Оставить детство в прошлом

На следующее утро Цзян Чэн просыпается, не чувствуя на себе тяжести одеяла и того тепла, что оно дарило ему всю ночь. Он приподнимает голову и, щурясь спросонья, находит одеяло сбитым в кучу у своих ног. Должно быть, сбросил его во сне. Подцепив край пальцами, он тянет одеяло на себя и со стоном откидывается на подушку. Спать больше не хочется, и он просто лежит, оттягивая мгновение, когда придется вставать и встречать новый день. В комнате ни души. Это радует, хотя отсутствие Цзинь Цзысюаня заставляет призадуматься: куда он мог деться? Оставался ли он здесь прошлой ночью? И вернувшись и застав Цзян Чэна растянувшимся на постели, понял ли, что своими же словами лишил себя того удобства, которого так жаждал? Когда вокруг тебя суетятся слуги, готовые исполнить любую прихоть, явно не ожидаешь, что однажды можешь оказаться в таком положении. Ничего. Для Цзинь Цзысюаня это хороший урок. Быть может, в следующий раз поостережется грубить. Впрочем, Цзян Чэн не уверен, что сегодня ему удастся повторить то же самое. Он вспоминает вчерашнее с удовольствием: как злость, кипевшая в нем, когда он вернулся в комнату, уступила место предвкушению будущих страданий Цзинь Цзысюаня. Тот, несомненно, остался недоволен — перед тем как заснуть, Цзян Чэн слышал приглушённую брань. Жаль только, не довелось воочию увидеть перекошенное от гнева лицо. Слуги приносят воду для умывания. Цзян Чэн ополаскивает лицо, и сонливость отступает, сменяясь бодростью. От слуг же он узнаёт, что время уже клонится к полудню, а Цзинь Цзысюань покинул павильон ранним утром. «Значит, всё-таки здесь ночевал, — злорадствует Цзян Чэн. — Надо будет спросить, каковы ощущения. Говорят, сон на твёрдом полезен для здоровья. Вот и проверим». Живот урчит, но голода особого нет. Цзян Чэн смотрит на лепёшки с рубленым мясом и чашу с соевым молоком. Стоит ли есть, если вечером начнётся пир, где столы будут ломиться от яств? Празднество уже скоро, и время до него можно потратить с толком: навестить матушку и сестру, встретиться с Вэй Ином и Не Хуайсаном, а то и вовсе побродить по Нечистой Юдоли в одиночестве, пока её галереи не заполнились гостями. За предстоящие дни Цзян Чэн наговорится и наглядится на чужие лица досыта, так почему бы не воспользоваться последними мгновениями тишины? По пути ему попадаются только слуги, занятые последними приготовлениями к вечеру. Кажется, что во всём огромном дворце остались лишь они и он сам. Вокруг удивительная тишина: не слышно голосов за дверями чужих покоев, галерея безмолвствует. Тишина здесь иная, нежели в Башне Золотого Карпа. Она не давит, не томит — напротив, дарит умиротворение, как глоток свежего воздуха, не испорченного приторными благовониями. Цзян Чэн кутается в плащ, запрокидывает голову и жадно вдыхает морозный воздух. На лицо падает мелкий снег. Непривычно студёно — такова природа провинции Хэбэй. Эти земли суровы, как и сам Не Минцзюэ, правящий ими. Часы пролетают незаметно. Негромкий стук в дверь и вежливый голос за ней извещают Цзян Чэна о скором начале торжества. Он уже облачился в нежно-жёлтое нижнее платье и халат оттенком темнее. На ткани ни единой складки. Она яркое пятно среди серо-чёрных красок спальни. В собственном отражении он снова с трудом узнаёт себя. Телу была привычна клановая форма: сначала фиолетовая в Пристани Лотоса, потом алый мазок свадебных одежд, словно куколка бабочки, — переходный этап, чтобы сменить одну сущность на другую. И наконец жёлтая, превращающая адептов ордена Ланьлин Цзинь во множество солнц. Вэнь Жоханю такое сравнение не пришлось бы по нраву: в Поднебесной только два светила — то, что сияет на небе, и то, что освещает землю, то бишь сам Верховный заклинатель. Не зря на флагштоках клана Вэнь изображён именно этот знак. В золотых шелках Цзян Чэн не чувствует себя мировым светилом. Скорее куклой, которой наряжают, чтобы она не терялась среди других игрушек. В зеркале за его спиной появляется ещё один человек. Цзинь Цзысюань останавливается на пороге, бросает быстрый взгляд на Цзян Чэна. Тот не понимает, как именно на него смотрят и зачем. Если в глазах Цзинь Цзысюаня и промелькнул какой-то интерес, то он тут же погас. С равнодушным лицом тот проходит к шкафу и достаёт заранее приготовленные вещи. — Распусти пучок и заплети хвост, — бросает он, не оборачиваясь. Цзян Чэн поворачивается к нему. — Что? — Все должны видеть твою принадлежность к нашему клану, — Цзинь Цзысюань снимает верхний халат. — Как