Оставить детство в прошлом

На следующий день Цзинь Гуаншань снова зовет Мэн Яо в свой павильон. Пока Пао Тай ведет его запутанными дорожками, Мэн Яо обреченно размышляет о том, что не готов повторить вчерашний опыт. Неужели Цзинь Гуаншаню недостаточно того, что он сотворил с ним? Как еще он хочет унизить Мэн Яо? На сердце тоскливо ноет. Что угодно. Пожалуйста, что угодно, лишь бы не то, что было вчера! Да, Мэн Яо сам согласился, но он и помыслить не мог, что обыкновенная близость, о которой в весеннем доме отзывались как о неизбежном зле, обернется для него настоящим испытанием, что она заставит почувствовать себя оскверненным и вынудит возжелать собственной смерти. Не решился. Испугался. Инстинкт взял верх, связав Мэн Яо по рукам и ногам столь же крепко, как и после кончины матушки, когда он, оставшись один в целом свете, не знал, куда податься и как дышать дальше. Надо было попытаться. Возможно, отчаяние пересилило бы страх, и тогда Мэн Яо не пришлось бы вновь встречаться с этим человеком. Жаль, что сам Цзинь Гуаншань не выбил из него весь дух — он даже синяков на теле не оставил, будто нарочно, чтобы у Мэн Яо не было оправданий своей трусости. Мэн Яо удостоверился в этом, когда пришел в купальню, где долго сидел прежде, чем начал смывать с себя пот и засохшее семя. Не вышло избавиться лишь от воспоминаний о прикосновениях, и с прошлой ночи он не перестает ощущать их на коже. Грязно. Все еще невыносимо грязно. И… стыдно. Перед собой, перед всеми, кем бы эти «все» ни были. Мэн Яо затравленно поглядывает на каждого встречного, однако не получает ни единого намека на то, что о произошедшем известно кому-то еще. Никто не тычет в него пальцами и не перешептывается, бросая косые взгляды. Никто не знает. Кроме Пао Тая. Досадно осознавать, что Мэн Яо ошибся, поведясь на вежливость и учтивость. Жизнь в весеннем доме ничему не научила его, раз он доверился незнакомцу. Небеса преподают жестокие уроки, зато действенные: одного раза довольно, чтобы запомнить на всю оставшуюся жизнь Отныне Мэн Яо никому не станет верить — лишь себе, как и советовала Сысы. Мэн Яо поднимает голову и пристально глядит в затылок Пао Тая, гадая, почему тот спокойно, даже безразлично отнесся к тому, что его хозяин сделал из собственного сына игрушку для постельных утех. Цзинь Гуаншань отсыпал столько серебра, что Пао Тай не смог отказаться и предпочел ослепнуть на оба глаза и оглохнуть на оба уха? Или в Башне Золотого Карпа это в порядке вещей? Быть может, на самом деле всем в этом проклятом месте известно о делах Цзинь Гуаншаня, но его высокий статус заставляет их молчать, а деньги — забывать о совести? Мэн Яо предается этим размышлениям до того момента, пока Благоуханный дворец не вырастает впереди. У входа в него несут свой пост двое стражей. Прошлым вечером у этих дверей никого не было. Должно быть, Цзинь Гуаншань, уверенный в том, что Мэн Яо примет все условия и впоследствии окажется на его ложе, отослал их. Или они совершали обход? Раз сейчас главный павильон не пустует, означает ли это, что все обойдется? «Милостивые Небеса, защитите меня», — мысленно взывает Мэн Яо, стараясь не представлять, как пройдёт через насилие первой ночи еще раз. Небеса по своему обыкновению безмолвствуют, и Мэн Яо с головой затапливает леденящее душу осознание, что он совсем один. Никто ему не поможет, не спасет от Цзинь Гуаншаня. С ним могут сделать все, что заблагорассудится, да хоть убить, — не найдется ни одного человека, который этому помешает. И Пао Тай вновь будет дожидаться под дверьми, пока Цзинь Гуаншань… На глаза набегают слезы, которые Мэн Яо поспешно смаргивает. Пао Тай останавливается у Благоуханного дворца и отворяет перед Мэн Яо двери. Мелкая дрожь проносится по телу, пуская по коже рой мурашек. Ноги слушаются плохо. Мэн Яо едва ощущает их, переступая порог, и вздрагивает, когда двери за ним с глухим стуком затворяются. Внутри Благоуханного дворца так тихо, что можно услышать биение собственного