Пути страсти

      Ганс удивился, когда молодой человек привлекательной, но надменной наружности арендовал полузаброшенный коттедж на берегу балтийского моря. Дело в том, что домик не был огражден забором и его нельзя назвать безопасным: случайные прохожие нередко скрывались под навесом крыши от дождя, а подростки разбивали окна и проникали внутрь из кощунственного любопытства. Провались Ганс Шиллер под землю, если не предупредит постояльца о возможных злоключениях. В конце концов, он был совестливым и старался жить по чести. Молодой человек выслушал с равнодушием и даже, кажется, заскучал, не потрудившись спрятать зевок в рукаве кофты. Ганс беспокоился за него. Уж не повеситься он удумал в чужом доме? Ну, нет. Придется вызвать скорую, полицию. Труп не сразу обнаружат, чердак провоняет. Заголовков в газетах не избежать. Ганс настороженно спросил:       — Вы, надеюсь, думаете не только о себе?       Юноша неожиданно запрокинул голову и рассмеялся, но смех его был пронизан горечью проигравшего.       — О ком мне ещё думать, как не о себе?       — Ну, хоть обо мне… — старик неловко поскреб в затылке. — Я, знаете, не праведник, но и не отпетый грешник. Обычный человек, как и все. По возможности избегаю возни с бумажками… судебные разбирательства — не мое пристрастие. За шестьдесят семь лет я ни разу не беседовал с полицией!       Юноша, поняв намек, повеселел по-настоящему: голубым глазам вернулась осмысленность, взгляд стал сфокусированным.       — Не переживайте. Я не доставлю вам никаких хлопот, — он отделался кратким ответом, но старика это не убедило: он продолжал подозрительно щуриться и вынюхивать доказательства обратного. Юноша устало пояснил: — Стремление к уединению не всегда приводит к меланхолии, а меланхолия не всегда заканчивается трагедией, — он зачем-то добавил, хотя в этом не было нужды: — У меня много денег.       Вот так просто, как хвастающийся перед друзьями ребенок. Не «я обеспечен» или «у меня нет недостатка в деньгах». При всех незаурядных свойствах своей личности Михаэль сохранял детскость, которая проявлялась в обидчивости, мелочности, мстительности и мнительности. Но окружающие, как ни странно, прощали ему все: гипнотическая сила его наглой, вторгающейся в личное пространство натуры имела власть над чужими симпатиями и антипатиями.       — Но счастливы ли вы? — осторожно посочувствовал старик.       Михаэль снизошел разве что до его преклонных лет.       — Если вы позволите мне разместиться, то процент моего счастья несомненно повысится.       У Ганса не было иного выбора кроме как завершить допрос.

***

      Михаэль к сантиментам относился с отвращением. Ранимые люди вызывали у него чувство схожее с недоверием и брезгливостью. Каким дураком нужно быть, чтобы в изнасилованном мире оставаться наивным? Или сантименты — это расчет, манипуляция, дешёвое воззвание к жалости? Наверное, так и есть.       Но вовсе не из сантиментов Михаэль взял с собой в отпуск среди немногочисленного багажа фотографии в рамках. Вот Эдита с открытым от удивления ртом смотрит на салют. Вот они, обнимаясь, дрожат от холода на мюнхенской рождественской ярмарке — облачки их дыхания, переплетаясь, вздымаются вверх. Самую любимую фотографию Михаэль ставит посередине надкаминной полки. На ней Эдита в окружении детей держит двух окуней за хвосты и дерзко ухмыляется. Настоящая королева рыбалки. Победительница по жизни.       В 2018 она работала вожатой — с того времени у нее осталось много светлых воспоминаний. Михаэль особо не задумывался о детях, не умилялся им, не понимал этих сюсюкающихся со своим чадом мамаш на детских площадках. Когда он был ребенком, его никто не жалел. Почему он должен быть добрее к миру, если мир недобр к нему? Тебе сделали больно, а ты должен не только вытерпеть, простить, но еще и предложить себя распять? Ха-ха. Ну что за бред. Михаэль не настолько наивен. Мораль, которую ему предлагало христианство, он не принимал.       Но Эдита… она любила в детях их самих — она не искала в припухлых щечках, маленьких ручках свой образ, не жалела себя через них. Это качество — умение видеть в людях (даже самых маленьких!) людей, а не собственное отражение, он в ней высоко ценил. И, возможно, за одно это ее полюбил.       