ты сам говорил, фамилия у тебя теперь «Цзинь», так будь добр и внешне походить на нас. И ведь правда. В Башне Золотого Карпа Цзян Чэн исправно убирал волосы в хвост, а здесь по старой, казалось бы, забытой привычке вернулся к пучку. Он тянется к волосам, отстёгивает заколку и кладёт её на столик перед зеркалом. Гребень входит в пряди, как нож в масло, проходит по всей длине, поднимается к корням на затылке. Цзян Чэн попеременно расчёсывает волосы и рукой помогает себе собрать их у макушки. Цзинь Цзысюань ничего не говорит ни о его наряде, ни о прическе. Впрочем, Цзян Чэн и не ждёт от него ни похвал, ни критики. Как он и думал, Цзинь Цзысюаню нет дела до его вида. Как и ему самому. Из павильона они выходят вместе, но держатся на почтительном расстоянии. Лишь приблизившись к приёмному залу, Цзинь Цзысюань берёт Цзян Чэна под руку. Цзинь Гуаншань тоже держит под руку свою госпожу, но их пара, как и пара Цзян Чэна с Цзинь Цзысюанем, выглядит странно, неловко, будто кто-то пытался собрать чашу из кусочков разного камня. Получается безвкусица, которую со стыда хочется спрятать от чужих глаз. Стараясь не думать о том, кто идёт рядом, Цзян Чэн разглядывает мужчин и женщин, выстроившихся ровной чередой у дверей зала. Гости одеты пышно: у омег в волосах поблёскивают шпильки бу-яо и диадемы шань-ти, в ушах покачиваются длинные серьги с драгоценными камнями. Чем дальше от дверей, тем скромнее наряды и украшения. Семьи, стоящие в самом конце, одеты куда проще: Не Минцзюэ пригласил всех вассалов, не взирая на их достаток и положение. Перед Цзинь Гуаншанем и госпожой Цзинь стоит Вэнь Жохань. За его спиной, словно стража, — двое сыновей. Цзян Чэну видны только их спины, но и этого довольно, чтобы понять: одежды на них роскошнее, чем на всех остальных. Разумеется, дело в статусе и богатстве, но Цзян Чэн думает, что виной тому ещё и в непомерное тщеславие и желание выделиться. Впрочем, чему удивляться — вся семейка сплошь интересные личности. Вэнь Жохань, которому через несколько месяцев исполнится сорок семь, по-прежнему слывёт в заклинательских кругах самой завидной омегой, чьи красота и таланты не знают себе равных. Но исходи от человека хоть божественное сияние, его достижения никогда не будут интереснее личных дел. Первые вызывают зависть, вторые же позволяют вылить на чужую голову ушат помоев, и делать это в тысячу раз приятнее, если человек знаменит. О Вэнь Жохане слухов ходит даже больше, чем о Цзинь Гуаншане с его любовными похождениями. За годы, что он возглавляет орден Цишань Вэнь, интерес к нему не угасает, а только растёт. Особенно любопытна его молодость, ведь о ней известно не так много. Вэнь Жохань, как и многие омеги его поколения, рос в закрытом павильоне, куда посторонних не пускали. Это одна из немногих правд, которую не оспорить. В остальном же — сплошные противоречия и домыслы, не подкреплённые доказательствами. Поговаривали, что его мать была ведьмой, и он унаследовал от неё кое-какие способности; что, несмотря на строгое воспитание, в юности он познал не только юношей-омег, обучавшихся с ним, но и альф из числа адептов его ордена; что он никогда не нарушал правила Четырёх добродетелей и был послушен, кроток и молчалив; что из всех детей покойного Вэнь Тайолуна именно он отличался вздорным, даже бунтарским нравом и тем самым доставлял своей семье немало хлопот; что за ним ходила толпа женихов, готовых бросить к его ногам свою жизнь; что ни один приличный клан не хотел женить на нём своих сыновей и выдавать за него дочерей; что к нему сватался Не Шуэньчжи, отец Не Минцзюэ и Не Хуайсана, но, узнав о его испорченности, отказался от помолвки; что во времена гражданской войны, бежав, он попал в рабство в южных землях — некто утверждал, что видел, как он вместе с младшим братом Вэнь Юйланем сходил на берег с невольничьего корабля; что от безысходности он подался в публичный дом в Гуанчжоу; что он отдался воеводе гуандуньской армии, чтобы заручиться его поддержкой и вернуть власть над родной провинцией; что смерть Не Шуэньчжи — его рук дело; что он не желал тому зла; что он собирался, вопреки закону, взять в жёны госпожу-омегу, попавшую в его гарем как залог верности одного из вассальных кланов; что он уже состоит в тайном браке; что он намерен стать диктатором и единолично вершить судьбы других орденов; что на самом деле он вовсе не человек, а очередное воплощение Лао-цзы, несущего свет просвещения; что он порождение тьмы, неуклонно ведущее мир к