сердца. Бум, бум, бум! — тяжко содрогается оно. Мэн Яо прижимает ладонь к груди, пытаясь то ли успокоиться, то ли заглушить удары беспокойного органа. Днем эти покои выглядят иначе, светлее и как будто безопаснее, хотя кое-что остается неизменным: их хозяин, подобно коварному змею шэцзин, терпеливо подстерегающему любопытных детишек в своей темной норе, затаился где-то в глубине просторных комнат. Мэн Яо, словно один из таких детей, превозмогает зудящий под кожей страх и делает первый, самый трудный шаг, затем второй, третий, пока не достигает кабинета. Цзинь Гуаншань сидит за столом, уперев подбородок в сцепленные замком руки, и отрешенно глядит перед собой, но при виде входящего Мэн Яо оживляется и уже знакомым жестом подзывает к себе. — Этот отвар ты будешь пить при мне, — без предисловий говорит он. — Новые бастарды мне ни к чему. Мэн Яо замечает на столе глиняную чашечку и, приблизившись, берет ее в руки. Если бы не пояснение Цзинь Гуаншаня, Мэн Яо заподозрил бы, что его хотят отравить, но, успокоенный тем, что избавляться от него не намерены, делает первый глоток. Горечь мгновенно сводит рот, вынуждая поморщиться. Остальное Мэн Яо выпивает залпом, и благодаря этому вкус становится сносным. — Вчера я спрашивал тебя, знал ли ты альф, пока жил в Юньпине, — немного погодя начинает Цзинь Гуаншань. — Ты ответил, что никто не успел тебя коснуться. Будь ты девицей, я бы велел лекарю осмотреть тебя, но ты юноша, и мне не остается ничего иного, как поверить твоим словам. Я желаю, чтобы и впредь между нами была только правда. Ты меня понимаешь? — Да, господин, — тихо произносит Мэн Яо. — Славно, — Цзинь Гуаншань одобрительно кивает. — Я не жесток, Яо, даже если вчера тебе показалось обратное, но порой для острастки приходится быть таковым. Мэн Яо изумленно вздергивает брови, и этот жест выдает его прежде, чем он успевает взять себя в руки. То есть Цзинь Гуаншань имеет ввиду, что насилие было не более чем уроком? И это не жестокость? Изнасиловать собственного сына, назначив его тело платой за то, что другой сын получает по праву рождения, — не жестокость? Делать унизительные намеки, с наслаждением растаптывая его достоинство, — не жестокость? Где же по мнению этого человека проходит грань дозволенного? Страх уступает место тихому гневу, от которого кровь закипает в жилах. — Я буду хорошо к тебе относиться, пока ты слушаешься, — продолжает Цзинь Гуаншань, внимательно глядя на Мэн Яо, и одного такого взгляда оказывается достаточно, чтобы едва поднявший голову гнев вновь сменился страхом. По спине пробегает холодок, словно острые иголки вонзаются в позвонки. На ум приходит самое плохое. Мэн Яо ждет, что вот-вот последует приказ раздеться, и сердце его сжимается в тоскливом предчувствии. — На бунтаря ты не похож, потому я уверен, что мы с тобой сумеем поладить. И чтобы скрепить наше соглашение, я сегодня же отдам распоряжение о подготовке к церемонии наречения, — Цзинь Гуаншань внезапно улыбается, а Мэн Яо, не зная, что эта улыбка означает, сглатывает и невольно затаивает дыхание. — Как тебе «Цзинь Цзыяо»? Подобающее имя для господина из знатной семьи? С губ срывается вздох облегчения. Имя. Верно. Ему ведь это было обещано. Возможно, в любой другой день он был бы воодушевлен возможностью сменить простолюдинную фамилию и незамысловатое имя на новое, звучащее гордо и благородно, но сегодня это не вызывает у него ровным счетом ничего. Пускай Цзинь Гуаншань хоть и вовсе своего имени ему не дает. Все едино. Если бы Мэн Яо не держался за свою жизнь, он так бы и ответил, слово в слово. Однако здравый смысл просит его не поступать опрометчиво, и Мэн Яо заставляет себя склониться перед Цзинь Гуаншанем в глубоком поклоне. — Хорошее имя, господин. Благодарю вас. Когда Мэн Яо выпрямляется, то замечает, что улыбка на тонких губах Цзинь Гуаншаня стала шире, в то время как глаза его остались серьезны. Это сочетание пугает, и особенно не по себе оттого, что невозможно разобрать, какие помыслы за этой улыбкой таятся.