Она, разумеется, с ее материнской наблюдательностью, не могла не заметить, какое он ничтожество. И какое страшное слово: ничтожество! Он же и первый нарек себя этим уничижительным званием, остальные (в смысле — весь мир) подхватили позже.       Эдита рисовала себе веснушки на щеках и зимой, и летом. Он видел ее без макияжа лишь однажды — когда они вместе выходили из общественной бани Vabali. Что странно — они не договаривались о встрече и столкнулись лбами случайно. Она выглядела смущенной. О, больше всего на свете в тот миг ему хотелось расцеловать распаренные, румяные, без единой веснушки щеки! Жаль, приходилось сдерживаться. Эдита не любила, когда нарушали ее личное пространство — исключений она не делала даже для него.       Наверное, в этом секрет: Эдита уважала себя, поэтому ее уважали другие. Она никогда ничего не делала нарочно, не устраивала сцен. Их общие знакомые удивлялись: какие у вас могут быть точки соприкосновения? Они хитро, заговорщицки переглядывались и пожимали плечами, но пожатие их плеч выглядело не как незнание, а как телесный ответ, который они не могли выразить словами. Они нередко двигались синхронно, но их это не пугало.       Поначалу это было непривычно, но со временем стало удобно. Будто их биологические часы работали в одном ритме, сердца стучали одновременно, пульс, дыхание, кровообращение, ход мыслей и все-все-все — одно на двоих. Как здорово быть друг у друга. Продолжаться в ком-то другом, не связанном с тобой плотью земной — скорее уж небесной. Поэтому Эдита, невзирая на любовь к детям, не хотела иметь своих детей. А, может, дело было в Михаэле и детей она не хотела именно от него. Теперь-то он уж никогда не узнает правду, да и его это не так интересует, как, пожалуй, ее грудь.       Ореолы вокруг ее сосков были темно-коричневыми. Вся её фигура была угловатой, как у подростка, за исключением мягкой груди. Ему нравилось вместо кота, которого они так и не завели, лежать на ее груди и слушать её сердцебиение. Этот звук бьющейся под ним жизни его умиротворял.       Пожалуй, Михаэль смог бы пережить смерть Эдиты, если бы две недели назад, перебирая её вещи, он не наткнулся на старый фотоальбом и личный дневник, записи в котором она делала, впрочем, раз в сто лет. Он без интереса пролистнул страницы. Эдита просто описывала свою рутину. Что-то вроде: «День выдался на редкость влажным. Лёгкие дышат легко. Все-таки погода, которую принято называть унылой, мне по душе. Я выгуливала новые кроссовки и не пожалела, что промочила их, пройдя по луже, а не перепрыгнув её. По крайней мере было весело. Как редко мы веселимся!», иной раз она и вовсе записывала список продуктов или расписание на день. Если это Эдита называет личным дневником, то что для нее расписание на неделю?       Разумеется, Михаэль, со свойственной ему мнительностью, надеялся наткнуться на записи о себе, но прежде он разглядел пару строк за шестнадцатое апреля, вызвавшие его негодование на грани нервного срыва: «Столкнулась с Яном на бульваре Курфюрстендамм. Не уверена, что это незапланированная случайность. Все логично: Ян впервые в Германии, фотографировал достопримечательности, но как часто бывшие муж и жена сталкиваются в большом городе? Нет, нет. У Яна всегда были сталкерские замашки, но это не причина его подозревать. Он, в конце концов, первый изменил мне с Селиной. Когда я видела их последний раз, то они выглядели счастливыми».       Впервые мелкий почерк Эдиты показался Михаэлю издевательским. Буковки словно прятались друг за друга, утаивая истину. Михаэль понял, что ничего не знал о женщине, которую называл своей женой: если бы не дневник, он бы не узнал, что она была замужем. Они просто не говорили о прошлом. И Михаэль погрузился в печальные размышления: а о чем они говорили? О пустяках. И говорил в основном он. О людях, которые его раздражают. О великих свершениях, ждущих его в недалёком будущем. Она все выслушивала с одинаковым неравнодушием. Он любил в ней эту отзывчивость. За время их брака у него даже не возникало сомнений в том, что Эдита его любит, ведь она была примерной женой — готовила, убирала, стирала для НЕГО. Красилась, надевала сексуальное нижнее белье и ложилась под НЕГО. Зачем ей все это делать, если она его презирала? Но что, если она, кивая на его монологи, думала о чем-то своём? О мире, доступ в который ему воспрещён, потому что он ее муж по паспорту на уровне законодательства, но не на уровне души.       