хаосу. Интересно, как всё это уживается в одном человеке? Если бы столько небылиц сочиняли о Цзян Чэне, он бы попросту сошёл с ума. Сплетники охотно судачат и о детях Вэнь Жоханя. Некоторым до сих пор не даёт покоя, что он родил двоих сыновей вне брака. В глазах недоброжелателей они ничем не лучше бастардов, и неважно, что Вэнь Жохань официально признал их и они носят фамилию его клана. В детстве Цзян Чэн не мог понять, почему у Вэнь Сюя и Вэнь Чжао нет родителя-альфы. Он спросил об этом у Цзян Фэнмяня, и тот ответил, что оба сына Вэнь Жоханя были рождены благодаря некоему тёмному ритуалу. Никто не знает, какие силы он призвал, но факт остаётся фактом: Вэнь Сюя и Вэнь Чжао нельзя считать людьми в привычном смысле этого слова. Стража распахивает двери, и знатные семьи одна за другой входят в зал. Впереди величественно проплывают Вэнь Жохань с наследниками, за ними Цзинь Гуаншань с госпожой Цзинь и Цзинь Цзысюань с Цзян Чэном, потом Цзян Фэнмянь, Юй Цзыюань, Цзян Яньли и Вэй Ин. Вэнь Жохань и его сыновья садятся ближе всех к принимающему клану. Соседние места отведены Цзинь Гуаншаню и его семье, как родственникам. Родители Цзян Чэна располагаются следом. За ними чинно опускается на циновку Лань Цижэнь, исполняющий обязанности главы ордена Лань. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи занимают места подле него. Гости оживлённо беседуют, пока слуги вносят первые блюда. Слуха касаются звуки музыки: молодой музыкант из приглашённой труппы исполняет на гуцине неторопливую мелодию. Основное выступление, видно, ещё впереди, а пока они развлекают гостей, чтобы те не сидели в тишине. Тишина всё же наступает, когда в зале появляется Не Минцзюэ, ведущий под руку Не Гуанъяо. Позади них семенит Не Хуайсан, привычно прижимая к груди веер с изумительным рисунком журавлей. Они проходят к почётному месту, и тогда Не Минцзюэ обращается к гостям. Каждое его слово точно удар кнута: чёткое, меткое, без той витиеватой пустоты, которой обычно сотрясают воздух. Не Минцзюэ приветствует семьи, прибывшие на праздник, желает им приятного вечера и первым садится на кушетку, открывая торжество. Празднование начинается неторопливо. Гости общаются меж собой, наслаждаются едой и вином, их голоса сливаются с музыкой, наполняющей зал. Цзян Чэн смотрит на Цзинь Цзысюаня — тот увлечён беседой с Вэнь Сюем. Цзян Чэн знает, что они в приятельских отношениях, и это удивляет его. Ему всегда казалось, что Вэнь Сюй должен быть таким же неотёсанным, как его младший брат, но, хотя он и держится надменно, открытой неприязни ни к кому не выказывает. Цзян Чэн находит его сносным, но ничего определённого сказать не может, потому как никогда с ним близко не общался, несмотря на многолетнюю дружбу между кланами. Вскоре музыканты начинают играть быстрее, и в центр зала одна за другой выплывают, словно лебеди, прекрасные девы. Разноцветные рукава, расшитые дивными узорами, трепещут, полы нарядов кружатся в завораживающем танце. Круг, что образовали танцовщицы, поворачивается, позволяя гостям рассмотреть каждую из них. Повернув голову, Цзян Чэн замечает, что Цзян Фэнмянь не проявляет к танцу особого интереса. А вот Цзинь Гуаншань — напротив, следит за происходящим с жадностью. Когда одна из девушек оказывается напротив него и их взгляды встречаются, он подаётся вперёд, будто готовясь выскочить из-за стола и броситься к ней. Госпожа Цзинь хранит невозмутимость, словно её ничуть не заботит, что муж откровенно разглядывает другую омегу. Все присутствующие делают вид, что ничего неприличного не происходит. Когда танец заканчивается и музыка снова меняется, одни гости возвращаются к еде, другие принимаются делиться впечатлениями. Цзян Чэн, стараясь никому не мешать, осторожно поднимается из-за стола и выскальзывает из зала. В коридоре тихо, хотя из-за дверей всё ещё доносятся голоса и смех. Слева от Цзян Чэна высятся массивные колонны из тёмного камня, украшенные симметричными металлическими узорами. Кажется, именно здесь несколько лет назад произошла драка между Цзинь Цзысюанем и Вэнь Чжао. Причины Цзян Чэн уже не помнит, но ясно помнит, как на крики сбежалось много народу. Цзинь Цзысюаню тогда крепко досталось, и если бы не подоспевшие родители, неизвестно, чем бы всё кончилось. Цзян Чэн беззвучно усмехается этим воспоминаниям и вздрагивает, слыша за спиной внезапный шорох. Обернувшись, он видит Лань Сичэня. Забавно, но это очень напоминает тот вечер в Ланьлине, когда Лань Сичэнь пришёл к нему в