Оставить детство в прошлом

Маленькие язычки пламени трепещут, когда сквозняк просачивается в Храм Предков через приоткрытые окна. Вокруг сгущается мрак, и только свечи, зажженные перед памятными табличками усопших членов клана Цзинь, не дают тьме поглотить заклинателей. Цзинь Гуаншань и Цзинь Цзысюань склонились перед алтарём. Их молитва обращена к предкам, к тем, кто носил ту же фамилию и ушёл в Нефритовую столицу раньше. Они просят духов рода принять не успевшую родиться душу, дать ей место среди своих, пусть даже без имени, пусть даже тенью у порога. Дым от благовоний, которые они возжигают, стелется низко, оседая на табличках. Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань сидят поодаль, ближе к выходу, где в приоткрытые окна видно ночное небо. Они не смотрят на таблички: в чужом храме у них нет такого права, и потому глаза их подняты вверх, к тёмным балкам и дальше, к звёздам. Они молятся Небу, что выше всех родов и фамилий. Место Цзян Чэна — между родителями и новой семьей, подле госпожи Цзинь, что так же, как и он, не связана кровными узами с усопшими клана Цзинь. Она подарила этому дому наследника, но, как и прочих омег, это не сделало ее своей в стенах, где обосновались духи предков. Те не станут внимать ее молитвам, и все, что ей остаётся, это благодарить их за милость быть рядом с мужем и сыном, которые молятся от имени всей семьи. В отличие от нее, Цзян Чэн просто сидит, застыв между двумя мирами. В Храме витает странный дух, от которого волоски на шее встают дыбом. Кто-то сказал бы, что это сущность нерожденного ребенка, но, скорее всего, это просто ветер. Цзян Чэн чует терпкий запах благовоний, поднимающийся от курилен, наблюдает за тем, как дым тонкой струйкой тянется вверх, и никак не может заставить себя молиться вместе со всеми. Он переводит взгляд на черные таблички с начертанными на них именами. Среди них теперь есть одна пустая. Такие изготавливают для детей, которых не успели наречь. В давние времена существовал закон, запрещавший родителям держать траур по умершему младенцу, если тот не прожил три месяца после рождения. А если и прожил, горевать надлежало столько дней, сколько месяцев насчитывала его короткая жизнь. Ныне порядки иные: семья обязана исполнить все предписанные траурные церемонии, и неважно, увидел младенец свет или нет. Так родители могут облегчить свою боль и защитить семью от злых напастей, которые, как говорят, нависают над домом в миг открытия врат в небесные чертоги Владыки Хуан-ди. О защите сейчас и тоже молятся. Цзян Чэн видит лицо Цзинь Гуаншаня и краем глаза лицо госпожи Цзинь. Их взгляды устремлены в пустоту, отчего они выглядят отрешенными. Мягкий свет касается щёк и белых поминальных одежд, окрашивая их в бледно-жёлтый цвет. Несмотря на мрачный вид, Цзян Чэн уверен, что в них столько же горя, сколько и в нём, то есть ни капли. Быть может, толика сожаления и точит их сердца, но не слишком болезненно. Цзян Чэн не представляет, как печалиться по тому, кого не знал, не видел. Он даже не ощущал чужого присутствия внутри себя, хотя принято считать, что между вынашивающим и младенцем устанавливается особая, необыкновенная связь, которую не дано испытать никому иному. Цзинь Цзысюань, судя по всему, разделяет его мнение. Когда Цзинь Гуаншань первым поднимается с циновки, Цзинь Цзысюань, оживившись, тут же вскакивает на ноги. Цзян Чэн встаёт мгновение спустя. Склонив головы, они пропускают старших и следом торопятся к выходу из Храма Предков. Их небольшая процессия проходит внутренний двор, белый не только от снега, но и от белых драпировок, сменивших золотые. В наступивших сумерках погруженная в траур Башня Золотого Карпа похожа на еще одного скорбящего родственника. Она скорбит хрустом снега под ногами, тонким завыванием ветра, напоминающим печальный женский голос, — так, верно, мать оплакивает свое дитя, прижимая