Оставить детство в прошлом

Минуло полгода с тех пор, как матушка покинула этот мир. Мэн Яо по-прежнему живёт в весеннем доме, и каждый день его гложет страх, что управляющая, прельстившись щедрыми посулами какого-нибудь гостя, согласится продать его на ночь. Однако капризная удача, что то и дело поворачивается к нему задом, пока остаётся удивительно благосклонна. Весенний дом в Юньпине, где прошло всё его детство, а теперь течёт и отрочество, стоит в восточной части города, неподалёку от шумного базара. Днём он почти не отличим от соседних строений: такие же черепичные крыши да резные ставни. Но едва спускаются сумерки и зажигаются алые фонари, что служат маяками для заблудших душ, ищущих утех, дом преображается до неузнаваемости. Из распахнутых окон льются звуки циня и пипы, доносится приглушённый смех, звон фарфоровых чаш, а иногда и непристойные возгласы, от которых Мэн Яо когда-то затыкал уши. Заведение это пускай не из первых в уезде, но и не из последних. Сюда захаживают зажиточные купцы, отставные военные, чиновники из уездной управы, словом, всяк, кто имеет в кошельке звонкую монету и желание расстаться с нею в обмен на иллюзию близости. Управляющая держит дом твёрдой рукой: девушки и юноши беспрекословно исполняют её волю, гости знают цену удовольствиям, а неплательщиков и драчунов выставляют вон ещё до того, как те поднимут шум. Пока нет одних гостей, приходят другие, и потому работы в зале всегда хватает, особенно по вечерам. Мэн Яо разносит вино и закуски, а порой вместо нанятых музыкантов садится сыграть что-нибудь отдыхающим альфам. Пальцы его перебирают струны с удивительной ловкостью: в своё время матушка, заметив в нём склонность к музыке, сама обучила его первым аккордам, быть может, надеясь, что искусство облагородит ту жизнь, какую им выпало вести. По желанию публики он читает вслух отрывки из «Искусства спальни» и «Битвы на атласных простынях». Эти книги здесь знают наизусть, но гостям нравится слушать их снова и снова, подливая вино и перешёптываясь с омегами, что сидят возле них. Когда зал пустеет, забот меньше не становится. Надо убрать посуду, протереть столы, вымести сор, оставленный на полу сапогами. Но это время самое спокойное: никто не пытается усадить Мэн Яо к себе на колени, не хватает за бока, не шепчет на ухо грязных обещаний. И некому спросить его цену, чтобы потом посулить вдвое больше. Хотя, впрочем, такие расспросы случаются всё чаще. Впервые о цене Мэн Яо заговорили, когда ему исполнилось всего десять. В тот вечер в их дом пожаловал купец из Цзянсу. Ростом он был невелик, но толст настолько, что руки не сходились на животе. Лицо у него было красное, потное; он время от времени промокал его шёлковым платком, расшитым, вероятно, не одним десятком монет. Состояние своё он нажил на чайной торговле, но в Юньпине его знали не по делам, а по особой слабости к юным омегам — слабости, которую в приличных местах замалчивают, а в таких, как весенний дом, напротив, превращают в золотую жилу. Управляющую мало волновала нравственность его увлечений, поскольку первостепенным для неё было то, что он относился к числу самых щедрых и надёжных клиентов. Пальцы его то и дело норовили коснуться щеки Мэн Яо, пока тот подливал вино и приносил закуски. Юркому, как уж, мальчику удавалось вовремя ускользать от нежеланных прикосновений, но купец всё же сумел улучить миг и легонько провести рукой по его щеке. Мэн Яо отпрянул от него, едва не опрокинув поднос. К счастью, поднос он удержал, а вот чаша с вином не устояла. Скатившись с подноса, она с громким стуком ударилась о столешницу, и прозрачная жидкость пролилась и стала стремительно растекаться по полированному дереву. Сердце Мэн Яо ушло в пятки. Он задышал часто, как испуганный зверёк, которого загнал в угол охотник. Глаза его лихорадочно метались от изумлённого мужчины до лежавшей на круглом боку чаши, и когда он поймал взгляд гостя, всё внутри него замерло в ожидании брани. Купец глядел на него мгновение, второе, Мэн Яо ждал, но криков всё не было. Когда же рот того приоткрылся, Мэн Яо сжался и крепко зажмурился, приготовившись к худшему, однако вместо рассерженных возгласов послышался… смех. Большой живот купца заколыхался, маленьких глаз стало почти не видать за румяными щеками. Во взгляде, с каким он поглядел на побледневшего Мэн Яо, не было ни злобы, ни раздражения — только неловкость и, как ни странно, что-то похожее на стыд. — Напугал я тебя, — с досадой проговорил он. — Прости. Не того я хотел. Щёчки у тебя словно фарфор — вот и залюбовался. Погладить лишь хотел, а оно вон как обернулось. Ошеломлённый Мэн Яо от неожиданности приоткрыл рот и выпучил на мужчину глаза, а тот тем временем подозвал другого мальчика, что, как и Мэн Яо, прислуживал в зале, и велел принести новую чашу за свой счёт. Потом, поколебавшись, достал из-за пазухи свёрток в промасленной бумаге, и развернул его. Пахнуло имбирём и мёдом. — Везде их с собой таскаю, — объяснил купец, положив свёрток с пряником на стол перед Мэн Яо. — Без сладкого и чай не в радость. Знаешь, как говорят? «Чай без сластей — что поцелуй без любви». А у меня в Цзянсу лучший чай в Поднебесной. К нему и пряник должен быть под стать. Мэн Яо не двинулся. Пряник ему глянулся, но матушка учила никогда ничего не брать у незнакомцев. Он не успел ни ответить, ни отступить, как рядом возникла знакомая фигура. Управляющая подошла бесшумно и, поклонившись неглубоко, но учтиво, встала у столика. — Для нашего скромного дома всегда великая честь принимать вас, господин Чэн. Однако мальчику всего десять, — выразительно отметила она. — Он ещё не обучен нашему ремеслу. Невинность его — что недозрелый плод: не даст ни вкуса, ни аромата. Дайте ему подрасти. А я сохраню его для вас, и через два года он подарит вам немалую радость. Купец замялся. Лицо его, и без того красное, пошло пятнами. — Я ничего такого… — начал он, но управляющая мягко перебила его. — Я знаю, господин. Знаю. Но наш Сяо Мэн пока совсем ребёнок. Купец снова промокнул лицо. — Я детям зла не чиню, госпожа Чэнь. Спросите в Чанчжоу, спросите в Сучжоу — всяк скажет: Чэн Го не калечит, не бьёт. Он платит щедро и уходит тихо. Я уважение к людям имею, особливо к таким маленьким. А к мальчику я не то чтобы в сей миг… Управляющая слушала, склонив голову набок. Лицо её утратило льстивое выражение, сменившись чем-то похожим на искреннюю жалость. — Два года, господин, — повторила она. — Раньше никак не могу уступить. Купец помолчал, пожевал губами. Потом перевёл взгляд на Мэн Яо, и в этом взгляде была такая смесь тоски, стыда и чего-то острого, невыносимого, что Мэн Яо невольно юркнул за плечо управляющей. Взгляд этот говорил: «Я знаю, что поступаю дурно, но ничего не могу с собой поделать». И в этом было нечто более страшное, чем простая похоть. — Два года — долгий срок, — глухо сказал купец. — Я человек не молодой. Кто знает, сколько ещё отвели мне Небеса. — Небеса милостивы, господин, — улыбнулась управляющая. — Они не оставят своим благословением, а