беседку. Они обмениваются вежливыми поклонами, и Лань Сичэнь, заложив руки за спину, неторопливо подходит ближе. — Молодой господин Цзинь, простите, я не успел принести вам свои соболезнования, — в его словах слышится сожаление. Цзян Чэн хмурится, не понимая, о чём речь. Лань Сичэнь округляет глаза. — Я имел в виду вашего ребёнка. Он многозначительно замолкает, и Цзян Чэн наконец спохватывается. Он пытается изобразить скорбь, но понимает, как нелепо это выглядит со стороны. Актер из него неважный, но Лань Сичэнь ни единым жестом не показывает, что сомневается в его искренности. — Благодарю… — Цзян Чэн мнётся, подбирая слова. — Это случилось так неожиданно… По правде сказать, вы первый, кто ко мне с этим подошёл. «О Небеса, какую чушь я несу! — сокрушается он. — У Цзинь Цзысюаня вышло бы куда лучше». — Ваш траур уже окончен? — спрашивает Лань Сичэнь. — Да, — с облегчением выдыхает Цзян Чэн. — Сами знаете, по детям не принято долго горевать. Лань Сичэнь поджимает губы и кивает. На самом деле Цзян Чэн вовсе не горевал, потому что так и не смог полюбить то, что росло внутри, несмотря на настойчивые попытки госпожи Цзинь убедить его, что общий ребёнок с её сыном — это хорошо и правильно. Она надеялась, что Цзян Чэн проникнется своим положением, но её чаяния не оправдались. — А… как вы? — осторожно спрашивает Лань Сичэнь. — В порядке, — отвечает Цзян Чэн, не до конца понимая, о чём именно тот спросил. Если о здоровье — ответ уместен, если нет — он выдал себя с головой. Между ними повисает молчание, неловкое, тягостное. Цзян Чэн вдруг ловит себя на желании поскорее вернуться в зал, но это было бы некрасиво по отношению к Лань Сичэню. В отличие от большинства гостей, тот не вызывает у него раздражения. Чтобы разрядить обстановку и утолить внезапно возникшее любопытство, Цзян Чэн решается спросить: — Цзэу-цзюнь, скажите, в заклинательских кругах обо мне что-нибудь говорят? Лань Сичэнь удивлённо вскидывает брови. — Мой ответ зависит от того, что вы хотите узнать, молодой господин Цзинь. — Я потерял ребёнка, — поясняет Цзян Чэн и, прочистив горло, продолжает: — Что об этом говорят? На лице Лань Сичэня проступает понимание. Цзян Чэн готовится услышать, что его имя нещадно треплют злые языки, но Лань Сичэнь качает головой. — Простите, мне ничего об этом не известно. Цзян Чэну кажется, что Лань Сичэнь лукавит. Такая громкая новость, и никто не растёр её до дыр в своих обсуждениях? Сомнительно. Но, возможно, Лань Сичэнь и впрямь не любит вслушиваться в сплетни. Цзян Чэн медленно кивает и решается на ещё один вопрос: — А если бы вам было что-то известно, вы бы мне сказали? — Вы и вправду хотели бы знать, что о вас думают другие? — уточняет Лань Сичэнь. — Позвольте спросить, зачем вам это? Иногда незнание — благодать. Цзян Чэн пожимает плечами. — Предупреждён — значит вооружён. Не хочу чувствовать себя дураком, у которого за спиной злословят, а он и не ведает о том. Лань Сичэнь мягко возражает: — А разве от того, что вы будете знать, что-то изменится? Цзян Чэн не успевает ответить, потому что их уединение нарушает появление Цзинь Цзысюаня. Взгляд того сначала останавливается на Цзян Чэне, затем переходит на высокую фигуру Лань Сичэня. Что-то меняется в лице Цзинь Цзысюаня, и он отшатывается, будто получил пощёчину. Пока Лань Сичэнь выражает соболезнования, Цзинь Цзысюань пристально смотрит на Цзян Чэна. Тот не отводит взгляда. — Благодарю вас, Цзэу-цзюнь, — кивает Цзинь Цзысюань, повернувшись к Лань Сичэню. — Эти слова много значат для нас с Цзинь Ваньинем. Лань Сичэнь отвечает поклоном и возвращается в зал. Цзян Чэн хотел бы последовать за ним, только бы не оставаться с Цзинь Цзысюанем наедине. Он не сомневается: сейчас ему выскажут всё, что о нём думают. Реакция Цзинь Цзысюаня подобна внезапно налетевшему урагану. Он стремительно шагает к Цзян Чэну и с силой толкает его к колонне, прижимая спиной к холодному камню. — Что ты себе позволяешь? — шипит он. — О чём ты? — Цзян Чэн скрещивает руки на груди, словно это может защитить его от чужой злости. — Говори прямо, я не умею гадать. — Разговоры с Лань Сичэнем, — цедит Цзинь Цзысюань. — Наедине. Знаешь, как это выглядит со стороны? Цзян Чэн выгибает бровь. — Мне надо было развернуться и уйти? А как же репутация? — Ты только что поставил её под удар! — глаза Цзинь Цзысюаня яростно сверкают. — Зачем тебе вообще понадобилось выходить? С тобой даже слуги не было! — Мне стало жарко, — небрежно бросает Цзян Чэн. — В зале