Моя личная зависимость

      Арсений ненавидит картины.       Они напоминают ему о доме в Питере. Навевают воспоминания об отце, который тогда и сегодня бросает все силы и связи на то, чтобы отыскать единственного сына в такой пустой сейчас Москве. Арсений безбожно солгал бы, если бы сказал, что сбежал из столицы из-за вероятности быть пойманным на продаже наркоты.       Ничего Арсений не боялся сильнее, чем снова встретиться с родным папой. Посмотреть ему в глаза. Сказать что-то. Хоть что-нибудь сказать ему после шести лет гробового молчания. Оглушительной тишины их взаимной ненависти. И любви.       Арсений молча Оксане завидовал. Та семью свою отпустила, даже вспоминать не хотела. Заживо похоронила и слезы ни единой не проронила, пока Арсений медленно тонул. Считал себя конченым эгоистом и всё порывался назад вернуться, но так и не смог. И никогда не сможет.       Дороги уже не существует. А ворота сожжены дотла.       Пути назад нет.       Арсений выдыхает.       Оксана садится напротив, соизволила прийти наконец-то. Успела, вытащила, уйти на дно не позволила. Пришла. Снова.       — Серёжа звонил, — почти шёпотом, без приветствий начинает она, склоняясь к нему. — Шастун всё никак не уймётся. Нарика одного нашего поймал.       — И?       — Что и? Тот обдолбанный весь был, двух слов связать не мог, — отмахивается девушка. — Нужно что-то делать с этим, Арсений.       Попов кривится. Ненавидит, когда Оксана так делает — полным именем его называет. Это всё нутро его переворачивает: каждый раз это означает, что она придумала полнейший пиздец, на который будет долго его уламывать.       В постели.       И он обязательно согласится.       — Что ты предлагаешь?       Фролова стреляет глазами в сторону уборной, хлопая наращёнными ресничками.       — Нужно подсадить его сына на наркотики.

* * *

      Оксана стонет. Выгибает поясницу, дышит тяжело, пока Арсений вбивается в её тело, собирая губами капли пота с её кожи. В кабинке места мало, и они вынуждены прижиматься друг к другу ближе, позволяя чувствовать аромат кожи. Оксана пахнет какими-то сладкими духами, и Арсений ведёт носом по её шее, вдыхая его глубже в себя.       Толчок. Ещё один.       — Мы... мы догово... рились? — срывается она, спрашивает между тихими стонами себе в локоть.       — Да, — выдыхает Попов и вцепляется в её бёдра до синяков, кончая.       Стоят внутри ещё какое-то время, приводят себя в порядок. Оксана выходит первой, губы у зеркала уборной подкрашивать начинает, пока Арсений смахивает со лба налипшую влажную чёлку и прячет пакетик порошка во внутренний карман пиджака.       Ходить с наркотой у сердца вот так по городу — опасно. Особенно, если под тебя копают копы, но Арсений плевать на это хотел. Ему не страшно. Ему терять нечего, совершенно, кроме собственной свободы.       Но Арсений по-настоящему свободным не был никогда.       Оксана одергивает юбку и громко хлопает дверью уборной, Арсения не дожидаясь. Он выходит почти следом, по кафешке взглядом скользит и едва не матерится вслух, когда сына Шастуна — как его звали? — замечает. Тот губы кусает и пальцы заламывает; по помещению глазки его бегают, пока на знакомую фигуру не натыкаются.       Арсений едва заметно ему кивает, а сам неосознанно к сердцу ладонь тянет — туда, где пакетик белого порошка лежит.       Давай.       Сожги его заживо.       Арсений делает шаг к его столику.       Сожгу, Окс.       Обещаю.       Я тебе никогда не лгал.