***

Перед назначенным днем его представляют Цзинь Цзысюаню и кузену Цзинь Цзысюню, и Мэн Яо, стоящему перед ними, хочется провалиться сквозь землю так же сильно, как при той единственной встрече с госпожой Цзинь. От мальчишек исходят волны презрения, на их лицах — брезгливые гримасы, будто они видят дождевого червя, раздавленного колесом телеги. Должно быть, в их глазах Мэн Яо выглядит именно так. Он низко опускает голову, ощущая себя ничтожеством, а Цзинь Гуаншань делает вид, что ничего не замечает. У него нет причин заступаться за Мэн Яо, и он бездействует. В Храме Предков, кроме Цзинь Гуаншаня, чиновника, что записывает его слова под диктовку, мастера церемонии, его помощника и самого Мэн Яо, облаченного в форму адепта ордена Ланьлин Цзинь, больше никого нет. Госпожа Цзинь не пожелала прийти, Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь — тоже не явились. Мэн Яо, не задетый их пренебрежением, думает, что так даже лучше. Неизвестно, что могут учинить его новые родственники. Довольно и одного Цзинь Гуаншаня, но без него обряд провести нельзя. —… Цзинь Гуанъяо… Мэн Яо устремляет на него ошеломленный взгляд, как и мастер, что не успел надеть на его голову шапочку фу тоу, а Цзинь Гуаншань, стоя спиной к собравшимся, продолжает говорить, не замечая, что чиновник, уже внесший новое имя Мэн Яо в семейную книгу, застыл в растерянности. — Глава ордена, простите, — начинает чиновник дрожащим голосом. Лицо его искажено страхом. — Этот недостойный не расслышал… Цзинь Гуанъяо? Цзинь Гуаншань оборачивается к нему, ожидая пояснений. В его позе ни капли смущения — только легкое нетерпение человека, которого отвлекли от важных дел. — К именам заклинателей клана Цзинь из этого поколения присовокупляется префикс «цзы», — изъясняет чиновник, нервно стиснув пальцами кисть для каллиграфии. — Разве не должно было выйти «Цзинь Цзыяо»? — В самом деле! — восклицает Цзинь Гуаншань, выглядя при этом настолько озадаченным, что Мэн Яо не может понять, искренне ли это чувство или же всего-навсего искусная игра. — Вы уже записали? Что ж, ничего уже не поделать. Зато фамилия у тебя теперь Цзинь, — обращается он к Мэн Яо. — Какая разница, что там с именем? Вчера Мэн Яо тоже так решил бы, но в этот самый миг он предельно ясно осознает, что позорное «Гуанъяо» будет следовать за ним до скончания жизни, и это приводит его в отчаяние. Однако изменить и впрямь ничего нельзя. Цзинь Гуаншань принял его в свой клан и, словно дворняге, прибившейся подле породистых псов, указал на место: Мэн Яо никогда не станет ровней Цзинь Цзысюаню и Цзинь Цзысюню. Ему придется ославиться на весь свет не только как сыну блудницы, рожденному от главы великого ордена заклинателей, но и как человеку, что не заслужил даже приличного имени. Вот цена отцовской милости. В тот же вечер по приказу Цзинь Гуаншаня Пао Тай приводит Гуанъяо в Благоуханный дворец. В полумраке спальне, окуренной чем-то густым и сладким, Гуанъяо лежит обнаженный на белых простынях, стараясь не думать об ощущениях, сбежать от того, что с ним делают, но краем глаза он все равно видит мужчину над собой, слышит его возбужденное дыхание, и это не дает ему забыться. Теплые губы скользят по его груди и плечам, покрывая кожу неторопливыми поцелуями и оставляя на ней влажные следы. Возможно, при других обстоятельствах и с другим человеком Гуанъяо мог бы насладиться этими ласками, но сейчас он испытывает лишь омерзение и обреченность от невозможности прекратить их. Время тянется медленно, каждый миг кажется вечностью, а Цзинь Гуаншань продолжает изучать Гуанъяо руками, губами и языком — ни единый участок тела не остается без его внимания. Прикосновения холодных ладоней ощущаются непрестанно, и сколько мгновений ни проходит, теплее они не становятся. Гуанъяо то и дело вздрагивает, не справляясь с дрожью, что сотрясает его изнутри. В какой-то момент ощущения притупляются, и вместо касаний Цзинь Гуаншаня Гуанъяо начинает чувствовать, как нечто огромное неотвратимо накатывает на него волна за волной. Невидимые пальцы смыкаются на его горле, помалу лишая дыхания. Не понимая, что происходит, Гуанъяо заставляет себя дышать глубоко и размеренно, но воздух срывается с его губ, а обратно уже не втягивается. Грудь сдавливает, точно на нее положили мельничный жернов. В глазах постепенно темнеет, и чем сильнее размываются очертания покоев, тем сильнее становится паника. Гуанъяо боится лишиться чувств и тем самым прогневить Цзинь Гуаншаня, который настолько увлечен затянувшейся прелюдией, что не замечает ничего вокруг. Лишь когда тихий всхлип все же прорывается сквозь плотно стиснутые зубы, он поднимает голову и с искренним