душно, потому и вышел. Он не врёт, но Цзинь Цзысюань не верит ни единому слову. — И по невероятному совпадению Лань Сичэню тоже захотелось подышать воздухом? Цзян Чэну непонятно, почему Цзинь Цзысюань так бесится. Вряд ли кто-то заметил, что в зале стало на пару человек меньше. Так с чего он раздувает из этого пожар, словно застал их не за беседой, а за тем, как Лань Сичэнь лезет к нему под одежду? Может, именно об этом он и подумал, когда они ушли? — Ты в чём меня обвиняешь? — Цзян Чэн отталкивается от колонны, заставляя Цзинь Цзысюаня отступить. — Что я здесь заигрывал с другим альфой? Ты это всерьез? — У тебя лицо горит. Цзян Чэн неосознанно дёргает рукой, чтобы коснуться щеки, но на полпути останавливается. — Я же сказал: мне было жарко, — оправдывается он. Цзинь Цзысюань кивает, поджимая губы. — Как и Лань Сичэню. Он уходит. Цзян Чэн смотрит ему вслед и жалеет, что не может послать обоих куда подальше. И Цзинь Цзысюаня, который ловко вывернул всё так, как ему угодно, и Лань Сичэня, увязавшегося за ним со своими соболезнованиями. От души ударив кулаком по колонне, Цзян Чэн вскрикивает от вспыхнувшей боли. Он морщится и трёт ушибленное место другой рукой. Из зала по-прежнему доносятся приглушённые голоса и смех. Пир заканчивается поздно. Гости неспешно расходятся по покоям, обсуждая прошедший вечер и радушие хозяев. Цзян Чэн окидывает взглядом Цзинь Цзысюаня, пытаясь угадать его настроение, и обнаруживает, что оно такое же скверное, как у него самого. В воображении уже рисуется картина того, как Цзинь Цзысюань в гостевых комнатах продолжает высказывать недовольство. Цзян Чэн кривится, словно откусил неспелой хурмы. Похоже, Небеса наконец сжалились над Цзян Чэном и явили свою благосклонность, иначе чем объяснить его удачу в лице Вэй Ина и Не Хуайсана? Они подхватывают его с обеих сторон, не давая уйти вместе со всеми. — Цзян Чэн, ещё рано ложиться, — шепчет ему на ухо Вэй Ин. — Мы же хотели повеселиться! — Я как раз знаю одно чудесное место, — вторит Не Хуайсан. Вдвоём они похожи на порочных духов, что сладкими речами искушают странников. — Там подают прекрасное вино! Ты непременно должен его попробовать! Цзян Чэн медлит с ответом. Ему не хочется тащиться куда-то ночью. Но когда Цзинь Цзысюань оборачивается, он вдруг с вызовом говорит: — А пойдём! Завтра, возможно, он пожалеет о своём решении. Но это будет завтра, а сегодняшний вечер ещё не кончился. Юноши выходят из дворца под мелкий снег, оседающий на воротниках плащей, и, не таясь от стражи, направляются в город. Темноту разгоняют уличные фонари, развешанные под крышами домов. Каждый держит по одному такому фонарю, освещая себе путь. Надобность в них исчезает, когда они оказываются на рынке. Со всех сторон слышны тосты в честь главы ордена Не. И знать, и простой люд гуляют, празднуя его день рождения. Всеобщее веселье захватывает Цзян Чэна, не давая опомниться, и он быстро забывает о злости, что одолевала его ещё недавно. Кто-то продаёт, кто-то покупает, прилавки ломятся от снеди, зазывающей ароматами. Люди смеются, кричат, где-то играет музыка, но разглядеть музыкантов в толпе Цзян Чэн не может. — Идём! — восторженно зовёт Не Хуайсан, потянув его за рукав. Петляя по узким улочкам, он приводит Вэй Ина и Цзян Чэна к двухэтажному постоялому двору с круговой лестницей, ведущей к крыльцу. Напротив него бордель: Цзян Чэн понимает это по красным фонарям, громкому смеху и юноше-омеге, что игриво зазывает внутрь какого-то рослого мужчину. — Цзян-сюн, нам не сюда! — слышит Цзян Чэн голос Не Хуайсана. «Не очень-то и хотелось», — равнодушно думает Цзян Чэн. Он собирается последовать за спутниками, но прежде чем отвести взгляд, почему-то вновь бросает его на омегу. Тот, будто почувствовав на себе чужое внимание, оборачивается. Их взгляды встречаются, и омега, красивый, с раскосыми глазами и нежно-розовыми губами, уже улыбается ему да так, будто Цзян Чэн именно тот, кто ему нужен. Пожалуй, Цзян Чэн был бы не против заиметь такого в свою постель. Низ живота отзывается знакомой тяжестью. Цзян Чэн отводит взгляд первым и торопливо поднимается по лестнице, стараясь не думать, почему так быстро забилось сердце и почему грудь наполнило тревожным жаром. На постоялом дворе шумно и людно. Между столиками снуют юноши с деревянными подносами, разнося еду и питьё. Один из них подходит к заклинателям, занявшим свободный столик в углу. — Только вина, — говорит Вэй Ин. — И побольше. Кувшина два, а лучше три. — Куда тебе