мы будем ждать дня, когда вы вновь пожалуете к нам. И Сяо Мэн тоже. Мэн Яо глянул на неё, не понимая, зачем и ему ждать этого толстого, потного человека, впрочем, сунувшего ему вкусно пахнущий пряник. Купец вздохнул, тяжело поднялся из-за стола. Достал из рукава мешочек с серебром, отсчитал несколько монет и положил на стол. — Что ж, госпожа Чэнь, ваша воля для меня — закон. Давайте так: когда придёт срок, вы вспомните старого Чэна. Я не обижу ни мальчика, ни вас — таково слово Чэн Го. Заплачу столько, сколько здесь вовек не видывали. Он ушёл в ту же ночь, оставив после себя тяжёлый, приторный запах, словно от прокисшего рисового вина. Мэн Яо так и не взял пряник — он остался лежать на столе, и наутро его скормил дворовой собаке один из братцев. Через год в этом самом зале гости шептались, что господин Чэн умер во сне на руках у своей жены. Говорили, он всегда был невоздержан в пище и вине, оттого и здоровье его быстро ухудшилось. Мэн Яо узнал об этом случайно, когда сновал по залу с подносом. Тогда он не испытал ни злорадства, ни жалости. В свои одиннадцать он ещё не очень понимал, чего хотел от него тот грузный, с дурным запахом человек. Он лишь почувствовал странное облегчение, какое испытываешь, когда туча, собиравшаяся разразиться грозой, вдруг рассеивается без единой капли дождя. Теперь же, когда Мэн Яо стал старше и уже хорошо знал, что на самом деле происходит в закрытых комнатах, он всё чаще вспоминает того купца из Цзянсу. При всей своей неприглядности господин Чэн был едва ли не единственным, кому он мог бы почти поверить, что ему не причинили бы боли. Сколько альф после того пытались уговорить управляющую продать им ночь с Мэн Яо — не счесть. Сколько раз ему казалось, что настал тот самый день, когда он навсегда утратит свою невинность, — страшно и вспоминать. Ни один встреченный им мужчина не сказал ему слова доброго, зато всякий считал себя вправе хватать его, тискать, лезть под одежду. И чем дольше он остаётся нетронутым, тем сильнее в нём желание и дальше оставаться таковым. Порой в глазах управляющей, которая вместе с Сысы пресекает попытки мужчин зайти дальше, Мэн Яо замечает сомнение. Она явно прикидывает, не прогадала ли, отказав очередному желающему поразвлечься с ним. Она будто и сама уже не знает, почему медлит с этим, ведь минуло уже три года, как он достиг возраста, когда омега считается готовым возлечь с альфой. Свободные омеги ждут семнадцати, чтобы вступить в брак и познать плотскую любовь с законным супругом, но в весеннем доме невинным никто надолго не остаётся. В прежние времена к двенадцати годам омега успевал постичь все тонкости весенних игр, чтобы его можно было продать гостю без риска, что тот уйдёт недовольным. Теперь порядки иные: многие хотят познать того, кому не нужно притворяться. Мэн Яо в его пятнадцать и притворяться не надобно — его испуг и отвращение всегда были подлинными, и, как ни странно, именно эта подлинность привлекала некоторых клиентов больше, чем любые ухищрения обученных омег. Непорочность — ценный товар. Едва невинные омеги попадают в бордель — по воле родственников, продавших их за горсть монет, или от безысходности, не видя иного пути, — как их тотчас же выставляют на торги. Это происходит быстро, без лишних церемоний, подобно тому, как мясник вывешивает свежую тушу, пока она не начала портиться. Мэн Яо доводилось наблюдать за этим действом, и всякий раз всё внутри него сжималось в тугой узел при мысли, что в следующий миг могут схватить за руку и его. Он смотрел на других — почти нагих, с глазами, полными слёз, — и молил Небеса, чтобы участь эта миновала его. В такие мгновения рядом всегда оказывалась Аньсинь, дыхание её обжигало ухо, а ядовитые слова впивались под кожу острее ногтей, что сжимались на его плече. — Смотри внимательно, Сяо Мэн, — шептала она, указывая пальцем на дрожащих омег. — Этой ночью они перестанут быть особенными и утро встретят уже обыкновенными шлюхами. Сейчас их называют цветущими розами, но ни одной сорванной розе не суждено цвести, как прежде. Больше денег, чем сейчас, они впредь не увидят. Мэн Яо так и не понял, чего добивалась Аньсинь. Предрекала ли ему будущее, что ждёт всех омег в этом заведении, или просто пугала забавы ради? В её жестокости сквозила обида на судьбу, загнавшую её сюда, ведь её талантам можно было бы найти применение куда достойнее. Если бы свобода принадлежала ей, а не хозяину. Впрочем, Аньсинь была далеко не единственной, кто говорил о таких вещах без стеснения, — в их заведении это делали все. Девушки и юноши обсуждали клиентов, делились впечатлениями, жаловались, если кто-то вёл себя грубо или не доплачивал за старания. Казалось бы, Мэн Яо, выросший в таком месте, должен был внимать всему спокойно. Возможно, так и было бы, если бы не наставления матушки и Сысы, которые пытались сохранить в нём хотя бы каплю веры в то, что он не рождён только для того, чтобы услаждать чужие тела. Ещё год назад, когда «сестрички» заговаривали о его девственности, на глазах у Мэн Яо выступали слёзы. Сдерживать их всегда было нелегко, а когда он представлял, как его купят, отведут в комнату и сделают с ним всё, на что хватит фантазии, слёзы и вовсе оборачивались тихим, беспомощным плачем. Сострадательные девицы тотчас же принимались утешать его, обнимали, гладили по голове — утешения эти были такими же привычными и ничего не значащими, как их улыбки перед гостями, — но вскоре возвращались к этой теме снова. Не по злому умыслу, а потому, что их невинность давно была продана и забыта. Теперь Мэн Яо держит переживания в себе, не желая в очередной раз обсуждать, как хорошо сможет заработать благодаря молодости и приятной наружности. Он не понимает, как они могут спокойно рассуждать о том, что его однажды продадут, когда всего три года назад не могли поверить в смерть Пу Шэна. Пу Шэн. Сожаление о его безвременной кончине до сих пор колет сердце острой иглой. Тот роковой вечер Мэн Яо помнит обрывками: пронзительные крики девиц, нашедших тело; шёпот о том, что Пу Шэн лежал среди осколков фарфоровой вазы с перерезанными руками. Говорили, кровь была повсюду. Матушка не пустила его поглядеть и правильно сделала, но Мэн Яо всё слышал. Слышал, как истошно Пу Шэн кричал, пока его насиловали, — кричал так, что стены дрожали, а потом вдруг замолк. Это молчание было страшнее любых криков. Мэн Яо тогда отчаянно жался к матери и сквозь слёзы повторял, что не хочет, чтобы с ним сделали то же самое, а она крепко прижимала его к себе, гладила по волосам и клялась, что никому не позволит тронуть его. Теперь милой матушки нет, и по-настоящему заступиться за него некому. Даже Сысы — и та не всесильна, ведь в конечном счёте она, как и все остальные, принадлежит хозяину этого дома. Мэн Яо не перестаёт думать о том, что надо ему как-то выбираться отсюда, в противном случае скоро он окажется в руках того, кто будет готов заплатить за ночь с ним. Но как? Выкупить себя он вряд ли сможет — у него нет ни монеты за душой. А надеяться на