарных улыбок, как бы говоря: «Все впорядке». Но ничего не было в порядке. Арсений горел. Почувствовав легкое прикосновение к своему плечу, Антон нехотя поднял веки. Он и не заметил, как успел задремать за время пути. — Просыпайся. Приехали, — мягко проговорил священник, поглаживая сонное тело мальчика где-то между лопаток. Антон сладко потянулся и огляделся сонно, как котенок. — Уже? — Твои родители, должно быть, заждались, — оба знали, что это было неправдой, но возражать не хотелось. — Спасибо, что позаботились обо мне, отец Арсений, — мальчик начал было вылезать из автомобиля, но остановился, когда почувствовал пальцы, сомкнувшиеся на его запястье. Антон растерянно взирал на мужчину, глядя прямо в глаза, пока тот не произнес тихо, но твердо такие важные для мальчика слова: — Ты вырос, Тоша. Не думай, что я не вижу этого. Но прошу, разреши мне обманывать себя еще немного. Разреши видеть в тебе маленького несносного мальчишку. Будь ко мне благосклоннее, иначе я точно свихнусь. — Угум, — кивнул Антон и вопросительно уставился на свою руку, которую все еще сжимала горячая ладонь мужчины. Заметивший это Арсений поспешил разжать пальцы. — Не воспринимай серьезно то, что я сказал ранее, — Арсений отвел взгляд, сожалея, что сказанных слов уже не забрать назад. — Спасибо, что поделились, — улыбнулся Антон, и улыбка его осветила даже самые Богом забытые уголки арсеньевской души. Толкнув от себя дверь машины, Антон на миг обернулся. — Знаете, я рад, что вы здесь. Без вас было бы совсем плохо, — а затем шустро вылез из машины, прихватив с собой бумажный пакет с лечебной мазью и пончиками. Помахав на прощание, он скрылся в сенях дома Шастунов. Вскоре послышался рокот мотора, что постепенно стихал, удаляясь. Зайдя в их с Сережей комнату, Антон повалился на кровать, не потрудившись разуться. И неважно, что за такое можно было отхватить бельевой веревкой от мамы. А кожу она рассекала даже больнее папиного ремня. Но сейчас совершенно не хотелось думать о последствиях. И без того много мыслей крутилось в голове. Антон раздумывал над сказанными Арсением словами. Над тем, как они были сказаны. Но еще больше его волновало щемящее чувство пустоты, что образовалось стоило только пастору отпустить его запястье. Антон подивился сам себе. Ему хотелось чувствовать жар ладони Арсения своей кожей. Будь-то на запястье или между лопаток, или на губах, испачканных в креме, или как тогда, когда Антон повис на сильном плече, а мужчина крепко обхватил поперек его мальчишеские бедра. Антон закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Это противоречивое чувство вызывало восторг и страх, заставляя все его тело трепетать от необъяснимого волнения. Безумие какое-то. Он приложил левую руку к губам, там, где несколько минут назад покоилась рука священника. Другую он опустил себе на грудь, туда, где сердце трепыхалось загнанной птицей. Жарко. Его лоб покрылся испариной, а собственное тело сейчас ощущалось как-то по-новому. Странно и одновременно правильно. Немного запретно. Кажется, у него температура. Неужели он все-таки простудился из-за ливня, что вымочил его до нитки. Ему бы не хотелось, чтобы Арсений тоже заболел. *** Антон не знал, сколько он так пролежал. Вдруг тишина, царившая в доме, прервалась. Ему хотелось бы, чтобы это был Арсений. Но он прекрасно знал, что мужчина уже уехал, и сейчас скорее всего был на подъезде к городу. К тому же Арсений не был лишен чувства такта. Он прекрасно соблюдал нормы приличия и никогда бы не вошел в дом без стука. По звуку шагов Антон понял. Брат. Зайдя в их с Антоном комнату, Сережа прошествовал к своей кровати, что располагалась прямо напротив кровати Антона, и сел. — Блять! — коротко выругался он, заметив худощавое, как тень, тело Антона без видимых признаков жизни. Парень лежал неподвижно со сложенными на груди руками, как у покойника, и смотрел в потолок. Видимо, за пару дней Сережа привык к отсутствию младшего настолько, что не ожидал сейчас увидеть его. Да и дом встретил его гробовой тишиной, так что парень подумал, что никого нет. Но глубоко в душе Сережа был рад, что Антон