столько? — удивляется Цзян Чэн. — Не мне, а нам, — поправляет его Вэй Ин. — Тебе нужно расслабиться, Цзян Чэн. Сейчас самое время. Что ж, он не прочь выпить. Чем больше в нём будет вина, тем легче ему будет пережить ночь в одной комнате с Цзинь Цзысюанем. Цзян Чэн не задумывается, как они доберутся до Нечистой Юдоли, если напьются. Судя по трём пузатым сосудам, что ставят перед ними, трезвым не останется никто. «Ну и пусть, — отмахивается Цзян Чэн и тянется к чаше. — Даже если я первым свалюсь под стол, меня здесь не бросят». Юноши сидят долго. Беседа перетекает с одного на другое, и вскоре Цзян Чэн перестаёт понимать, о чём шла речь раньше и что они обсуждают сейчас. Вэй Ин и Не Хуайсан болтают без умолку, позволяя ему отмалчиваться, а ему только того и надо. Остаётся последний кувшин, наполненный лишь наполовину. Голова пустеет, тело наливается тяжестью, держать его прямо становится невозможно. Цзян Чэна тормошат за плечо, но у него нет сил даже отмахнуться. Он приваливается к заботливо подставленному плечу Вэй Ина. Темнота расползается под веками, и сопротивляться ей совсем не хочется.

***

Отдав последние распоряжения слугам, Гуанъяо с облегчением вздыхает и покидает приёмный зал. Всё прошло даже лучше, чем он ожидал, и ни одно из опасений не оправдалось. Гости выглядели довольными, как и Не Минцзюэ. Он ничего не сказал, но его смягчившееся лицо говорило само за себя. В прошлом году приготовлениями занимался Шоу Цанъю, управляющий дворца. Но в этот раз Гуанъяо решил взять всё на себя, хотя от помощи не отказываться не стал. Шоу Цанъю советовал, как разместить гостей, вместе они составляли список блюд и перебирали варианты развлечений. Что-то Гуанъяо почерпнул из торжеств, что устраивались в Башне Золотого Карпа, в Безночном Городе и в Пристани Лотоса, и оттого чувствовал себя куда увереннее. Добиться такого впечатляющего результата не удалось бы без расторопных и усердных слуг, которых у Гуанъяо в подчинении было немало. Все приказы исполнялись безукоризненно, работа спорилась в умелых руках. Подготовка шла несколько недель и была завершена точно в срок. Когда Гуанъяо вместе с Не Минцзюэ встречал величественного Вэнь Жоханя, мрачного Вэнь Сюя и надменного Вэнь Чжао, его одолевала смутная тревога. Подозрения, не покидавшие Гуанъяо весь вечер, подтвердились на следующий день, когда к нему обратился молодой слуга-омега. При виде заплаканного лица и сотрясающихся от рыданий плеч Гуанъяо почувствовал, как сердце его ухнуло куда-то вниз. Юноша был бледен, напуган, речь его сбивалась. Опустившись рядом с ним на колени, Гуанъяо попытался узнать, что случилось, и ответ заставил его похолодеть. — Молодой господин Вэнь… Я не посмел ему воспротивиться… Гуанъяо сразу догадался, о каком наследнике Вэнь Жоханя шла речь. «И это в нашем дворце! — с досадой подумал он. — Видно, Вэнь Чжао решил, что раз его отец — Верховный заклинатель, то ему всё дозволено». Больше Гуанъяо не стал расспрашивать. Услышанного было довольно, а допытываться, почему юноша один прислуживал в покоях Вэнь Чжао, было бы жестоко. Гуанъяо обернулся к Шоу Цанъю и заметил на его лице негодование. Случалось ли ему сталкиваться с подобным раньше, или это первый раз на его памяти? В Ланьлине такого не происходило: среди прислуги хватало красивых омег, но никто не позволял себе распускать руки. Дело нужно было срочно улаживать. Шоу Цанъю молча протянул Гуанъяо мешочек с монетами, и тот вложил его в руку юноши. — Глава ордена не должен об этом узнать, управляющий Шоу. Отношения между нашими кланами и так оставляют желать лучшего. Не стоит их усугублять, — сказал Гуанъяо Шоу Цанъю, затем повернулся к слуге: — Тебя я тоже прошу молчать. Если станет известно, что в случившемся замешан второй молодой господин Вэнь, обвинят в первую очередь тебя, а не его. — Я понимаю, господин Не, — ответил юноша и опустил голову. Про себя Гуанъяо посетовал, что праздник ещё не начался, а проблемы уже посыпались на его голову. Он сам прошёл в кладовую, где хранились травы, которые в своей работе использовал дворцовый лекарь. Он знал, что искать: Линь Вэньян показывал ему, как различать коренья и сушёные листья, как определять их по запаху и на ощупь. Полынь он нашёл быстро: её терпкий, горьковатый дух невозможно было спутать ни с чем иным. Руки, казалось, делали все сами. Гуанъяо, не задумываясь, бросал в глиняную чашу ингредиенты, затем растер их в мелкий порошок и залил кипятком. Горький пар ударил в лицо. В глазах защипало. Он