богатого покровителя — значит разделить мечту каждого невольного омеги, а сбывается она так же часто, как Небеса внимают молитвам брошенных детей. А потому, когда появляются люди в жёлтых одеждах с вышитыми пионами, сердце Мэн Яо перестаёт биться. Аньсинь поторапливает его, и он, оставив на полу тряпицу и склянку с воском, спешит к лестнице. Спускаясь, он торопливо вытирает рукавом взмокший лоб, убирает с лица мешающиеся пряди. Когда остаётся полдюжины ступенек, глубоко вдыхает, пытаясь унять тревогу, и делает последние шаги. На лице управляющей, стоящей рядом с четырьмя мужчинами, сияет неприкрытое удовлетворение. Такая улыбка появляется у неё лишь тогда, когда в карман падает увесистый мешочек с серебром. «Продала!» — мигом догадывается Мэн Яо, но всё оказывается куда страшнее. Он опешивает, слыша, что его выкупили не на час и не на ночь, а насовсем. В животе стремительно холодеет в предчувствии недоброго. Его сделают рабом тела в доме одного из этих людей? Или попользуют все вместе, а после перепродадут куда-то ещё? Однако в глазах этих мужчин нет ни похотливого огня, ни холода жестокости. Не значит ли это, что дело будет обстоять еще хуже? — Идём, — бросает один из них и, не дожидаясь ответа, направляется к выходу. Остальные молча следуют за ним, и Мэн Яо, сам не зная зачем, делает шаг следом. Но тут же встает, как вкопанный, вспомнив кое о чем. — Могу я взять кое-что с собой? — голос его звучит тихо, почти жалко. Мэн Яо ненавидит себя за эту слабость, но не может не спросить. Пальцы сами собой сжимают край рукава. — Только быстро, — буркают в ответ, даже не оборачиваясь. — Хватит с нас этого города, чтоб его! Мэн Яо опрометью бросается наверх, в их с матушкой комнату, и хватает свёрток с её ханьфу. Но вместо того чтобы так же споро сбежать вниз к ожидающим его мужчинам, он тянет ленту, и узел, удерживающий свёрток, развязывается. Под простенькой тканью розовеет другая, лёгкая, нежная. На вороте вышиты ветви цветущей сливы Мэйхуа. Мэн Яо благоговейно проводит по ним пальцами, чувствуя под подушечками каждый стежок. Матушка очень любила это ханьфу. Она надевала его лишь по большим праздникам и в нём казалась знатной госпожой, а не женщиной для увеселений. Это всё, что он решает забрать собой в грядущую неизвестность. Он ожидал увидеть повозку, но её нет. Старший из мужчин указывает на меч, парящий в воздухе, и велит встать на него. Клинок парит перед ним, холодно поблёскивая лезвием. Мэн Яо оборачивается без особой надежды и чувствует, как тоска стягивает грудь. Сысы стоит на пороге, подняв руку в прощальном жесте. Мэн Яо повторяет этот жест, а потом вдруг срывается с места и крепко обнимает женщину. Он не верит, что расстаётся с ней навсегда, и мучительно осознавать, что он покидает место, к которому привык. Странно, конечно, думать о борделе в таком ключе, но так уж сложилось. Даже грязь становится родной, если ты провёл в ней достаточно времени. Сысы гладит его по волосам и тихо шепчет: — Береги себя. Мэн Яо часто кивает и утыкается лицом в её шею. Отпускать женщину совсем не хочется. — И помни: никому нельзя верить… Её слова обрывает резкий окрик: — Живее! Позже Мэн Яо узнаёт, что они летят в провинцию Шаньдун и что его новообретённая свобода — великая милость главы ордена Ланьлин Цзинь. Больше ему ничего не говорят, и весь путь Мэн Яо мучается догадками, одновременно с этим всеми силами стараясь убедить себя глядеть только вперёд. На мече лететь довелось впервые, и расстояние, наверное, в сотни ли до земли сковывает тело животным ужасом. Не доверяя рукам, удерживающим его поперёк груди, Мэн Яо цепляется пальцами за свёрток с материнским ханьфу так отчаянно, словно тот мог бы спасти его, если он сорвётся вниз.

***

Первое, что поражает Мэн Яо в Ланьлине, это лестница, ведущая в резиденцию клана Цзинь. Бесконечная, уходящая, кажется, прямо в небеса. Он смотрит на неё и невольно думает: сколько времени пройдёт, пока будешь падать, если оступиться на самом верху? Будет настоящим чудом, если удастся избежать свернутой шеи. И главное: зачем вообще строить такую длинную лестницу? Неужели кто-то в здравом уме станет карабкаться по ней пешком? Впрочем, у богатых свои причуды. А потом он замечает у подножия платформу с сидениями и едва не усмехается собственной глупости. Конечно, гостей клана не заставят проходить от первой ступени до последней. Да и сами заклинатели, избалованные роскошью, вряд ли станут утруждать себя такими подвигами. Его ведут через сады с открытыми беседками, пруды с карпами, низкие арочные мостики, павильоны, достойные императорской семьи. Среди этой пышности Мэн Яо чувствует себя так, будто не должен быть здесь. Его спутники переговариваются между собой, и поначалу Мэн Яо не вслушивается в их разговор. Но уши ловят несколько странных слов, и он невольно обращается в слух. «Ублюдок главы ордена». Это они… о нем? — Ты только представь, какие насыщенные деньки нас ждут, Сяо Вэй, — говорит один заклинатель другому. — Уже завтра всем придётся искать себе укрытие, и всё потому, что глава ордена не может удержать своё хозяйство в штанах и член слушает вперед головы. Как знать, когда за следующим его выкормышем придётся ехать? Пусть бы кого другого послали. Я уже наездился по стране — дома побыть охота. Тот, кого назвали Сяо Вэем, шикает на товарища и, оглянувшись через плечо на Мэн Яо, понижает голос: — Не время и не место для таких слов, Ляо-сюн. Прослышит глава ордена — прикажет на месте тебя языка лишить. А если его опередит наша достопочтенная госпожа, то могут и кишки через зад вытащить и так и спустить с лестницы. Все знают, что ей не занимать изобретательности. Мэн Яо делает вид, что ничего не слышит, но в голове вертятся мысли, подобно пчёлам, потревоженным в улье. Матушка никогда не рассказывала, кем был его отец. Лишь единожды обмолвилась, что у Мэн Яо такое же аристократическое лицо, как у него. Отец был красив — вот и всё, что Мэн Яо о нём знал. В детстве он очень хотел увидеть этого мужчину, чтобы убедиться, что матушка не врёт, и чтобы предъявить ему счёт за все слёзы, которые она проливала по ночам, когда думала, что он спит. После её смерти Сысы, устав от расспросов, нехотя бросила: — Твой отец из знати. И это единственное его достоинство. Мэн Яо удивился. Откуда ей было знать? Она видела того человека всего раз, много лет назад, когда тот приезжал в Юньпин. Разве по одной встрече можно судить о ком-то? Впрочем, Сысы всегда славилась умением видеть суть, быть может, потому, что сама была обманута не раз. Ещё Сысы говорила, что в те дни, когда отец Мэн Яо гостил у них, Мэн Ши светилась от счастья. А гадкая Аньсинь, подслушав их разговор, поспешила влезть в него: — Зато уезжал он с видом довольного кота, который полакомился сливками. Никак Мэн Ши все свои умения пустила в ход, чтобы угодить ему. Он обещал вернуться, а она и уши развесила! Готова поклясться, что он забыл о ней, как только вышел за порог. Всё, что Мэн Ши получила от него, кроме денег, разумеется, это тебя