цел и невредим, и снова дома — и пускай валяется трупом сколько захочет. Но радости он, конечно, не покажет. — Когда ты вернулся? — Только что. — Нагулялся? — съехидничал Сергей, имея ввиду его побег из дома. Антон недовольно стрельнул глазами в сторону старшего. Его взмокшая челка прилипла ко лбу несколькими темными прядями, а на смуглой груди, виднеющейся из-под расстегнутой почти до середины рубашки, блестели капельки пота. Не требовалось много времени, чтобы понять, что Сережа трудился в овчарне с самого утра. На это же намекал и характерный запах, исходивший от парня. Антон поморщил нос. — Мама сказала, ты жил у Арсения Сергеевича. Может, он тебя усыновит? — с наигранной надеждой во взгляде поинтересовался брат. Антон на это закатил глаза. — Не неси чушь. — Ну дай помечтать, — Сережа уселся поудобнее и мечтательно огляделся. — Оборудую твою половину комнаты под мастерскую. Сюда поставлю диван и проигрыватель, и буду водить девочек. Может даже городских. Что скажешь? Антон на это лишь фыркнул. Все дело в том, что его половина комнаты уже выглядела так, будто ему не принадлежала. Брат и раньше нарушал его пространство, раскидывая вещи так, как ему хотелось. Но с тех пор, как Антон большую часть года жил в приходской школе, руки Сережи оказались окончательно развязаны. Его вещи, словно вирус, постепенно захватили всё вокруг: стол был завален пластинками и пачками сигарет, на подоконнике стояла пепельница и тарелка с недоеденным бутербродом, а стул утонул в груде чужих рубашек. Уставший взгляд Антона медленно скользнул по комнате, отмечая, как брату удалось захламить буквально всё, а затем задержался на шкафу. С его дверцы лениво свисала пара подтяжек. Сережиных. Размышляя над проблемой комнатного масштаба Антон не заметил, как брат приблизился к нему. — Эй, мелкий, — матрас противно скрипнул. Сережа опустился на кровать рядом с Антоном. Развернулся к нему в пол оборота. — Ты как? Соболезную, ну, насчет Лохматого, — а именно так он называл пса. — Да нормально я, — промямлил Антон, отвернувшись лицом к стене. Если Сережа начнет его жалеть, он заплачет. Не хотелось выглядеть тряпкой при брате. К тому же, Антон был на грани — его подбородок предательски дрожал от одного только упоминания любимого питомца. Старший терпеть не мог говорить по душам. Тем более с Антоном. Поэтому сейчас, чувствуя телом всю ту грусть и скорбь, которую держал в себе этот ребенок, Сережа не находил себе места. Он не умел успокаивать. Совсем. Но было кое-что, отличающее его от большинства людей. Он всегда вел себя так, как считал нужным, а не так, как диктовало общество или нормы приличия. Так было с самого их детства — если Антон плакал, то Сережа смеялся. А если младший обижался из-за чего-то мелкого и незначительного, то Сережа обязательно делал что-то наглое или противное, намеренно усугубляя исходную ситуацию и заставляя Антона обижаться уже по-настоящему. Как-то раз Антон надоедал работавшему в ангаре Сереже и испачкал свою руку в чем-то смердящем. Готовясь к худшему, он принюхался, и опасения его подтвердились. «Это навоооооз», — скривившись, протянул младший, вытянув руку как можно дальше от себя и показывая крошечное пятнышко на ладони. Сережа на это лишь покачал головой и хихикнул, а потом толкнул Антона так, что тот потерял равновесие и приземлился во что-то мягкое и невыносимо смердящее. «Вот теперь это навоз, мелюзга», — сказал он, весело смеясь. От крика Антона разбежался весь скот, а сам он вонял еще несколько дней. И вот сейчас Сережа, не придумав ничего лучше, схватил младшего за бока и принялся щекотать так, что было больше больно, чем щекотно. Антон хохотал до слез и отчаянно вырывался, но руки брата были сильнее. — Фу, Серый, помойся! — наконец смог выкрикнуть он сквозь смех, уворачиваясь от ловких, но грязных рук старшего. Антон уперся коленом тому в грудь, где темнело пятно то ли от пота, то ли от сбежавшей по подбородку воды, которую Сережа пил громадными глотками когда уставал вусмерть. — Ты весь потный! Ну, Серый! — умолял Антон остановиться. Он даже не знал, что хуже — болючая щекотка на ребрах