смотрел на мутный отвар и думал, что обычно бывает наоборот. Это господа посылают слуг с деликатными поручениями, но Гуанъяо не видел смысла беспокоить лекаря и ставить юношу в еще более неловкое положение. Хватает того, что с последствиями чужой беспечности разбираться пришлось ему, а не Вэнь Чжао. Приезд Лань Сичэня значительно улучшил его настроение. Вот с кем неприятностей не будет. Да и остальные заклинатели не вызывали особого беспокойства. Шоу Цанъю рассказывал Гуанъяо обо всех вассалах, которые приезжали на собрания в Нечистую Юдоль, так что он примерно знал, кто на что способен. Цзинь Гуаншань, госпожа Цзинь, Цзинь Цзысюань и его молодой супруг прибыли в числе последних. Ещё до наступления вечера Гуанъяо предполагал, что Цзинь Гуаншань потребует к себе одну из танцовщиц, и не удивился, когда тот, заприметив красивую девицу, что не успела покинуть зал, попросил отвести её в свои покои. В роли сводника Гуанъяо еще не доводилось выступать, и он предпочел бы никогда не узнать, каково это. Он не обманывался на свой счет и порядочным человеком себя бы не назвал, однако смотреть в глаза омеге, которая не смела отказать, но всем своим существом давала понять, что не хочет этого, оказалось тяжелее, чем он мог подумать. Во всей этой ситуации единственное, что его не волновало, так это то, что назавтра Цзинь Гуаншань поругается с госпожой Цзинь. Сейчас же его беспокоило иное: куда запропастился Не Хуайсан. Гуанъяо видел, как тот ушёл вместе с Цзинь Ваньинем и Вэй Усянем, но не придал этому значения. Он осознал своё упущение, когда дворцовая стража сообщила, что молодые господа покинули Нечистую Юдоль. «Отправился в «Белого журавля»! — догадывается Гуанъяо. От досады ему хочется хлопнуть себя по лбу. — Знал ведь, что это выводит А-Цзюэ из себя, и всё равно поступил по-старому!» Гуанъяо не впервые вытаскивать Не Хуайсана из питейных заведений, так что дорога ему хорошо знакома. Нужно только накинуть неприметный плащ, чтобы не привлекать внимания, и поспешить, пока Не Минцзюэ не хватился брата. Проходя по пустынным галереям, где лишь редкие фонари разгоняют ночной мрак, Гуанъяо мысленно корит Не Хуайсана за легкомыслие. В этом году ему и без того приходится разрываться между Цинхэ и Гусу. В Облачные Глубины он ездил под благовидным предлогом повидать Лань Сичэня, однако на самом деле спешил уладить дела с Лань Цижэнем: Не Хуайсан, проходивший обучение под его надзором уже второй раз, так и не набрался ума, словно годы не идут ему впрок. Забавно, как все обернулось. Гуанъяо вошёл в Нечистую Юдоль мужем главы ордена, а в итоге стал нянькой при его младшем брате. Теперь он вынужден спасать Не Хуайсана от гнева Не Минцзюэ, обеспечивая мир и покой в семье. От вечной суматохи его собственное душевное равновесие, и без того шаткое, сильно пошатнулось. — А-Яо, — негромко окликают его из полумрака. Гуанъяо вздрагивает и резко оборачивается, но узнав высокую фигуру в белом, с облегчением выдыхает. — Брат! — искренняя улыбка расцветает на его губах. — Я рад, что это ты. Лань Сичэнь приближается. В мягком свете фонарей его лицо кажется еще более безмятежным, чем обычно. — Куда ты направляешься в столь поздний час? — он окидывает взглядом фигуру Гуанъяо, закутанную в тёмный плащ, и в глазах его мелькает понимание. — Это как-то связано с Хуайсаном? Лань Сичэнь знает о привычке Не Хуайсан время от времени сбегать в город, будь то Цинхэ или Гусу. Знает он и о том, что Гуанъяо тайком возвращает беглеца обратно, каждый раз рискуя навлечь на обоих гнев Не Минцзюэ. — Да, — Гуанъяо расстроенно поджимает губы. — Он снова покинул дворец. Из-за праздничной суеты я совсем упустил его из виду. А ты почему здесь? Лань Сичэнь тихо вздыхает. — Бессонница, — он обводит взглядом пустынную галерею, где они остановились. — Я надеялся, прогулка поможет уснуть, но уже третий раз прохожу это место, а сна ни в одном глазу. Гуанъяо понимающе кивает. Он знает, что такое ворочаться без сна, когда мысли не дают покоя. Помолчав, он вспоминает о своем деле. — Могу я попросить тебя о помощи? — спрашивает он осторожно. — Хуайсан ушел не один, и я не уверен, что смогу незаметно провести нескольких человек во дворец. «Белый журавль», вино и трое нетрезвых юношей, безусловно, — задача не из легких. Если бы там был только Не Хуайсан, особых хлопот не вышло бы. Даже пьяный, он ведет себя мирно и не создает лишнего шума, а вот молодые заклинатели из Юньмэна, насколько слышал Гуанъяо, славятся буйным нравом