замешательством спрашивает: — Мои прикосновения неприятны тебе? Гуанъяо не отвечает. Его трясет, и он может лишь смотреть Цзинь Гуаншаню в глаза и видеть в его черных зрачках свое отражение — жалкое, сломленное. Кадык нервно дергается под кожей, но слова не идут с языка. Молчание не нравится Цзинь Гуаншаню, и потому он с явным неудовольствием произносит: — Мне казалось, мы пришли к согласию. Я исполняю свои обещания, Яо, а вот ты — нет. Гуанъяо с трудом размыкает пересохшие губы и едва слышно шепчет: — Разве я не послушен, господин? Взгляд Цзинь Гуаншаня в тот же миг вспыхивает обжигающей злобой, как хворост, подожженный искрой. — Ты лежишь подо мной, точно труп. Я уверен, что ты способен на большее, — он склоняется к груди Гуанъяо и кусает его за сосок, вынуждая коротко вскрикнуть, а затем вкрадчиво произносит: — Хочешь боли — я тебе ее обеспечу, но тогда в своих слезах тебе придется винить лишь себя, ведь я дал выбор. Будь поживее, проявляй участие — вот чего я от тебя жду, а не слепой покорности. Мёртвая рыба в постели способна утомить кого угодно. Поднявшись с Гуанъяо, Цзинь Гуаншань берется за его бедра и одним рывком подтаскивает к себе. Гуанъяо не противится, но тело его напряжено так, словно он готов в любой момент вскочить с постели и стремглав броситься к дверям, а оттуда — на улицу, в весеннюю прохладу позднего вечера, где его не станут ловить, чтобы не привлекать лишнего внимания. А если и станут, то он сможет поднять шум криками и мольбами о помощи. Тогда Цзинь Гуаншаню ни за что не придумать для госпожи Цзинь убедительного объяснения, почему его внебрачный сын голым выбежал из его покоев. Воодушевление, охватившее Гуанъяо, исчезает столь же быстро, как и возникло. Глупость… Какая глупость! Гуанъяо не хочет смотреть, но все же смотрит, как Цзинь Гуаншань возбуждает себя, как его рука размеренно и быстро двигается по члену, как появляется и исчезает в кулаке блестящая от природных соков головка. Он закусывает губы, чтобы не разрыдаться в голос от осознания собственной беспомощности. Даже если госпожа Цзинь узнает правду о том, что творится в стенах Благоуханного дворца, для Гуанъяо ничем хорошим это не закончится, а стало быть, нет и смысла отбиваться. — Расслабься, — велит Цзинь Гуаншань. В прошлый раз он ласково советовал это сделать, но сейчас именно приказывает. Гуанъяо понимает, что нужно послушаться, но не знает, как убедить в этом свое тело. Когда Цзинь Гуаншань склоняется над ним, пристраивая головку к неподготовленному входу, Гуанъяо безотчетно сдвигает ноги, зажимая мужчину между ними. — Раздвинь ноги, Яо, если не хочешь, чтобы я связал тебя. Ты знаешь, я все равно возьму то, что хочу, — тихо говорит Цзинь Гуаншань, и в голосе его проступает сталь. В испуге, что тот и впрямь исполнит свою угрозу, сердце Гуанъяо начинает биться быстрее, а глаза широко распахиваются. Он совсем не хочет быть связанным и потому усилием воли подчиняется. — Вот так, — удовлетворенно кивает Цзинь Гуаншань и направляет в него член. Из груди вырывается задушенное мычание. В первый миг у Гуанъяо не выходит сдержать его. Он крепко стискивает зубы и напрягает горло, заточая в нем рвущиеся наружу мучительные стоны и рыдания. От натуги шею сводит так, что не сглотнуть. Из-под сомкнутых век по вискам текут слезы, прокладывая влажные дорожки к ушам. Гуанъяо чувствует боль все то время, что член движется внутри него, и она сильна настолько, что он, позабыв о страхе рассердить Цзинь Гуаншаня, извивается под ним, не зная, куда от этой боли деться: между ног жжется и давит, будто в нем не человеческая плоть, а ствол выкорчеванного дерева, который вбивают в его тело с неумолимой жестокостью. Кажется, что сейчас его разорвёт изнутри, что рёбра треснут, а внутренности смешаются в кровавую кашицу. Он хватает ртом воздух, но каждый новый толчок выбивает из лёгких то немногое, что удалось втянуть. Оттолкнуть Цзинь Гуаншаня он, однако, не пытается, придавленный к кровати его тяжелым телом и не менее тяжелым чувством безысходности. «Матушка…», — про себя зовет Гуанъяо, будто покойница могла бы вырвать его из чужих рук. Но в покоях нет никого, кроме самого Гуанъяо и Цзинь Гуаншаня, что движется над ним. — Держись за меня, Яо, — говорит Цзинь Гуаншань, и Гуанъяо, с трудом разжав стиснутые в кулаки пальцы, обхватывает ими влажные от пота плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, которые оказываются тверже, чем показалось на первый взгляд. За показной изнеженностью скрывается сила, что сейчас заполняет его, растягивает, перекраивает на свой лад, и Гуанъяо ничего не остаётся, кроме как сжимать зубы и ждать, когда это наконец закончится.