под сердцем да жемчужную пряжку. Какая щедрость! Матушка никогда не запрещала ему перебирать украшения в её шкатулке, но этой вещи там не было. Может, она выбросила её, когда поняла, что отец Мэн Яо за ней не вернётся, или подарила кому. Или её украли. Теперь это уже не важно. От отца не осталось даже того, что можно было бы продать. Мэн Яо передают молодому мужчине по имени Пао Тай. Его немало удивляет, когда заклинатели обращаются к нему «управляющий». Мэн Яо кажется, что тому едва ли больше двадцати. Разве, может человек в таких юных годах управлять внутренними покоями? Пао Тай окидывает его внимательным взглядом, и Мэн Яо невольно ёжится. Глаза у Пао Тая чёрные, непроглядные, как безлунная ночь. Ни радости, ни злобы, ни даже простого любопытства — ничего нельзя прочесть в этой тьме. Он молча кивает заклинателям и велит Мэн Яо следовать за ним. Они выходят во внутренний двор. Огромные клумбы пустуют — сезон не тот, и это почему-то кажется Мэн Яо дурным предзнаменованием. Впереди возвышается роскошный дворец, крышу которого держат золотистые колонны. Мэн Яо замирает на месте, обомлев от великолепия, какого он никогда в своей жизни не видывал, и едва не пропускает мимо ушей наказ Пао Тая поклониться главе ордена и не поднимать головы, пока тот сам не заговорит. Знакомые правила. В борделе важные гости тоже любили, когда перед ними заискивали. Мэн Яо, конечно, не ждал долгой беседы, но всё равно удивляется тому, что Цзинь Гуаншань — представительный мужчина с продолговатыми лисьими глазами, — едва взглянув на него, тут же возвращает всё своё внимание к свиткам, что изучал до их с Пао Таем появления. — Выдели ему комнату и объясни наши порядки, — бросает он Пао Таю. — Мне некогда с ним возиться. Мэн Яо селят с комфортом, какого он отродясь не знал, и на какое-то время словно забывают о его существовании. Слуги приносят изысканные блюда, выдают новые одежды, но взгляды их красноречивее слов: «Всё это слишком хорошо для тебя. Ты всего лишь очередной ублюдок главы ордена». Читая это в чужих глазах, Мэн Яо стискивает зубы. С чего они взяли, что лучше него? Сами ползают в грязи, как и он, а ведут себя так, будто это Мэн Яо им прислуживает, а не наоборот! В один из дней он решает выйти из комнаты и бесцельно бродит по павильону, пока не натыкается на небольшую беседку, нависшую над водой. Место укромное, но, к его несчастью, оно быстро наполняется людьми. На пороге останавливается женщина в роскошных нежно-жёлтых одеяниях. Какое-то время она рассматривает Мэн Яо, как рассматривают насекомое, прежде чем раздавить, а он стоит ни жив ни мёртв, стараясь всем видом выказать почтение. — Цзинь Гуаншань совсем стыд потерял, — говорит она с отвращением, скривившись то ли от имени заклинателя, то ли от вида самого Мэн Яо. — Мало он к своим потаскухам бегал, так теперь решил всяких отбросов тащить в наш дом, будто нам позора мало! Не хватало только новых поводов для сплетен! Эти слова бьют больнее пощёчины. Если бы эта женщина просто ударила его, щека бы распухла, но не более, а вот слова впиваются под кожу и остаются там, отравляя не только Мэн Яо, но и всё вокруг него. «Отбросы», — повторяет он про себя, и это слово желчью оседает во рту. Женщина резко разворачивается и уходит прочь в сопровождении служанок. Дорогие заколки в её волосах тихо позвякивают на ходу. Та самая госпожа Цзинь, чьего гнева страшатся адепты, догадывается Мэн Яо. Значит, ему ещё крупно повезло, что она всего лишь унизила его, а не сделала чего похуже. В борделе худшее, что ему грозило, это плевки в спину да ядовитые насмешки, а здесь кто знает, на что способны люди. Жена Цзинь Гуаншаня хороша собой — спору нет. Черты её лица изящны, хоть и надменны, фигура стройна, а руки белые, как первый снег. Но вся эта красота портится жестокостью, что так и лезет наружу. Может, сама она никого не бьёт, но приказы явно отдаёт с большой охотой. Остаётся надеяться, что эта женщина не захочет отыграться на Мэн Яо за прихоти своего мужа, иначе прятаться ему будет негде.

***

На исходе второй недели Цзинь Гуаншань велит привести Мэн Яо в Благоуханный дворец. Пао Тай, приставленный присматривать за ним, не объясняет причину, но Мэн Яо и сам догадывается: либо глава ордена хочет обсудить его дальнейшее пребывание в этом месте, либо, не найдя в нём нужды, решил отправить обратно в Юньпин. Правда, если последнее верно, зачем звать? Вышвырнули бы и так, не удостаивая объяснениями. Мэн Яо размышляет об этом, пока Пао Тай ведёт его по главному павильону. От неизвестности всё нутро скручивает в тугой узел, а когда за спиной с глухим стуком закрываются двери, становится ещё хуже. — Проходи, Яо. За полупрозрачными занавесями виднеется нечёткий силуэт. Мэн Яо входит в полутемный кабинет и замечает, что Цзинь Гуаншань что-то сосредоточенно пишет. — Господин… Цзинь Гуаншань не поднимает глаз. Кисть плавно скользит по бумаге, оставляя ровные строки. Он посыпает написанное песком и откладывает в сторону. Ни словом, ни жестом он не выдаёт, что слышал Мэн Яо, вместо этого берясь за стопку конвертом. Мэн Яо же стоит, как невидимка, покорно ожидая, когда на него изволят обратить внимание. Наконец он вскрывает последний конверт и достаёт письмо. С каждым прочитанным словом лицо его становится всё. С раздражением он швыряет лист на стол и наконец поднимает глаза. Длинные пальцы поддевают короткую переднюю прядь, заправленную для удобства за ухо, и пускают её вдоль лица. Взгляд — такой же равнодушный, как при первой встрече — ощупывает фигуру Мэн Яо с головы до пят. — Подойди ближе, — Цзинь Гуаншань жестом подзывает его. — Как тебе здесь? Нравится? Мэн Яо не медлит с ответом, на ходу подбирая слова, которые могли бы польстить: — Я нигде, кроме Юньпина, не бывал, чтобы сравнивать великолепие Ланьлина и вашей резиденции, господин. Но даже того, что я успел увидеть, довольно, чтобы назвать это место непревзойдённым. Цзинь Гуаншань подаётся вперёд, опираясь локтями о стол и сплетая пальцы в замок. — У тебя ещё будет возможность убедиться в точности своих слов, — он улыбается, но глаза остаются серьёзными. Видно, мысли его всё ещё заняты тем письмом. — Я хочу обсудить твоё будущее в этом ордене. И прежде всего меня интересует, сколько тебе лет. — В конце зимы исполнилось пятнадцать, господин. Цзинь Гуаншань изумленно вздёргивает брови. — Ты мал для своего возраста, — замечает он. — Я бы не дал тебе больше тринадцати. Должно быть, случалось недоедать, я прав? — Нам всего хватало, господин, — слегка пожимает плечами Мэн Яо. Это чистая правда. Когда он стал понимать, чем занимается его мать и все те омеги, что жили с ними под одной крышей, ему не хотелось и нос на улицу высовывать. Местные дети тыкали пальцами в матушкины шпильки с цветами и красный шёлковый пояс, но Мэн Ши, продавая своё тело купцам и генералам, кормила его и одевала. Мэн Яо никогда не голодал и не носил обноски. Она изо всех сил старалась сгладить ту жизнь, какую им выпало вести, подобно тому, как река огибает острые