* * *

      Арсений улыбается.       Антон на него бегло смотрит, а потом тут же отворачивается, делает вид, будто не знает.       Но в действительности он ведь и не знает вовсе. Антон его последний раз две недели назад видел, имя почти его забыл, тот случай и ту встречу из головы всеми силами вытравить пытался, а тот снова в его жизни, на его пути появился. Без звонка и без предупреждения, будто его здесь ждали, увидеть хотели.       Будто.       Но не по-настоящему.       — Привет, — здоровается Попов и без какого-либо разрешения садится напротив. Антон на него широко распахнутыми глазами смотрит. — Тоша, кажется?       — Антон, — поправляет Шастун.       Арсений продолжает изучать его взглядом и улыбаться. Словно умалишённый. Голову слегка вбок склоняет, но смотреть не перестаёт.       — Вы что-то хотели? — холодно интересуется Антон.       Попов качает головой, а сам только и думает, что момент для первой дозы, небольшой, но очень весомой, самый подходящий. Всё складывается так удачно, словно кто-то там сверху продумал что-то, но Арсений внимание на этом не концентрирует: он косится на бокал с каким-то напитком рядом с Шастуном и размышляет, как бы того отвлечь, пока кафе вдруг само не подкидывает возможность — погружается во тьму.       Арсений оглядывается, хмурится, но снова думает о том, как же ему похуй, что там произошло, и вытаскивает пальцами пакетик порошка. Раскрывает тихо, но быстро, и тянет к стакану, но его ладонь грубо перехватывают две чужие.       — Эй, ты чего? — шипит он и хватает наркоту пальцами другой руки, снова пряча.       — Я-я... т-темно... — голос дрожит. — Очень т-темно.       — Темноты, что ли, боишься?       Шастун кивает, но в кромешной тьме этого ни хрена не видно. Приходится лишь догадываться.       Арсений шумно выдыхает и поднимается с места. Вспоминает, думает. Хочет мальчика в кресло инвалидное посадить, чтобы увезти на свет, но вдруг понимает, что искать его равнозначно тому, чтобы отпустить его. А тот в него так вцепился, что ни черта не выйдет. Поэтому просто рядом садится и за руки к себе тянет, шепчет:       — Закрой глаза.       Тихий всхлип оглушает его вдруг похуже крика.       — Закрой глазки, малыш, — снова просит Арсений и запускает ладонь в волосы мальчишки, перебирать мягкие кудрявые пряди начинает, пропуская их сквозь пальцы. Антон жмётся к нему ближе, носом трётся, кажется. Арсений не видит — чувствует. Всхлипывает, обнимает, словно знает тысячу лет, словно доверяет.       Словно.       Не по-настоящему?       Арсений отворачивается. Внутри него волна ненависти к самому себе доступ к кислороду перекрывать начинает. Он снова тонет, но теперь в отвращении от себя любимого.       Всё ещё хочешь жизнь ему сломать?       Антон начинает дышать спокойнее.       Он итак весь поломанный. Видишь?       Арсений шумно выдыхает вновь, сам глаза закрывает и обнимает мальчика в ответ, гладить по лопаткам невесомо начинает.       — Всё хорошо, малыш, — шепчет он в макушку. — Тебя никто не обидит.       Даже я сам.

* * *

      Арсений снова катит инвалидную коляску.       Антон на него не оборачивается, утирая рукавом толстовки слёзы, хотя те уже высохли давно, и носом часто шмыгает, заставляя мужчину рядом с каждым новым тихим звуком материть и проклинать себя самого внутри последними словами.       — Пойдёшь?       Антон, наконец, отмирает. Арсений уже стоит напротив, в приглашении руки тянет, и мальчишка кивает, начиная тянуться в ответ. Мужчина тут же его осторожно поднимает и в машину усаживает, пристёгивая к креслу ремнём безопасности.       Взгляды невольно сталкиваются. Замирают на ничтожно-короткий срок.       — Всё хорошо?       — Всё.       Попов кивает, захлопывает дверцу и уже через несколько секунд оказывается на соседнем от Антона сидении. Едут в молчании, прерываемом лишь тихими вдохами-выдохами.       «Я не смогу, Окс. Не смогу. Придумай что-нибудь другое» печатается в сознании и на экране мобильного. Две галочки в телеграм загораются синим, но ответ так и не приходит, и это почти убивает.       — Спасибо, — и воскрешает заново тихий благодарный шёпот.       Арсений ненавидит врать Оксане. Ненавидит давать обещания, которые не сможет сдержать.       — Пожалуйста, Тош.       Но сломать поломанное даже он не в силах.       А доламывать Арсений не собирается.

* * *

      Автомобиль останавливается у подъезда. У нужного.       Антон не спрашивает, откуда Арсений знает, что он живёт именно в этом. Подумать об этом даже не может. У него в голове каша, руки всё ещё мелко подрагивают, когда он тянется своей левой ладонью к правой чужой.       Попов вздрагивает, но от внезапного прикосновения не уходит, оглушённый тихим шёпотом:       — Вы снова спасли меня.       Мужчина еле заметно усмехается.       Я чуть не разрушил всё, что у тебя осталось, малыш.       — Всегда пожалуйста, — слетает в ответ с губ легко.       И я всё ещё против твоего отца.       Прикосновение длится ещё секунду, а после по нагретой коже проходится холодок. Арсений сглатывает, поражаясь мысли, что хочет ещё. Ещё касаний, ещё взглядов, ещё этого тихого шёпота.       — Нет! — резко отрезает он вслух. Антон рядом вздрагивает.       — Ч-что? Что-то не так?       Арсений трясёт головой.       — Всё так, — кивает он и резко выходит из машины, ведомый кем-то. Антона вытаскивает следом, сажает в кресло и спешно прощается, махнув на прощание и дав по газам. Руль сжимает крепко. Так, будто может выпустить в любой момент, отпустив себя.       А его кожа, как назло, всё ещё помнит тепло кожи чужой.       — Чёрт!       Чёрт-чёрт-чёрт!       Никогда, думает Арсений. Он больше никогда не встретится с ним.       И становится ненадолго легче, пока трель телефонного звонка не прерывает наступившую идиллию. Смартфон Шастуна покоится под соседним сидением и разрывается от звонка от Шастуна постарше.       Арсений тяжело вдыхает. И выдыхает.       В последний раз, обещает себе он. Он встретится с ним, но это будет в последний раз.