его к груди. Цзян Чэну вспоминается, как Башня Золотого Карпа пестрела алым в день его свадьбы, будто радовалась пышному празднеству. Как оглушительно тогда стучали барабаны, возвещая всех и каждого о том, что двое молодых людей вот-вот сочтутся браком. Они и теперь стучат. Бум… Бум… Бум… Не только в резиденции клана Цзинь, но и во всем городе, чтобы жители Ланьлина могли разделить с правящей семьей их горе. Это всего на один день, а завтра все вернется на круги своя, и Цзян Чэн с нетерпением ждет утра, чтобы сбросить с себя навязанное уныние. Слуги накрывают стол в малом зале. Вечерняя трапеза проходит в полном молчании — слышны только редкие постукивания деревянных палочек о край тарелок. Цзян Чэн через силу запихивает в себя еду. У других тоже нет особого аппетита. Эта трапеза — еще одна часть поминальных церемоний. Дух нерожденного младенца не должен думать, будто его смерть прошла для семьи бесследно, потому блюд и питья в избытке, столько шестерым не одолеть. То, что не съедят, отдадут на псарню. Во время ужина Цзян Чэн то и дело поглядывает на Цзян Фэнмяня. Как и в прошлый раз, тот ест мало и по большей части просто неспешно перебирает еду в тарелке. В какой-то момент Цзян Чэн ловит себя на том, что буквально прожигает отца взглядом, благо никто этого не замечает, а Цзян Фэнмянь, погруженный в свои мысли, тем более. Юй Цзыюань сидит рядом с мужем, и, глядя на ее бесстрастное лицо, Цзян Чэн испытывает смятение. Его по-прежнему жгут обида за нее и неприязнь к Цзян Фэнмяню, однако при всем этом он не может отделаться от подозрений, что в этой истории не все так просто.

***

В день отъезда Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань с угрюмого серого неба беспрерывно падают крупные хлопья снега. Беспощадный ветер дует резкими сильными порывами, трепля полы теплых плащей. Цзинь Гуаншань и госпожа Цзинь обеспокоены тем, что Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань собираются лететь в Юньмэн в непогоду. Они гостеприимно предлагают остаться хотя бы до тех пор, пока снег не утихнет, но те не хотят задерживаться. Цзян Чэн, стоящий рядом с госпожой Цзинь, понимает, что теперь у родителей нет причин оставаться здесь, ведь с ним уже все в порядке, и больше не нужно сидеть у его изголовья. К тому же сестре ещё никогда не доводилось управлять Пристанью Лотоса одной: Цзян Фэнмянь, обучая дочь всему, что должен знать и уметь глава ордена, доверял ей самостоятельно принимать разные решения, но всегда был на подхвате, готовый в случае чего вмешаться и направить. Цзян Чэну грустно прощаться с матерью после того, как их отношения переменились к лучшему, но он убеждает себя, что они скоро увидятся вновь. Положив ладони Цзян Чэну на щеки, Юй Цзыюань притягивает его к себе и целует в лоб. Цзян Чэн прижимается к ней, обвивая руками ее талию, скрытую под сиреневым плащом. С Цзян Фэнмянем он ограничивается скупым поклоном, не найдя в себе ни сил, ни желания оказать большее уважение. В непочтении его, однако, не обвинишь: он соблюдает приличия, и этого довольно. Если Цзян Фэнмяня и удивляют его сдержанность и бесстрастность, то он ничем не выдает этого. Так лучше. Для всех них. С Вэй Ином выходит иначе. Не стесняясь окружающих, тот стискивает Цзян Чэна в крепких объятиях и шепчет на ухо, что они как следует повеселятся в Цинхэ вместе с Не Хуайсаном. Напоследок тот наказывает Цзян Чэну не давать спуску Цзинь Цзысюаню. Цзян Чэн едва заметно кивает и, прежде чем отпустить Вэй Ина, с силой сжимает его в ответ. Этим жестом он благодарит за поддержку, подбадривает перед долгим полетом в обществе Юй Цзыюань, которая, непременно найдет к чему придраться, и дает понять, что будет скучать. И неважно, что их следующая встреча состоится уже через пару недель. Цзян Чэн провожает взглядом поднявшиеся в небо фигуры, пока они не исчезают за стеной непрекращающегося снега.