камни. Цзинь Гуаншань хмыкает и переходит к следующему вопросу: — А что насчёт чтения, письма? Тебя учили этому? Мэн Яо понимает, что под этим скрывается желание узнать, насколько бестолкового мальчишку Цзинь Гуаншань приютил и доставит ли тот хлопот, и в который раз мысленно кланяется матери, что она не пустила его воспитание на самотёк и, как умела, занималась с ним каллиграфией, счётом и чтением. — Да, господин. Матушка научила меня и тому, и другому. — Хорошо, — Цзинь Гуаншань удовлетворённо кивает. — Но этого мало. Если я хочу назвать тебя членом клана Цзинь, нужны и другие умения. Мэн Яо теряется. У Цзинь Гуаншаня, как он слышал от слуг, есть законный сын — единственный наследник. На что ему Мэн Яо? Он решает не спрашивать напрямую, а подождать, пока Цзинь Гуаншань сам всё изложит. — Я понимаю это, господин. Цзинь Гуаншань меж тем продолжает говорить немыслимые вещи: — Твоих братьев сейчас обучает Чжи Юйлун, прославленный заклинатель. Я распоряжусь, чтобы он стал и твоим наставником. — Вы хотите, чтобы я стал заклинателем? — недоверчиво уточняет Мэн Яо. — Сын главы великого ордена заклинателей не может быть простым человеком, ты так не думаешь? — мягко отзывается Цзинь Гуаншань. — Не может, господин. — Верно. Что ж, — Цзинь Гуаншань резко хлопает в ладоши, и Мэн Яо вздрагивает, — я жду от тебя усердия и послушания. Уверен, ты не разочаруешь. И всё? Так просто даёт то, о чём другие могут лишь мечтать? Но, несмотря на смятение, Мэн Яо низко кланяется, почти касаясь лбом пола. — Это честь для меня, господин. Я буду стараться изо всех сил. — Не сомневаюсь, — Цзинь Гуаншань как-то неприятно посмеивается, и Мэн Яо не понимает, почему. — Однако всё в этом мире имеет свою цену, — он задумчиво водит пальцем по столу, вычерчивая невидимые иероглифы, и поднимает на него серьёзные глаза. — Что ты мог бы предложить мне за мою щедрость? Взяв с улицы бродячего щенка, дав ему кров и еду, мы ждём, что он будет играть с нами, когда мы того захотим. «Вот оно! — вспыхивает Мэн Яо. — С этого надо было начинать, а не подсовывать под конец!» И чем ему платить? У Мэн Яо ничего нет — ни серебра, ни драгоценностей, ни связей, ни даже имени, которое бы чего-то стоило. А если бы и было, то такому человеку вряд ли сдались бы его жалкие гроши. У Мэн Яо только он сам и есть. Тут его словно громом поражает. «Нет. Это… Это глупость, — пытается убедить он себя. — Такого не может быть». — Господин… О каких играх вы говорите? — осторожно спрашивает он и не хочет, но замечает, как меняется взгляд Цзинь Гуаншаня. В золотых глазах вспыхивает знакомый блеск, тот самый, с каким клиенты в весеннем доме смотрели на юных омег. Мэн Яо часто ловил на себе такие взгляды, но, покинув бордель, надеялся, что больше никогда с ними не столкнётся. — Не волнуйся. Правила этой игры ты знаешь, — Цзинь Гуаншань выходит из-за стола и неторопливо идёт к нему. Мэн Яо чудом не отступает, видя, как тот приближается. — Многие находят её простой, но то — удел тех, кто согласен довольствоваться малым. Расстояние между ними сокращается до вытянутой руки. Цзинь Гуаншань выше, и потому он приподнимает подбородок Мэн Яо пальцем, вынуждая встретиться с ним взглядом, и жест этот кажется одновременно ласковым и унизительным, как если бы господин оценивал раба, выставленного на продажу. — Будем честны, Яо. Тебе пока нечего мне дать, потому что всё, что у тебя есть, это тело. Живя в весеннем доме, ты много раз видел, как оно становится предметом торга: одни люди дают другим удовольствие, а те платят за это удовольствие золотом либо серебром. Я дам тебе фамильное имя, место на семейном древе, жизнь без нужды в одном из богатейших орденов Поднебесной. Тебя будут учить лучшие учителя. Твоё будущее не будет иметь ничего общего с тем, что ждало бы тебя в борделе или на улице. Неужели твоё тело стоит дороже всего этого? Он не ошибся. От этого хочется засмеяться. Зло, обречённо, с горькой обидой на то, что всем альфам, которых он встречает, нужно от него только одно. Золотой дворец оказался не лучше борделя. И этот человек ещё назвал его сыном! Как часто отцы раздвигают ноги сыновьям, предлагая укрыться под своим крылом? Все внутри Мэн Яо пылает от негодования. — Я не хотел идти по стопам матушки, — досаду в голосе он и не пытается скрыть. — А я разве назвал тебя шлюхой? — Цзинь Гуаншань выгибает бровь. — Или собирался отдать адептам на потеху, чтобы каждый мог тобой пользоваться? — Я всё равно что продаюсь, — едва слышно отвечает Мэн Яо, опуская глаза. Глядеть на Цзинь Гуаншаня невыносимо. Тот же невозмутим. — Тогда я покупаю тебя за очень высокую цену. Ты согласен на такую сделку? Мэн Яо смотрит в сторону. Слова кажутся ему до невозможности мерзкими. Даже непристойные речи богачей в весеннем доме не вызывали у него такого отвращения. Там всё было честно: платишь — получаешь удовольствие. Здесь же ему предлагают заплатить собой за право зваться сыном того, кто собирается его использовать. — Могу я отказаться? — глухо спрашивает он. — Кажется, я ни к чему тебя не принуждал, Яо, — голос Цзинь Гуаншаня теперь звучит не столь терпеливо, как прежде. — Я лишь озвучил предложение, а соглашаться или нет — тебе решать. Но подумай вот о чём: когда ты выйдешь за ворота Башни Золотого Карпа, куда ты пойдёшь и чем займёшься? Вариантов у тебя не так много. Ты можешь вернуться в свой публичный дом, а можешь попробовать наняться в какую-нибудь лавку или искать приюта в ночлежке для бедняков. Только сдаётся мне, это не то будущее, какое ты для себя хочешь, — палец снова приподнимает подбородок Мэн Яо. — Мне даже говорить ничего не нужно, ты и сам знаешь, что клиенты делают с омегами, особенно с такими юными и миловидными, как ты. Сколько они заплатят, чтобы ты кричал под ними, изображая восторг… «Будто ты сам не хочешь того же! — яростно клокочет внутри Мэн Яо. — Чем ты лучше тех, кто хватал меня за задницу?» Плюнуть бы ему в лицо за такие речи! За то, что вообще посмел предложить такое. Молчание Цзинь Гуаншань принимает за отказ. — Что ж, воля твоя, — он отворачивается. — Пао Тай велит слугам собрать твои вещи. Мне очевидно, что ты не способен по достоинству оценить моё великодушие. Уверен, в весеннем доме будут рады твоему возвращению. Это становится последней каплей, и Мэн Яо в панике выкрикивает: — Господин, прошу вас! Цзинь Гуаншань замирает на пороге. Матушка не такого хотела для своего сына, но что ещё ему остаётся? Цзинь Гуаншань прав: за воротами этой резиденции его ждёт только нищета или торговля телом. Где бы он ни оказался, всегда найдутся те, кто захочет им воспользоваться, и никто не станет спрашивать его желания. И даже если попытаться найти другую работу — мужчин-омег нанимают неохотно. Так переулки и полнятся нищими и самыми дешёвыми шлюхами, готовыми отдаться за кусок хлеба или плошку риса. В сравнении с этим Цзинь Гуаншань и близость с ним кажутся куда безопаснее. Но страх не отпускает: вдруг он окажется таким же извращенцем, как те, кто норовил облапать Мэн Яо при каждом удобном