***

Цзинь Гуаншань уезжает на несколько дней по делам ордена, и у предоставленного самому себе Гуанъяо появляется время, чтобы обстоятельно обдумать все то, что приключилось с ним за последние недели. В весеннем доме ему не дали бы бездельничать и непременно нашли бы какую-нибудь работу, но здесь никому нет до него дела. Гуанъяо и сам не горит желанием попадаться на глаза госпоже Цзинь или новообретенным братьям и потому подолгу сидит в отведенных ему покоях, выходя оттуда лишь затем, чтобы вдохнуть свежего воздуха и размять ноги. В этом году весна запоздала и теперь спешно наверстывает упущенное. Яркое солнце не позволяет унылой серости омрачить голубое небо, игриво поблескивая на золотых изваяниях мифических зверей, венчающих крыши. Слышны бодрые трели птиц, укрывшихся в кронах деревьев. Природа живет своей жизнью, не ведая человеческих печалей. Гуанъяо сидит у пруда с карпами, водя пальцами по водной глади, и сердце его замирает от умиротворения, ниспосланного Небесами как исцеление. Однако он знает, что исцеление это преходящее, ведь не сегодня-завтра должен вернуться Цзинь Гуаншань. Каждый миг покоя отравлен ожиданием неизбежного. Последние дни Гуанъяо провел беспокойно, не в силах ни есть, ни спать. Однажды из окна своих покоев — своих ли? — он увидел Пао Тая и, перепугавшись, что тот направляется за ним, в панике заметался по комнате, не зная, куда спрятаться, чтобы его не тронули. Но прятаться было негде да и бесполезно: если Цзинь Гуаншаню будет нужно, он из-под земли достанет Гуанъяо. Пао Тай прошел мимо, оставив после себя усилившуюся тревогу. В какой-то момент она достигла своего предела, и рассудок Гуанъяо помутился. Устав трястись от страха, он в сердцах пожелал, чтобы Цзинь Гуаншань скорее приехал и сделал уже с ним все, что захочет. Когда горячность схлынула, Гуанъяо охватил жгучий стыд за эти мысли. Желать собственного осквернения — что может быть постыднее? «Пусть Цзинь Гуаншань сгинет где-нибудь по дороге!» — взмолился он Небесам, хотя и понимал, что этого не случится. Неприятности и опасности зачастую стороной обходят тех, кто их заслуживает, и потому Гуанъяо решил, что лучше обдумать, как быть дальше. Он снова и снова прокручивает в голове слова Цзинь Гуаншаня о покорности и участии. Откуда ему было знать, что тому будет нужно второе, а не первое? Невольно представив, как он изгибается навстречу чужим ласкам, подставляет для поцелуя губы и с придыханием выстанывает «глава ордена», Гуанъяо содрогается от омерзения. «Будь поживее». Легок совет, да трудно исполнение! Выходит, он должен уподобиться продажным омегам, что кричат в притворном восторге под своими клиентами. Мысль эта угнетает сильнее, чем сама близость с Цзинь Гуаншанем. Гуанъяо желал для себя иной доли: в самых смелых, невозможных своих мечтах он воображал, что станет свободным человеком и увидит мир за пределами Юньпина, узнает, как живут люди в холодном Хингане и диковинном Гуаньдуне, проплывет на корабле вдоль побережья от Южного до Желтого моря… Мечтал зажить хорошо, ровно, как живут обычные люди. Сердце переполняется тоской по несбывшимся чаяниям, и Гуанъяо, шмыгнув влажным носом, спохватывается и заставляет себя собраться. Он нарочно вспоминает Пу Шэна — таким, каким его и запомнил: живого, с застенчивой улыбкой на тонком лице. А затем представляет его иным: на худом теле расцветают синие следы от пальцев, кожа между бедер стянута розовой коркой из крови и семени, запястья изрезаны острыми осколками, а потухшие фиалковые глаза глядят в пустоту. Пу Шэн никогда не отличался особой выносливостью, как и Гуанъяо. Если бы Цзинь Гуаншань не выкупил его, Гуанъяо, вернее всего, тоже сломали бы. Однако он жив, и, как бы то ни было, ему выпала удача. Его не принуждают трудиться, вдоволь кормят, позволяют беспрепятственно гулять. Ему нет нужды ломать голову над тем, как заработать на завтрашний день и как с полученных денег отложить на свой выкуп, и нет нужды страшиться, что его захотят купить. Разве это не повод для радости? Что же до Цзинь Гуаншаня… Лучше он один, чем сотня неизвестных альф. Со временем Гуанъяо изучит его пристрастия и сумеет подстраиваться под них, а пока он попробует притвориться, что желает делить с ним ложе. Гуанъяо видел, как «братцы» вели себя с гостями, как они отвечали на поцелуи, как прижимались всем телом и терлись грудью о грудь. Кажется, нет ничего сложного в том, чтобы изобразить страсть. Лицедейство — искусство, которому, впрочем, можно обучиться. Если такова цена выживания, то Гуанъяо приложит все усилия, чтобы ее заплатить. Он выживет, чего бы это ни стоило.