***

К поездке клан Цзинь готовится неспешно: близость Цинхэ позволяет не торопиться, в отличие от клана Цзян и клана Вэнь. Все время до назначенного дня отъезда Цзян Чэн ощущает предвкушение, которое скручивает внутренности тугим узлом и не дает расслабиться. Стоя посреди своих покоев, он указывает слугам, какие вещи нужно приготовить, а от чего лучше отказаться. В итоге перед ним оказываются два наполненных доверху сундука: один с дневными нарядами, другой — с вечерними. Цзян Чэн считает это пустым расточительством, но каждый комплект одежды был сшит для него еще месяц назад. Он берет в руки нежно-желтое платье с золотым пионом на груди и узорами на вороте, некоторое время рассматривает его, затем переводит взгляд на шелковый халат с широкими рукавами, лежащий на постели. Выглядит впечатляюще, но вряд ли кто-то обратит на это внимание. Обычно омеги стараются выглядеть привлекательно для своих супругов, а незамужние стремятся привлечь взоры тех, кто мог бы просить их руки. Цзян Чэну уже не грозит ни то, ни другое. Он не видит смысла наряжаться, ведь Цзинь Цзысюань равнодушен к нему, а до других альф ему нет никакого дела. Слуга забирает у него наряд и кладет его поверх остальной одежды. С погодой им везет больше, чем Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяню. Солнце благосклонно к Ланьлину — оно светит ярко, не прячась за редкими облаками. Цзян Чэн смотрит на небо, запрокинув голову и щурясь от слепящих лучей. Вместе с госпожой Цзинь он стоит у запряженной повозки, ожидая, когда подойдут Цзинь Гуаншань и Цзинь Цзысюань, чтобы отправиться в путь. Госпоже Цзинь не нравится медлительность мужа и сына. Она поджимает губы и раздраженно выдыхая носом. Цзян Чэну же все равно: он не прочь еще немного погреться на солнце и понаблюдать за очищенной от снега резиденцией. До замужества это место казалось ему неуютным из-за чрезмерной роскоши, а теперь он называет Башню Золотого Карпа своим домом и любуется местными постройками с резными балками и расписными стропилами. Еще до переезда Цзян Чэн слышал, как заклинатели из других орденов шептались за спиной Цзинь Гуаншаня о его непомерном тщеславии, следуя которому тот несколько раз расширял территорию резиденции, с каждым разом придавая ей все более пышный вид. «Это чистой воды расточительство!» — поражались люди. «Не на наши ли деньги глава ордена Цзинь затеял очередное строительство?» «Будет ли предел этим тратам?» «Совести у клана Цзинь никогда не было. Мы должны отчитываться за смену фонарей в своих домах, а Цзинь Гуаншань велит золотом крышу конюшни инкрустировать!» Цзинь Гуаншаню наверняка известно, о чем тайком судачат его вассалы, но это не останавливает его перед новыми расходами. Он не хочет, чтобы Ланьлин казался блеклой тенью Башни Золотого Карпа, и потому прошлой весной выделил из клановой казны немалые средства на восстановление зданий, имеющих первостепенное значение для горожан. Однажды за трапезой они с госпожой Цзинь обсуждали летнее строительство новых общественных садов и прокладку дорог в наименее развитых частях Ланьлина. Но и без всего этого сердце провинции Шаньдун поражает своим великолепием. Тем легче понять высокомерие Цзинь Цзысюаня. Пожалуй, будь Цзян Чэн хозяином — или будущим хозяином — одного из богатейших городов во всей империи, он тоже возгордился бы. Едва Цзян Чэн вспоминает о Цзинь Цзысюане, как тот появляется в поле зрения, бегом пересекая внутренний двор и на