или запах пота и овец. Наверно, все вместе. Наконец Сережа и сам устал издеваться над младшим. Шумно выдохнув он развалился поперек тощих ног. Антон тоже тяжело дышал, раскинув руки в разные стороны, и его свекольные щеки горели. — Эй, ты не заболел? Ты какой-то горячий, — вдруг спросил Сережа, вопросительно вскинув бровь. Антон смог пошевелить лишь глазами. Ну конечно же, он заболел. Как бы он ни старался держаться, организм просто не выдержал. Ни морально, ни физически. Горе от потери, проливной дождь, травма ноги. Крестик на шее. Волнение. Арсений. Еще больше волнения. Антону просто пришлось через многое пройти за каких-то пару дней. И теперь, стоило пастору исчезнуть из виду, организм дал слабину. Жар волнами накатывал на него, попеременно бросая в дрожь. Стало очевидно: больно было не от самой щекотки, а потому, что кожа реагировала острой болью на любое, даже самое легкое прикосновение. — Не говори маме. — Как будто она сама не узнает. Не смотря на то, что именно Антон был жертвой сложившейся ситуации с псом, он все равно чувствовал себя виноватым за побег из дома. Ему не стоило так поступать. Пусть даже по-другому он не мог. Он повел себя как истеричный ребенок, заставил родителей поволноваться, а теперь еще и заболел, тем самым прибавляя им хлопот. Наверняка они еще и чувствуют себя в долгу перед Арсением. Ведь именно его коня Антон бесстыдно украл, и именно ему пришлось Антона искать и выхаживать. Ему стыдно за все, что с ним произошло, хоть и произошло это именно по вине родителей, и ни по чьей еще. Но воспитание Антона было таково, что как бы несправедливо с ним ни обошлись, как самый младший в семье, он обязан был проявлять уважение к старшим и вести себя достойно. В этот раз он достойно себя не повел. Но Сережа считал иначе. — В твоем возрасте я бы не осмелился сбежать из дома, — задумчиво проговорил Сережа, и Антон готов поклясться — это самое честное, что когда-либо вылетало из его рта. — Ты хотел сбежать из дома? Почему? — Антон вдруг заинтересованно развернулся к брату, нечаянно ткнув того коленом в бок. — Уже не помню. Но, ты же их знаешь, — абстрактно повел рукой он. Антон знал. Ему вдруг стало хорошо от того, что он такой не один. И сейчас не один. И в этой семье не один. Он искренне любил Сережу и был счастлив иметь такого старшего брата. Пусть и никогда не показывал своих чувств. Что поделать, такими сложились правила их общения. Бей, если хочешь обнять. Сделай гадость, если хочется, чтобы тебя обняли. Любой, знакомый с семьей Шастунов, неизменно отмечал какими братья были разными. И дело было не в разнице в возрасте. Сережа коренастый и плечистый, обладал внушительной силой, что с лихвой компенсировала невысокий рост. Рубахи на нем сидели внатяжку в районе груди, а в карих глазах плясали живые искорки смеха. Рукава всегда закатаны до локтя, открывая крепкие предплечья и бронзовую от загара кожу. Поцелованный аризонским солнцем. Пустыня его любила. И девушки тоже любили. На Антоне же вся одежда болталась, безвольно подчиняясь порывам ветра. Его длинное худое тело будто терялось в ней. Но несмотря на свою подростковую угловатость Антон не был лишен изящества. Будто храмовая скульптура он приковывал к себе взгляд. Казалось, он был создан для того, чтобы быть увиденным. Арсений не мог не отмечать этого. Он вглядывался в Антона как искусствовед, находя в нем скопления звездных галактик, будто в мальчишке — разгадка тайны Вселенной. Он благоговейно внимал каждому его движению, видя в нем намного больше, чем тело. И пусть Антон сам не осознавал своей силы, что заключалась в тишине и мягкости, Арсений знал: именно эта ранимая красота, это спокойное достоинство делали Антона таким притягательным. Сережа укрыл Антона одеялом, предварительно напоив его горячем чаем, и куда-то ушел. Антону было жарко, но все его тело знобило. Антону снился лёд. Чьи-то голубые глаза. В их бело-лунной синеве — далекие искорки огня, но тепло никак не пробьется через морозную твердь. Антону так хочется этого огня, что он готов обморозить руки, исцарапать кожу, но приблизиться к желанному источнику тепла.