Что он знал об Эдите? Что она родом из Кракова. А, ещё… Ее лучшую подругу звали Рута, и они созванивались каждую субботу. У Эдиты два высших образования. Первое она получила в Англии, а за вторым вернулась в Польшу, потому что тосковала по родине. Михаэль отряхнул пыль от воспоминаний, к которым давно не прикасался: он ведь очень гордился тем, что Эдита на правах его жены осталась с ним в Берлине. Он ходил гордый, как павлин, расправивший хвост, не меньше месяца. Покинуть родину — меньшее, что можно сделать для него. И все-таки ему была приятна ее жертва. Разумеется, он был уверен, что Эдита влюблена в него так же слепо и истерично, как он в себя.       Странно, что подлинный интерес к личности жены проснулся после её смерти, уже тогда, когда она не сможет дать ему ни грамма любви. Он женился на ней из-за веры в её любовь, не из-за своей собственной.       Он не хотел делать над собой усилие, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме разъедающей его ненависти, тоски. Его открытость любви всегда сопряжена с риском. Что, если бросят, как мать? Предадут доверие, как отец? Окажутся такими же подлецами, склонными к преступности, как он сам?       Благодаря дневнику он кое-что узнал и лелеял эти факты внутри себя: Эдита любила горький кофе, дождливую погоду, тканевые сумки и собак породы хаски. Кажется, ей нравился Теофиль Готье. Как-то раз он застал ее за стареньким томиком в кресле. Она пустила слезу, читая рассказ «Любовь мертвой красавицы». Он тогда пожурил её за чувствительность, а потом пожалел об этом.       Любовь мёртвой красавицы… мог ли он надеяться, что, умерев, она полюбила его? Если призраки существуют, Михаэль хотел бы, чтобы Эдита преследовала его в виде бесплотной тени.       Из дневника он узнал и причину, по которой она выскочила за него замуж. «Сегодня футболист, с которым мы познакомились в Level 27 месяц тому назад, предложил мне брак. Я бы многое отдала, чтобы не только узнать, но и понять, что творится в его голове. Тем не менее причин отказываться у меня нет. Я слышала, что Селина примеряла платье невесты. Чем я хуже? Даже если у меня не будет свадьбы, у меня уже есть кольцо. Он отдал мне его в качестве гарантии. Возможно, он и сам пожалел о своём скором решении, но он выглядит искренне счастливым. Жаль его расстраивать. Если бы Ян приревновал хоть чуть-чуть, я бы смогла умереть спокойно».       Все, что было для него важно и дорого, описано так скупо, почти незначительно. Подумаешь, выйти за него замуж и оказаться на месте, которое мысленно пригревали для себя тысячи красоток по всему миру? Он ведь был завидным холостяком. Эдиту эту точно не волновало.       Даже в своём дневнике она ни разу не назвала его по имени. Только Он.       Михаэль, разложив немногочисленные вещи по дому, чиркнул зажигалкой и закурил, выйдя на балкон на втором этаже. Было холодно, а он не накинул даже халат. Он выдыхал дым вместе с теплом. Эдиту, как и многих людей, убаюкивал плеск волн, но в песне моря Михаэль наоборот слышал первозданный ужас, а не колыбель. Спи спокойное, наивное человечество, пока я топлю ваши дома.       «Спи спокойно, Эдита», — Михаэль приехал сюда, чтобы попрощаться с ней. Он бросил вспыхнувшую спичку на ковёр в гостиной, с азартом посмотрел, как огонь стремительно пожирает ковёр, перебрасывается на пол, лезет на стены… Фотография Эдиты с рыбалки упала. Стекло разбилось. Огонь подобрался к ней. Края уже обуглились. Насвистывая, Михаэль вышел из дома, выкатив почти пустой чемодан на колёсиках. Он мечтал, чтобы Эдита была похоронена не на государственном кладбище, а на краю мира. Он расстался с Эдитой там, где ей суждено было прожить, если бы только ей было отведено на пару лет больше. Уходя, он почувствовал на себе чей-то ледяной, призрачный взгляд, но не обернулся.