ходу завязывая ленты на плаще. Его щеки, румяные от мороза, ярко выделяются на обычно бледном лице. — Долго, — подмечает госпожа Цзинь, окидывая взглядом одежду сына. — Во что ты одет? Цзинь Цзысюань в недоумении уставляется на нее, затем опускает глаза, пытаясь отыскать в своем виде то, что вызвало недовольство матери. — А что не так? — спрашивает он, не понимая, в чем дело. — В этом ты замерзнешь, — отрезает госпожа Цзинь. — Переоденься. — Матушка, я не замерзну, — возражает Цзинь Цзысюань. — Плащ теплый. Однако госпожа Цзинь непреклонна и на доводы сына только хмурит брови. — Я сказала: иди. Цзинь Цзысюаню ничего не остается, кроме как подчиниться. Подавив желание продолжить спор, он разворачивается и уходит обратно. Цзян Чэн, наблюдавший за этим, злорадно усмехается. Цзинь Цзысюаню всегда нравилось изображать из себя взрослого: он свысока смотрел на то, как Цзян Чэн дурачится с Вэй Ином, и лицо его при этом выражало крайнее презрение, будто сам он никогда ничем подобным не занимался. Сейчас же он получил хороший щелчок по носу и, как подозревает Цзян Чэн, теперь будет дуться из-за этого всю дорогу. — А ты чего скалишься? — слышит Цзян Чэн голос, полный возмущения, и на мгновение теряется, не понимая, чем успел провиниться. Руки госпожи Цзинь тянутся к шарфу, небрежно повязанному на его шее, и поправляют его, затягивая туже. Цзян Чэн терпеливо сносит и то, что госпожа Цзинь обращается с ним как с ребенком, которому не хватает ума самому позаботиться о своей одежде, и ее причитания: — Как дети малые! Неужели я должна следить за тем, как вы одеты? — ворчит она, проверяя, надежно ли шарф прикрывает шею. Цзян Чэну приходится запрокинуть голову, чтобы не быть этим самым шарфом задушенным. — Хочешь опять несколько недель в постели пролежать? — Нет, госпожа, — тут же отзывается он. Этим ответом госпожа Цзинь остается довольна. Она отпускает Цзян Чэна как раз в тот миг, когда к ним подходит Цзинь Гуаншань. — Мы еще не готовы? — Я отправила нашего сына переодеваться, — отвечает госпожа Цзинь, отворачиваясь и подставляя лицо солнцу. Она явно не намерена продолжать разговор, но Цзинь Гуаншань и не настаивает на этом. Цзинь Цзысюань возвращается быстро, и госпожа Цзинь с Цзинь Гуаншанем с заметным облегчением вздыхают и направляются к повозке. Слуга открывает дверцу перед госпожой Цзинь и подает ей руку, помогая забраться внутрь, но она вдруг оглядывается и находит взглядом Цзинь Цзысюаня. — А перчатки где? — требовательно спрашивает она. Цзинь Цзысюань неловко касается пальцами затылка. — На пути в Цинхэ. — А голова твоя почему на плечах, а не на пути в Цинхэ? Цзинь Цзысюань пристыженно молчит. Цзян Чэн с нетерпением ждет развязки, однако все заканчивается довольно уныло. Цзинь Гуаншань подгоняет их: — Едем же! И так долго собирались. Цзян Чэн залезает в повозку следом за госпожой Цзинь, которая тут же задергивает занавески. Он думал, что Цзинь Гуаншань и Цзинь Цзысюань поедут с ними, но к ним с госпожой Цзинь больше никто не присоединяется. Заметив, что Цзян Чэн озадачен, госпожа Цзинь объясняет: — Они поедут верхом. Когда я путешествую в повозке, они считают своим долгом сопровождать меня на земле. Повозка приходит в движение, и Цзян Чэн, не успев ни за что ухватиться, откидывается назад. Снаружи слышится звонкий смех и стремительно удаляющийся топот копыт. Всего несколько дней, и они будут в Цинхэ. Несколько дней, и он увидит матушку, сестру и Вэй Ина.