случае? В голову ударяет горькая мысль: только извращенец и захочет влезть между ног родного сына. Мэн Яо с усилием сглатывает. — Если… если я соглашусь… — глаза его заволакивают слёзы, а губы принимаются мелко дрожать, — что со мной будет? Цзинь Гуаншань оборачивается. — Я не мясник с рынка, Яо. Ты нужен мне целым и невредимым. Разве я похож на истязателя? Мэн Яо качает головой. Слеза срывается с века и бежит по щеке. — Стало быть, и бояться тебе нечего? «Я не знаю», — честно хочет сказать он. Отказ вертится на языке, почти срывается с губ, но Мэн Яо на выдохе произносит то, что безвозвратно ломает в нём что-то: — Я согласен. Цзинь Гуаншань довольно улыбается и возвращается к нему. «Что же я наделал? — Мэн Яо обречённо прикрывает глаза. — Неужели я и вправду согласился?» Когда он снова открывает их, перед ним оказывается узкая ладонь с длинными пальцами, которые, наверное, никогда не знали тяжёлой работы. Мэн Яо не удивляет, что Цзинь Гуаншань хочет получить своё прямо сейчас. Он покорно протягивает руку, но в последний миг отдёргивает, будто от огня. Тогда Цзинь Гуаншань сам ловит её и тянет к себе, вынуждая сделать шаг ему навстречу. — Не сомневайся. Я не сделаю ничего страшного. Даю слово главы ордена. С каждым шагом, что они делают в сторону спальни, дышать становится всё труднее. Воздух не хочет входить в лёгкие, сколько ни вдыхай его. Мэн Яо идёт послушно, глядя на ровную спину перед собой, на покачивающиеся в такт шагам длинные волосы. Потом переводит взгляд на руку, сжимающую его собственную. В чужой ладони та выглядит совсем маленькой, почти детской. Он смотрит на нее не отрываясь, лишь бы не думать ни о чем, но в висках пульсирует осознание, что ему предстоит возлечь со взрослым альфой. Со своим отцом. Чужим по сути, но по крови связанным с ним. «Как ты можешь хотеть этого?» — гадает Мэн Яо, и сердце его сжимается. Его утопят в той самой грязи, из которой он так мечтал выбраться, с той же лёгкостью, с какой топят ненужных котят. Ударить бы Цзинь Гуаншаня чем-нибудь тяжёлым и убежать в ночь. Может, удалось бы покинуть резиденцию, пока не хватились. Но Мэн Яо понимает: нет. Его из-под земли достанут, и кто знает, что сделают, если он причинит вред главе ордена. Может, живьём скормят собакам, а может, и хуже. Перед ним предстаёт широкая кровать. На ней уместилось бы полдюжины любовников, если постараться. Резные драконы и фениксы переплетаются на изголовье, глядя друг на друга пустыми глазами. Страшно представить, что на ней происходит, когда Цзинь Гуаншань бодрствует, и ещё страшнее, что собираются сделать на расстеленном златотканом покрывале с Мэн Яо. Сквозь пелену слёз он видит, как Цзинь Гуаншань оборачивается. Вид у Мэн Яо, должно быть, совсем перепуганный, потому что тот хмурится, и черты его лица становятся жёстче. — Чего ты боишься? — сердито спрашивает Цзинь Гуаншань. — Боишься, что не сможешь удовлетворить меня? К щекам приливает кровь. Мэн Яо опускает голову и мотает ею. — Это твой первый раз? — уточняет Цзинь Гуаншань. — Да… — Вот что я скажу тебе, Яо: через это проходят все. Сейчас настал твой черёд. Смотри. Он берёт Мэн Яо за руку и тянет к себе под одежду, кладя на набухший член и заставляя сжать пальцы. — Видишь, что один твой вид сделал со мной… Мэн Яо цепенеет. От осознания, что он касается своего отца, что тот твёрд и явно возбуждён, становится дурно. Он не чувствует ни жара, ни биения крови — только плотную ткань и упругость под ней, но того довольно, чтобы понять, что Цзинь Гуаншань не шутит. — Нам обратно уже никак, — продолжает уговаривать тот. Голос его звучит мягко, ласково, словно Цзинь Гуаншань говорит с малым ребёнком. — Не думай о плохом. Отпусти себя. Холод чужих пальцев исчезает. Золотые глаза наблюдают за Мэн Яо, и тот, немного придя в себя, тянет руки к плечам Цзинь Гуаншаня, подцепляет белую мантию и спускает вниз. Все движения медленные: Мэн Яо малодушно оттягивает миг, когда придётся раздеваться самому. С каждым прошедшим мгновением он надеется на чудо, что Цзинь Гуаншань передумает, что кто-то постучит в дверь, что Небеса наконец вспомнят о его существовании, но Небеса не спешат вмешаться, и никто не стучит. Клановое одеяние снимать не приходится. Цзинь Гуаншань ловко скидывает сам. Мэн Яо отводит глаза, а когда снова поднимает их, то сталкивается с голодным взглядом, от которого невольно отшатывается. Цзинь Гуаншань словно решает, с чего начать, какую часть попробовать в первую очередь, будто Мэн Яо — одно из блюд на праздничном столе. Ужас на лице Мэн Яо не удаётся скрыть, но разум, вопреки всему, продолжает лихорадочно продумывать дальнейшие действия. Если он ничего не предпримет и продолжит стоять, Цзинь Гуаншань перехватит инициативу. Решит, что он оцепенел от страха, и будет действовать по-своему. Неизвестно, сколько терпения осталось в нём, и потому Мэн Яо спешит предупредить его следующий шаг: дрожащие пальцы развязывают тесёмки на нижней рубашке и случайно задевают обнажившийся живот. Цзинь Гуаншань удивлённо охает. — Прикоснись ещё раз, — велит он, и не успевает Мэн Яо подчиниться, как его запястье обхватывают пальцы и тянут к гладкой коже. Тело у Цзинь Гуаншаня не воина, привыкшего к физическим нагрузкам. В нём нет ни лишних мышц, ни намёка на грубую силу. Оно будто принадлежит не главе ордена заклинателей, а изнеженному наложнику, никогда не державшему ничего тяжелее кисти для каллиграфии или веера. Белое, нежное, холеное на зависть любому омеге. — Нравится? — довольно улыбается Цзинь Гуаншань, по-своему истолковав внимание Мэн Яо. Мэн Яо, не выказывая восторга, молча снимает последнюю одежду, оголяя торс. — Забавно то, как ты преодолеваешь себя, — усмехается Цзинь Гуаншань. — Говорил, боишься отдаться, но вместо того, чтобы жаться от каждого прикосновения, предпочитаешь делать всё сам. Ещё чуть-чуть, и я начну сомневаться, что для тебя это впервые. Мэн Яо вскидывает возмущённый взгляд, который вызывает у Цзинь Гуаншаня лишь смех, несообразный моменту. — Не смотри так! Любой бы на моём месте не поверил, что ты, прожив столько лет среди потаскушек, остался нетронутым. Может, тебе уже приходилось ложиться под кого, но ты просто боишься мне в этом признаться? Между отцом и сыном не должно быть секретов. Мэн Яо сжимает в пальцах рубашку и тихо выдыхает. Слова Цзинь Гуаншаня режут его, как нож, не столько из-за обвинения, сколько из-за того, как легко тот называет их отцом и сыном в такой момент. «Небеса, что это за человек? Как он может говорить такие вещи?» — Так что, Яо? — Цзинь Гуаншань склоняет голову набок. — Ты честен со мной? — Я честен с вами, господин, — без промедления отвечает Мэн Яо. Лицо Цзинь Гуаншаня принимает странное выражение. Непонятно, обрадовало его признание Мэн Яо или, напротив, разочаровало. Возможно, он уже успел представить гадкие подробности бордельной жизни, а Мэн Яо своим ответом развеял эти фантазии по ветру. Если и так, то Мэн Яо рад, что досадил ему хоть в чем-то. Цзинь Гуаншань распускает пояс его одежд, холодными