***

Через день Цзинь Гуаншань возвращается в Башню Золотого Карпа. Гуанъяо, разморенному теплом постели, почти удается забыться сном, как внезапно раздается деликатный стук в дверь и приглушенное: — Третий юный господин Цзинь… Пао Тай. Сонливость как рукой снимает. Иллюзия безопасности, которую дарила тяжесть одеяла, развеивается без следа, и Гуанъяо, более не ощущая ее, выбирается из постели и идет к дверям. Ночной ветерок, ворвавшийся внутрь, окончательно взбадривает его. — Что такое? — настороженно спрашивает он. — Глава ордена желает вас видеть. Сердце Гуанъяо обрывается в тот же миг. «Приехал. Так скоро…», — неверяще думает он и, затаив дыхание, произносит: — Но ведь уже поздно. Отговорка выходит жалкой, Гуанъяо и сам понимает это. Именно оттого, что сейчас ночь, его и зовут. Пао Тай не меняется в лице. — Велено привести вас, — вежливо, но настойчиво отзывается он. Глупый страх вновь завладевает Гуанъяо. Инстинкты велят прятаться, юркнуть в какую-нибудь нору, подобно зайцу, преследуемому голодной лисицей. Затаиться, но Гуанъяо не заяц и никакой норы поблизости нет, а лиса — или, точнее, лис — отовсюду достанет его. Пао Тай же будто и не замечает смятения, что одолевает его, терпеливо ожидая. — Мне нужно немного времени, — тихо говорит Гуанъяо и, получив в ответ понимающий кивок, отправляется собираться. По пути он размышляет о том, что глупо одеваться, если его все равно разденут. Можно было бы набросить сверху лишь верхний халат, но Гуанъяо не хочет красть у себя время, которое можно провести без Цзинь Гуаншаня. «Нужно перетерпеть, — уговаривает он себя, обувая сапоги. — Я уже бывал с ним и знаю, что он будет со мной делать. Просто на этот раз постараюсь не злить его». Следуя за Пао Таем по главному павильону, Гуанъяо весьма некстати вспоминает свой первый вечер в Благоуханном дворце. Тогда он так же брел за Пао Таем, не подозревая, чем для него обернется посещение внутренних покоев Цзинь Гуаншаня, а теперь он хотя бы в общих чертах знает, что его ждёт. Знание это не утешает, но с ним спокойнее, чем без него. Горят, покачиваясь, развешенные под крышами строений фонари. Ночь такая красивая, звездная, но луны нигде не видно. Ветер ласкает щеки Гуанъяо, убирает пряди волос с его лица, и в этих касаниях ему чудятся заботливые руки матери. На глаза набегают слезы. Гуанъяо низко опускает голову. «Мамочка, прошу, не смотри на меня, — обращается он к покойнице, что приглядывает за ним вместо глухих к его молитвам Небес. — У меня нет иного выхода. Я должен как-то жить. Я либо подчинюсь, либо сойду с ума». Цзинь Гуаншань уже разделся до белья и теперь стоит у высокого столика, на котором Гуанъяо замечает кувшин с вином. В неверном свете свечей лицо его кажется высеченным из камня. — Глава ордена, — Гуанъяо склоняется в поклоне, и короткие пряди, обрамляющие его лицо, соскальзывают с плеч. — Проходи, Яо, — не оборачиваясь, бросает Цзинь Гуаншань и наливает себе еще вина. Голос его звучит буднично, словно речь идёт о пустяковом деле. Набрав в грудь побольше воздуха, Гуанъяо делает еще несколько шагов вперед и останавливается напротив Цзинь Гуаншаня. Не дожидаясь его указаний, он сразу принимается развязывать пояс. Пальцы дрожат, узел не поддаётся, но Гуанъяо упрямо тянет тесёмки, пока ткань наконец не ослабевает. Цзинь Гуаншань наблюдает за тем, как он снимает с себя вещь за вещью, и, судя по его глазам, ему нравится то, что он видит. Гуанъяо же, напротив, отводит взгляд, не желая смотреть ни на Цзинь Гуаншаня, ни на что-либо еще. С каждым вздохом в его груди словно разрастается огненный шар, что обжигает легкие и мешает спокойно дышать. Когда черед доходит до штанов, подошедший вплотную Цзинь Гуаншань заменяет руки Гуанъяо своими. Он уверенно проникает ими под ткань и стискивает цепкими пальцами ягодицы сильно, почти до боли. Гуанъяо, не зная, что делать дальше, кладет ладони ему на грудь, чувствуя под ними биение чужого сердца. — Ты сегодня другой, — удивляется Цзинь Гуаншань, не сводя с него возбужденного взгляда. — Таким ты мне нравишься больше. «Каким? — проносится в голове Гуанъяо. — Ведущим себя, как продажная омега в весеннем доме? Что за удовольствие видеть меня таким? Он ведь знает, что ни о какой настоящей страсти и речи не идет — я