***

Они прибывают в Нечистую Юдоль позже всех. Поднимаясь по лестнице к дворцу, Цзян Чэн испытывает смешанные чувства, которые возникали у него всякий раз при посещении этого места. Он смотрит на высокие крепостные стены и про себя отмечает, до чего непохожи друг на друга резиденции именитых кланов. Глядя на владения Не Минцзюэ, поневоле думается, что каждое здание здесь строилось не для удобства членов клана Не, а для того, чтобы сдержать осаду, если какому-то безумцу вздумается напасть. В Ланьлине Цзян Чэн привык к богатой вычурности, с которой возводили дома, поэтому Нечистая Юдоль, при всей своей монументальности и мощи, с ее черными, серыми и белыми цветами угнетает. Дворец может нравиться или нет, но нельзя отрицать его внушительность. Тёмная форма молчаливой стражи, расставленной по всему периметру резиденции, сливается с общим пейзажем, и на первый взгляд суровые воины Цинхэ почти незаметны. Цзян Чэн украдкой поглядывает на Цзинь Цзысюаня и понимает, что их чувства схожи. Тот выглядит так, будто каменные стены давят на него, грозя похоронить под собой, и даже ажурные окна и заснеженные сады не радуют его. Он безразлично проходит мимо, не обращая ни на что внимания, и оживляется, только когда видит Не Гуанъяо. Обаятельная улыбка молодого супруга главы ордена Не мало кого могла оставить равнодушным. И когда он одаривает ею подошедших членов клана Цзинь, Цзян Чэн вдруг чувствует, как от нее в груди разливается приятное тепло, точно от хорошего вина, а дворец перестает казаться неприветливым и мрачным. Не Гуанъяо, сложив перед собой руки, с почтением кланяется Цзинь Гуаншаню и госпоже Цзинь, затем поворачивается к Цзян Чэну и Цзинь Цзысюаню и также приветствует их поклоном, но уже не таким глубоким. По статусу он выше и своего брата, и самого Цзян Чэна, поэтому им приходится склониться ниже. Когда обмен любезностями заканчивается, Не Гуанъяо сообщает: — Для вас подготовлены покои в восточной части дворца, — он жестом подзывает к себе двух слуг, стоящих за его спиной. — Прошу дорогих гостей пройти в них и отдохнуть с дороги. Слуги уводят их по дорожке прочь, и прежде чем Не Гуанъяо и оставшийся с ним Цзинь Гуаншань скрываются из виду, Цзян Чэн краем глаза улавливает, как мужчина кладет ладонь на плечо сына и с лукавой улыбкой заглядывает ему в глаза. Не Гуанъяо выглядит смущенным и отводит взгляд, не переставая вежливо улыбаться. Вскоре госпожа Цзинь уходит к себе, и Цзян Чэн оказывается почти наедине с Цзинь Цзысюанем: слуг обычно не замечают, и господа при них ведут себя свободно. В полном молчании они добираются до гостевых покоев, и уже внутри обоих накрывает разочарование. Комнаты просторны и обставлены со вкусом, но все впечатление портит кровать, которую придется делить на двоих. Лица юношей одновременно искажаются от отвращения, когда они воображают друг друга в одной постели. — Хуже и представить нельзя, — мрачно произносит Цзинь Цзысюань. Слуга, явно волнуясь, осторожно спрашивает: — Вам не понравились покои, господин? — Мы ожидали нечто… иное, — вместо Цзинь Цзысюаня отвечает Цзян Чэн. Несколько мгновений Цзинь Цзысюань молча оглядывается по сторонам, затем бросает: — Пойду поговорю с братом. Меня не устраивают эти покои, — он стремительно проходит мимо застывшего у дверей слуги и выходит в галерею. Проводив его взглядом, Цзян Чэн запрокидывает голову и шумно выдыхает сквозь зубы. Он, конечно, не сомневался, что их поселят вместе, как супружескую пару, и за время поездки успел с этим смириться, но терпеть Цзинь Цзысюаня под боком каждую ночь, которую им предстоит провести в Нечистой Юдоли, он определенно не готов. Когда слуги заканчивают раскладывать их с Цзинь Цзысюанем вещи, Цзян Чэн велит отвести его в купальню, чтобы смыть с себя следы долгой дороги и заодно расслабиться в горячей воде. Он аккуратно складывает дорожное ханьфу и сменные вещи на скамью и