ладонями оглаживает плечи и стягивает ханьфу вниз, обнажая светлую кожу. Затем освобождает волосы от шнурка и простенькой заколки, и каштановые пряди рассыпаются по плечам. Цзинь Гуаншань долго оглядывает его, прежде чем говорит: — На кровать. Мэн Яо сглатывает подступивший ком и, повернувшись к постели, с опаской глядит на неё. Хочется развернуться и бежать без оглядки, но Цзинь Гуаншань стоит позади — уж он-то легко поймает, даже если Мэн Яо побежит быстрее ветра. Позади слышится звон упавшей заколки. Вздрогнув, Мэн Яо оборачивается и видит, что обычно собранные на затылке волосы Цзинь Гуаншаня теперь свободно струятся по его спине. Почему-то именно распущенные пряди придают ему особенно порочный, почти демонический вид, как будто он сбросил человеческий облик и явил свое истинное, неприглядное лицо. Мэн Яо садится на край постели, не зная, что делать дальше. Штаны ещё на нём, но Цзинь Гуаншань не велит их снимать. Вместо этого он толкает Мэн Яо в плечо, заставляя откинуться на спину, и сам принимается ослаблять завязки, после чего стягивает штаны вместе с обувью и отбрасывает на пол к остальной одежде. Ткань шуршит, касаясь пола, и этот звук разрушает самые последние надежды Мэн Яо. К страху примешивается стыд оттого, что на него пристально глядят, и в этом есть нечто большее, чем просто смущение от чужого взгляда. Мэн Яо никогда не раздевался ни перед кем, кроме матушки, — теперь же он открыт полностью и не перед кем-нибудь, а перед собственным отцом, человеком, которым по законам Неба и Земли должен защищать его. Разум услужливо напоминает: Цзинь Гуаншань будет не только смотреть. Одежда была хоть какой-то преградой, а теперь её нет, и Цзинь Гуаншаню предоставлен полный доступ к его телу. Тот ласково ведёт ладонью по узкой груди, впалому животу, огибает выступающие косточки таза и останавливается на бедре, чуть сжимая его. Пальцы у него холодные, и каждое их прикосновение жжёт морозом. — Повернёшься спиной или лицом к лицу? Уловив в вопросе выбор, Мэн Яо не раздумывая отвечает: — Спиной. Он искренне верит, что так будет легче. Не придётся видеть эти глаза, ловить в них своё жалкое, беспомощное отражение. И Цзинь Гуаншань не увидит его слёз. — Встань на колени и обопрись о локти, — велят ему. Мэн Яо слушается. Он переворачивается на четвереньки, с облегчением утыкается лицом в покрывало. Шёлк прохладный, гладкий, пахнет чем-то сладким, отчего кружится голова. А потом его словно ударяют обухом по голове. Он выбрал эту позу, чтобы спрятать от Цзинь Гуаншаня лицо, но открыл ему другое: голую спину, вздёрнутые бёдра, раскрытые ягодицы и то сокровенное место между ними. Именно туда человек позади него и смотрит. Мэн Яо чувствует его взгляд и понимает, что совершил глубочайшую ошибку. От осознания этого щёки краснеют так сильно, что кажется, кожа вот-вот лопнет. Он сам, по собственной глупости, поставил себя в такое положение. Мэн Яо низко опускает голову, и волосы занавешивают его пылающее лицо. Он закусывает губу до крови, лишь бы не разрыдаться от отчаяния. Кровать тихо скрипит под чужим весом. Ладонь прикасается к пояснице, поглаживает медленно, успокаивающе, как гладят испуганную лошадь перед тем, как надеть на неё узду. — Расслабься, — Цзинь Гуаншань произносит это снисходительно, будто даёт совет несмышлёному ученику, но последовать его совету не получается. Мелкая дрожь пробегает от шеи до самых пят. Мэн Яо прикрывает лицо руками и с удивлением обнаруживает на ладонях слезы. — Так не пойдёт. Цзинь Гуаншань притягивает его к себе и за подбородок поворачивает его голову в сторону. — Разве я этого от тебя ждал? — Я не сопротивляюсь, — шепчет Мэн Яо. Цзинь Гуаншань холодно хмыкает. — Вот оно что, — он склоняется к уху Мэн Яо, и горячее дыхание обжигает кожу, заставляя вздрагивать от каждого слова: — Тогда знай, что я могу и передумать, если мне не понравится. Двери Башни Золотого Карпа навсегда закроются перед тобой, и вместо меня тебя будет иметь любой, у кого есть член. Без щедрых обещаний, а просто потому, что сможет подмять под себя. Сомнений нет: Цзинь Гуаншань не шутит. Он действительно готов вышвырнуть Мэн Яо обратно на улицу, если тот не подчинится. Мэн Яо разворачивают резко, давят на лопатки уже без всякой нежности, заставляя прогнуться до боли в пояснице. Он с тревогой ждёт, что пальцы коснутся заднего прохода, но руки вдруг вовсе исчезают. Краем глаза Мэн Яо замечает движение: Цзинь Гуаншань берёт с прикроватного столика флакон из зелёного нефрита и возвращается к нему. Маслянистые пальцы скользят вдоль промежности, надавливают на отверстие и проскальзывают внутрь. Мэн Яо сжимается и дёргается, пытаясь соскочить с них, но Цзинь Гуаншань свободной рукой хватает его за бедро, не давая отстраниться. — Яо, — звучит предупреждающий голос, и Мэн Яо сдаётся, поддаваясь назад и позволяя пальцам войти глубже. — Сразу бы так. Его растягивают недолго — всего несколько быстрых движений, — потом пальцы снова пропадают, и тогда входа касается что-то скользкое. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, мешая дышать. Всего одно движение, и он будет принадлежать Цзинь Гуаншаню. «Мамочка, прости, я не думал, что так получится!» — Мэн Яо зажимает рот ладонями, боясь, что не сдержится и заревет в голос. Член входит в него медленно, плавно — почти бережно, как ни странно. Мэн Яо ощущает, как его тело принимает то, что в него вторгается, и чем глубже становится проникновение, тем больше ему кажется, что его разрывают изнутри. Боль есть, однако не столь сильная, как он ожидал. Больше распирает, но это можно потерпеть. Он знает, что бывает хуже, потому как слышал крики тех, кого нисколько не щадили. Цзинь Гуаншань замирает внутри него, то ли давая время привыкнуть, то ли просто наслаждаясь тем, как тесно и жарко его приняли. Мэн Яо не знает этого и не хочет знать. Он считает удары собственного сердца, пытаясь отвлечься от того, что происходит у него между ног. — Теперь я верю, что у тебя никого не было, — с придыханием говорит Цзинь Гуаншань и пробует толкнуться ещё раз, совсем чуть-чуть. В голосе его распознаётся улыбка. — А если я ошибаюсь и ты лишь искусно изображаешь невинного мальчика… — очередной толчок пронзает Мэн Яо, и он невольно скулит сквозь стиснутые зубы, — то это и неплохо. Я совсем не против маленькой лжи… Цзинь Гуаншань обхватывает руками его талию и начинает чаще поддаваться бёдрами. Плоть скользит в Мэн Яо, не останавливаясь ни на миг. Она растягивает, заполняет, и эти ощущения отзываются везде сразу: внизу живота, в пояснице, в дрожащих бёдрах, даже в пальцах, что крепко вцепились в покрывало. Тело Мэн Яо и вовсе словно живёт своей жизнью, то сжимаясь вокруг члена в попытке вытолкнуть его, то вдруг расслабляясь и принимая до конца без малейшего сопротивления. Место, где они с Цзинь Гуаншанем соединены, горит огнём. Ноги неуклонно разъезжаются по шёлку. Мэн Яо не может свести их, и каждое движение Цзинь Гуаншаня толкает его вперёд, заставляя локти скользить по постели, теряя опору. Он не знает, как сказать, что ещё немного, и его тело просто рухнет, но, к его облегчению, говорить и не приходится: Цзинь Гуаншань и сам всё видит. Руки его подхватывают Мэн Яо под живот, не давая упасть, но не только для удобства юноши, а и для своего собственного. Теперь Цзинь Гуаншаню проще дёргать его назад, насаживая на себя. Толчки сливаются в одно непрерывное, длящееся вечность движение. Тело привыкает, приспосабливается, перестаёт сопротивляться. В голове вертятся вопросы, и Мэн Яо удивляет, что он способен думать в такой момент. Сколько это уже длится? Когда его наконец отпустят? Когда кончится этот позор? Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пусть это кончится… Цзинь Гуаншань запускает пальцы в волосы Мэн Яо, сжимает их у самых корней и дёргает на себя, запрокидывая его голову. От боли, прострелившей шею, Мэн Яо шипит сквозь стиснутые зубы. — Тебе больно? — с любопытством в голосе спрашивает Цзинь Гуаншань. — Да, — выдавливает Мэн Яо. Кадык его нервно ходит под тонкой кожей, мешая сглатывать. Хватка в волосах ослабевает, и воздух с шумом врывается в лёгкие. Дышать сразу становится легче, но ненамного. — А теперь попробуй сам, — Цзинь Гуаншань останавливается, замерев внутри. — Назад, медленно. Не спеши. И Мэн Яо слушается, потому что больше ничего ему не остаётся. Он насаживается на член сначала осторожно, боязливо, затем быстрее, думая, что тем скорее всё кончится. Пару раз он движется слишком размашисто, и член с тихим хлюпаньем выскальзывает из него полностью, оставляя пугающую пустоту. Это выходит случайно, потому что с непривычки он не чувствует границ и не может уловить тот самый миг, когда нужно остановиться. В спальне царит полумрак из-за того, что фонари погашены. Свет струится откуда-то со спины, рождая возвышающуюся над Мэн Яо огромную, колеблющуюся тень. Он смотрит на неё отрешённо, вяло гадая о том, как они выглядят со стороны, но все мысли из головы выбивает особенно сильный и глубокий толчок. Чужое тело тяжело наседает, вдавливая Мэн Яо в кровать. Он прижимается лицом к одеялу, зажмуривается, уговаривая себя потерпеть ещё немного, ещё чуть-чуть. Цзинь Гуаншань жарко дышит ему на ухо и прихватывает зубами мочку, с громким выдохом кончая внутрь. Сразу становится горячо и влажно. Пот, выступивший из-за долгих движений, остывает на коже за считанные мгновения. От него становится зябко. Все эмоции ушли, как будто их и не было. Сил хватает только на равнодушие, а это сродни пустоте. Цзинь Гуаншань скатывается на свободную половину кровати и пытается выровнять сбившееся дыхание. Мэн Яо же своей позы не меняет, продолжая лежать раздавленным лягушонком. Ему всё равно, что он голый, что между ягодиц стекает скользкое семя и что он может после первого же раза понести от этого человека. Его лениво треплют по голове, вороша и без того взлохмаченные волосы. — Тебе ведь не было больно? — уточняет Цзинь Гуаншань, словно и вправду беспокоясь. Мэн Яо молчит, и тогда голос звучит требовательнее: — Яо! Посмотри на меня. Мэн Яо медленно поворачивает голову и сквозь спутанные пряди, упавшие на лицо, смотрит в золотые глаза. Цзинь Гуаншань что-то замечает в его взгляде, и лицо его принимает непонятное выражение. Он тянет руку к щеке Мэн Яо и небрежно проводит по ней пальцами, вытирая слёзы, которых Мэн Яо даже не заметил. — Всё, не плачь, — тихо, но твёрдо говорит Цзинь Гуаншань. — В следующий раз будет иначе. Но Мэн Яо не хочет знать, как будет в следующий раз. Он вообще не хочет, чтобы следующий раз был. Никогда. Ни с этим человеком, ни с кем другим. Он хочет забыть, стереть из памяти все, что случилось в этой комнате. Попытку пошевелиться он предпринимает не сразу. Цзинь Гуаншань не гонит его прочь, великодушно дозволяя остаться в своей постели, чтобы прийти в себя. Мэн Яо предпочёл бы обойтись без этой подачки, но он лежит, не в силах двинуться, и отстранённо прислушивается к звукам комнаты. Их почти нет, как нет и полной тишины. Мир не рухнул. Он продолжает существовать, и ему нет дела до чужого бесчестия. Небеса тоже молчат, а ведь Мэн Яо каждый день возносил им молитвы, верил, что они приглядывают за ним и отведут любую беду. Они забрали у него мать и с того самого дня отвернулись, лишив своей защиты. Неужели они все эти годы берегли его лишь затем, чтобы бросить в лапы очередному извергу? В носу щиплет. Мэн Яо с трудом приподнимается на локтях, подтягивает к себе ноги одну за другой и замирает, набираясь сил для следующего рывка. Взгляд его падает на чужой вялый член, перепачканный маслом и семенем. Пару мгновений он смотрит на него, потом отводит глаза. Нет даже отвращения. Вообще ничего. Он сползает на пол, находит среди вороха одежды нижнюю рубаху и натягивает её на плечи. С поясом оказывается труднее: Мэн Яо долго возится с ним, чуть не бросает попытки завязать его, но всё же кое-как заканчивает начатое. Пальцы не слушаются, дрожат так, что узел не затягивается, как следует. Когда дело доходит до штанов и приходится подняться, ноги подкашиваются. Мэн Яо едва не валится наземь, наделывая немало шума. Со стороны постели по-прежнему не доносится ни звука. В спину не прилетает приказ молчать, никто не грозит расправой. Ему позволяют уйти из Благоуханного дворца с растрёпанными волосами и в небрежно накинутых одеждах. Такой вид нельзя истолковать превратно. Кто поверит, что Мэн Яо подрался с главой ордена? У самого порога спальни Мэн Яо оборачивается, сам не зная зачем. Цзинь Гуаншань, бесстыдно-обнажённый, расслабленно лежит с закрытыми глазами. Его не мучает совесть за совершённое насилие. Должно быть, он и вовсе не считает случившееся насилием, ведь Мэн Яо сам согласился, стало быть, осознавал, на что шёл. Мэн Яо закусывает дрожащую губу. Слёзы снова подступают, катятся по щекам. Опустив голову, он ковыляет к высоким дверям и уже за ними сталкивается с Пао Таем. Лицо управляющего невозмутимо, на Мэн Яо он не глядит, а сам юноша в миг покрывается холодным потом. Знает? Знает о том, что Цзинь Гуаншань делал с ним всё это время? Пао Тай не выказывает ни удивления, ни сочувствия, будто такие сцены для него — дело привычное, и он давно не придаёт им значения. Нестерпимо хочется прикрыться да нечем, а той одежки, что есть на нем, кажется недостаточно, чтобы скрыть свой позор. — Юный господин Мэн, прошу, следуйте за мной, — произносит Пао Тай учтиво. Точь-в-точь тем же тоном он говорил с Мэн Яо последние две недели. Пао Тай не ждёт ответа и не оглядывается, чтобы проверить, послушался ли Мэн Яо, а тот и не думает перечить. Он шмыгает носом, вытирает тыльной стороной ладони солёную влагу над верхней губой и трогается с места. Ноги не слушаются, каждый шаг даётся с трудом, но он идёт, потому что останавливаться нельзя. Благоуханный дворец, это громадное чудище со множеством жёлтых глаз, вдоволь наигравшись, отпускает свою добычу и пристально следит за тем, как она уходит от него всё дальше по деревянным дорожкам, пока окончательно не скрывается за деревьями и тёмными тихими домами.