вынужден притворяться. Быть может, так он тешит свое самолюбие?» Гуанъяо через силу улыбается и шепчет: — Благодарю, глава ордена… Цзинь Гуаншань склоняется к нему, и Гуанъяо, понимая, что сейчас последует, перестает дышать. Жаркое дыхание с не слишком приятным запахом вина обжигает его губы, а следом меж ними проскальзывает юркий язык, который с ходу принимается хозяйничать во рту, вовлекая язык Гуанъяо в стремительный танец. Вкус вина смешивается с чем-то терпким, чужим, отчего Гуанъяо едва подавляет рвотный позыв. Цзинь Гуаншань целует страстно, жадно, не давая возможности прерваться и глотнуть воздуху, а Гуанъяо, изо всех сил подавляя желание оттолкнуть его, старается не уступать в напоре, пока губы не немеют. Он думал, что будет иначе, проще. Думал, что двух ночей, проведенных в Благоуханном дворце, хватит, чтобы привыкнуть к подобным бесстыдствам, но сейчас тошно и от Цзинь Гуаншаня, и от самого себя. Внутри все сжимается, и желчь подступает к горлу. Не желая и дальше лобызаться с Цзинь Гуаншанем и не без оснований опасаясь, что его действительно вот-вот вырвет, Гуанъяо на ощупь находит отвороты его тонких одежд и дергает их в стороны, будто ему не терпится перейти к главному. И Цзинь Гуаншань правильно его понимает. Он наконец разрывает поцелуй и, похотливо улыбнувшись, спрашивает: — Хочешь большего? В его золотых глазах горят озорные огоньки. — Да, господин. — Хорошо. Сними ее. Гуанъяо спускает с его плеч рубашку и без зазрения совести роняет ее на пол. Завязки на штанах Цзинь Гуаншань ослабляет сам, после чего берет правую руку Гуанъяо и просовывает ее себе под белье. Борясь с искушением отдернуть руку, Гуанъяо понятливо обхватывает пальцами набухшую плоть. — Видишь, как я хочу тебя? Если это должно было польстить, то Цзинь Гуаншань просчитался. Его внимание до невозможности противно, а ощущение возбужденного члена в ладони вызывает лишь желание немедленно вымыть ее или хотя бы вытереть о едва не спадающие с бедер штаны. — Двигай ею, — выдыхает Цзинь Гуаншань и прикрывает глаза. Его рука для опоры ложится на плечо Гуанъяо. — Пока медленно. Нам некуда спешить. Гуанъяо тихо вздыхает и послушно оглаживает член по всей длине, стараясь не смотреть на Цзинь Гуаншаня, но его взгляд то и дело обращается к расслабленному лицу. Со временем он перестает ощущать свою руку, словно она внезапно стала принадлежать кому-то другому. Вверх-вниз, снова вверх, вниз. Однообразные движения погружают в подобие транса. Продолжая ласкать Цзинь Гуаншаня, Гуанъяо отрешенно размышляет над тем, что вряд ли сумеет удовлетворить искушенного мужчину способом, что больше подходит неопытным юнцам, но если все же удастся вынудить этого человека кончить, быть может, у него не выйдет настроиться на продолжение. Возможно, и отпустит скорее. «Как же хочется спать…», — проносится в голове прикрывшего глаза Гуанъяо. Неизвестно, сколько времени проходит, прежде чем Цзинь Гуаншань, прерывисто выдохнув, хватает Гуанъяо за запястье и отстраняет его руку. — Хватит. Облегчение, которое испытывает Гуанъяо в этот миг, не передать словами. Он всем сердцем уповает на то, что больше ему ничего не придется делать, кроме как лежать да постанывать, изображая наверняка до крайности неубедительное желание, и потому не препятствует, когда его увлекают к кровати и опрокидывают на нее, практически сразу забираясь сверху. К губам вновь прижимаются ненасытные губы, и Гуанъяо, наученный горьким опытом, притягивает Цзинь Гуаншаня за плечи. «Ну и пусть», — отмахивается он, когда его освобождают от белья. «Ну и пусть», — упрямо повторяет он, когда масляная головка члена касается его заднего прохода. «Ну и пусть!» — кричит он про себя, когда от стремительных толчков, вызывающих неожиданно приятные ощущения, хочется застонать уже непритворно. Тело предаёт его, отзываясь на ласки против воли, а все, что ему остается, это принимать их и стараться не думать о том, как низко он при этом падает. — А ты чувствительный мальчик, Яо, — слышит он над ухом голос, в котором без труда распознает довольную улыбку. — Мы с тобой и впрямь подружимся. Гуанъяо прикусывает губу, чтобы не ответить, и теряется в череде толчков, что одновременно возносят его к Небесам и бросают в самую грязь, где ему, видать, и место.