снимает золотую заколку. Длинные волосы рассыпаются по плечам черными волнами. Цзян Чэн запускает пальцы в их мягкую густоту, слегка сжимая пряди у корней. Каменный пол холодит ступни. Он спешит забраться в бассейн, но едва пальцы касаются воды, как он тут же одергивает ногу. Тогда Цзян Чэн пробует опуститься сразу целиком и несколько мгновений пытается привыкнуть к жару, обволакивающему тело. Он с наслаждением вытягивает ноги и откидывается на спину, пока вода не смыкается над лицом. Закрыв глаза, он некоторое время не двигается, чувствуя себя невероятно легким. Волосы черным веером обрамляют голову, плавая на поверхности. Время словно растворяется, и Цзян Чэну так хорошо, что он не спешит мыться. Сквозь толщу воды до ушей доносится чужой голос, и Цзян Чэн, встрепенувшись и неловко взмахнув руками, теряет равновесие. Чей-то смешок звучит уже отчетливее. Цзян Чэн резко оборачивается и возмущенно восклицает: — Ты здесь что забыл?! У скамьи, на которой сложены его вещи, стоит Цзинь Цзысюань, развязывающий завязки на штанах. — Я не собираюсь ждать, пока ты соизволишь освободить купальню. Не ты один хочешь наконец помыться, — с этими словами он снимает с себя штаны и, небрежно отбросив их к остальной одежде, направляется прямо к Цзян Чэну. Видеть его обнаженным непривычно, но не то чтобы это зрелище вызывало у Цзян Чэна какой-то интерес. К своей наготе Цзинь Цзысюань явно относится куда проще, чем Цзян Чэн к своей. Цзян Чэн мог без стыда ходить нагишом при Вэй Ине и других адептах-омегах и частенько делал это летом, когда они ходили на озеро плавать. А тут рядом с ним альфа, пусть и тоже юноша. Неловко, даже несмотря на то, что они уже делили постель и на них не было ничего, чем можно было бы прикрыться. Цзян Чэн отводит взгляд и спрашивает, чтобы сгладить неловкость: — Ты говорил с Не Гуанъяо? — Да, — отзывается Цзинь Цзысюань. — Он сказал, что это матушка велела ему поселить нас вместе и что сейчас сделать уже ничего не может. Мы приехали позже всех — свободных комнат не осталось. — И что нам делать? — Кто-то может лечь на полу. Цзян Чэн вскидывает голову и с вызовом уточняет: — На меня намекаешь? — Где в моих словах ты уловил свое имя? — Цзинь Цзысюань выгибает бровь, придавая себе надменный вид. — Признай, что тебя не радует перспектива спать на полу и ты предпочтешь, чтобы кровать я оставил тебе. Цзинь Цзысюань не отпирается. — Да, я хочу удобств, — кивает он. — И циновка на полу мало этому способствует. — Какой избалованный. — И что с того? — кривит губы Цзинь Цзысюань. — Я не бродяга, чтобы спать, где придется. Цзян Чэн фыркает. — Поэтому эту роль ты щедро предлагаешь мне? — Думай как хочешь. Они замолкают, продолжая сидеть друг напротив друга. Цзян Чэн старается не обращать на Цзинь Цзысюаня внимания, выжимая волосы от излишков влаги, и тянется к глиняному флакончику на бортике бассейна. Чтобы не намочить пряди, приходится встать и перебросить их через плечо, и Цзян Чэн, делая это, предпочитает не думать о том, что Цзинь Цзысюань, возможно, смотрит на его голый зад. А с другой стороны, какая разница? Цзян Чэн распределяет тонко пахнущую сандалом жидкость по всей длине волос и вздрагивает, когда слышит грубое: — Долго еще ты здесь собираешься мяться?! «Вот же урод!» — вспыхивает в голове Цзян Чэна. Развернувшись, он резко опускается в воду с головой, благо глубины бассейна для этого достаточно, и выныривает обратно, напоследок тряхнув волосами так, что брызги летят в Цзинь Цзысюаня. — Недолго, — отвечает он и стремительно вылезает из воды. Наспех облачившись в легкий халат и подхватив стопку чистых вещей, он исчезает за дверьми купальни. От наглого поведения Цзинь Цзысюаня Цзян Чэна буквально разрывает от злости. Он твердо решает во что бы то ни стало не подпустить высокомерного болвана к единственной кровати. Пусть делает что хочет. Этой ночью спать на полу будет именно он.