и охотой покутить. С ними может выйти всякое. — Конечно, А-Яо, — без колебаний отвечает Лань Сичэнь. — Ты знаешь, где их искать? «Пожалуй, все не так страшно», — думает Гуанъяо, с сомнением окидывая взглядом представшую перед ним картину. Вэй Усянь лениво катает по столу пустую пиалу, Не Хуайсана, подперев ладонями голову, едва держит веки открытыми, а Цзинь Ваньиня и вовсе уткнулся лицом в столешницу и не подает признаков жизни. До потери сознания упился только один. Остальные, наверное, смогут идти сами. Гуанъяо поворачивается к Лань Сичэню. Если тот и поражен увиденным, то вида не подает, словно каждый день сталкивается с подобным. Лань Сичэнь подходит к Вэй Усяню и осторожно трогает его за плечо. — Молодой господин Вэй. Тот вздрагивает и принимается медленно моргать, будто выпутываясь из щупалец коварного дурмана. Он пытается разглядеть фигуру перед собой, но из-за темного плаща, надетого поверх белого ханьфу, не сразу признает Лань Сичэня. — Цзэу-цзюнь, — бормочит он сипло и мотает головой, прогоняя остатки дремоты. — А-Яо? — подает слабый голос Не Хуайсан. Увидев знакомые черты, он прикладывает ладонь ко лбу и морщится. — А-Яо, прости… Я подвел тебя. Подвел, да еще как! Знал ведь, что Гуанъяо некогда за ним приглядывать, потому как у того и без того забот полон рот, и все равно не преминул последовать за своими прихотями. Еще и других в это втянул! Гуанъяо чувствует, как в груди закипает гнев, и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Не сейчас. Не при Лань Сичэне. — Молодой господин Вэй, вы в состоянии идти? — обращается он к Вэй Усяню, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Тот, недолго подумав, кивает. — Тогда вы поможете мне с Хуайсаном, а тебя, брат, — Гуанъяо кивком указывает на третьего юношу, — я прошу взять на себя Цзинь Ваньиня. Лань Сичэнь не возражает. Он бережно подхватывает бессознательное тело на руки, поддерживая под спину и колени, и направляется к выходу. Гуанъяо вместе с Вэй Усянем помогают Не Хуайсану подняться и, придерживая его с двух сторон, следуют за Лань Сичэнем. После духоты забитого людьми зала морозный ветер ударяет в лицо. Он колюч, но такой желанен, что Гуанъяо невольно прикрывает глаза и делает глубокий вдох. В его ледяных касаниях он находит тот покой, о котором успел позабыть за последние недели. Щёки горят, дыхание вырывается изо рта белыми клубами пара, но он почти не замечает холода. Улицы города пустеют, лишь изредка попадаются запоздалые прохожие, спешащие по домам. Фонари горят ярко, разгоняя тьму, и их свет ложится на снег золотистыми пятнами. Ведя под руку Не Хуайсана, Гуанъяо украдкой поглядывает на спину Лань Сичэня, шагающего впереди. Тот так надежно держит бесчувственного Цзинь Ваньиня, не позволяя телу соскользнуть, будто несёт не человека, а хрупкую драгоценность, которую боится разбить. Гуанъяо смотрит на эту картину, и глаза его начинают щипать. Он моргает, прогоняя набежавшую влагу, и опускает голову, не давая ветру бить прямо в лицо. Мороз. Это всего лишь мороз. Снежинки тают на ресницах. Гуанъяо сжимает плечо Не Хуайсана крепче, чтобы тот не оступился. Взгляд его прикован только к дороге под ногами. Удача сопутствует им: никто не встречается на пути. Без происшествий они добираются до покоев Не Хуайсана. — Надо бы отнести его в гостевые комнаты, — говорит Гуанъяо, глядя на так и не проснувшегося Цзинь Ваньиня. — Цзян Чэн не хотел бы, чтобы его привели к Цзинь Цзысюаню, — вмешивается Вэй Усянь. — Если Цзэу-цзюнь не откажется помочь ещё раз, можно отнести его ко мне. — Конечно, — незамедлительно отзывается Лань Сичэнь. Гуанъяо согласно кивает. — Благодарю тебя, брат. Вэй Усянь передаёт ему Не Хуайсана, и они вдвоём заходят внутрь. Гуанъяо укладывает юношу на постель, поправляет подушку и накрывает одеялом. В миг уснувший Не Хуайсан что-то неразборчиво бормочет себе под нос. Перед тем как уйти, Гуанъяо бросает последний взгляд на Не Хуайсана, который беспомощно раскинулся на кровати, и в груди у него разливается тепло, а губы трогает горькая усмешка. Кто бы мог подумать, что судьба окажется столь непредсказуемой? Из юньпинского весеннего дома она привела его сначала в один великий орден, затем в другой, а в мужья дала самого свирепого мужчину в Поднебесной. Несколько лет назад Гуанъяо был уверен, что ему суждено пополнить ряды «яшмовых мальчиков», отдающихся клиентам за плату. Но всё сложилось иначе. Пройдя немало испытаний, он наконец может назвать себя почти счастливым.