***

Жизнь в Башне Золотого Карпа оказывается намного сложнее, чем предполагал Гуанъяо. Все, от госпожи Цзинь до последнего слуги, дают ему понять, что он здесь никто. Презрение господ еще можно стерпеть, но неприязненные взгляды тех, кто прислуживает Гуанъяо за завтраком, обедом и ужином, кто следит за опрятностью его одежд и готовит ему купальню, задевают по-настоящему. Можно было бы уличить момент, когда Цзинь Гуаншань пребывает в хорошем расположении духа, и попросить его вмешаться. Ему, как Гуанъяо успевает заметить, нравится брать на себя роль покровителя и упиваться своим великодушием — он вряд ли отказал бы, но Гуанъяо не жалуется. Любопытный контраст со всем прочим создают здешние порядки, прочно врастающие в память. Запомнить их столь же просто, как совершенствовать навыки чтения, письма и счета. Гуанъяо всегда любил учиться: это отодвигало неприглядную реальность на второй план. Вызывающие наряды шлюх меркли, стихали смех и похабные разговорчики, развеивались удушающие запахи благовоний, выпивки и мужского пота. Сейчас обучение отвлекает внимание от людской брезгливости, но, должно быть, ее чересчур много, оттого совсем не замечать ее не выходит. Положение усугубляется и тем, что даже в учебной комнате находится место глумлению. Чжи Юйлун, ставший наставником Гуанъяо, изъясняется престранно, то и дело оперируя незнакомыми словами и толком не растолковывая их смысла. В какой-то момент Гуанъяо начинает подозревать, что тот делает это намеренно. На уроках он чувствует себя весьма неприятно и подавленно молчит, в то время как Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь быстро все схватывают. Они видят, что, несмотря на все усилия, Гуанъяо не удается достичь успеха, и позволяют себе насмешки, не стесняясь присутствия Чжи Юйлуна. Тот же молчит, и молчание его красноречивее всяких слов. В один миг отчаяние становится столь невыносимым, что Гуанъяо, спрятавшись ото всех в самой дальней беседке, не сдерживается и в бессилии плачет. Ему кажется, что он никогда не взрастит золотое ядро, сколь бы старательным он ни был. Будто скорее расколется его голова, чем стена, о которую он бьется. Подавленность тяжелым камнем давит на плечи, и с каждым днем прятать свои истинные чувства за улыбками становится все сложнее, особенно от проницательного Цзинь Гуаншаня. Хотя он ни единожды не упрекнул Гуанъяо в неискренности, настоящие помыслы разбирал даже под многочисленными слоями угодливости. Он быстро догадывается, что тревожит его юного любовника, и принимает решение обучать его порознь с преуспевающими заклинателями. Лишь тогда дело наконец трогается с мертвой точки. Новый мастер Цзу Чжиган в прошлом занимался исключительно детьми, которым только предстояло сформировать золотое ядро, и оттого его манера преподавания отличалась от той, что держался Чжи Юйлун. Цзинь Цзысюаня и Цзинь Цзысюня он учил несколько лет назад, но после того, как его работа в Ланьлине была окончена, он отправился странствовать по разным провинциям, помогая простому люду. Прямота и отсутствие высокомерия располагают Гуанъяо. Впоследствии он начинает с нетерпением ждать каждой новой встречи, радуясь, что его успехи не остаются без похвалы. Ибо что способно воодушевить сильнее, чем доброе слово наставника? Верно, только обретение духовного оружия, верного спутника всякого совершенствующегося. Цзинь Гуаншань вручает ему меч с красивой рукоятью в искусных ножнах. Клинок появляется на свет с тихим, почти музыкальным звоном, будто сам металл поёт, признавая в Гуанъяо своего хозяина. А потом он замечает, что меч необычен. Вместо обоюдоострого, цельного лезвия — раздвоенное остриё, подобное змеиному языку, и само лезвие тоньше, чем у обычных мечей, и оттого оно кажется хрупким и бесполезным в прямом столкновении. — Каждый хороший клинок должен иметь имя, — говорит Цзинь Гуаншань с довольной улыбкой на губах. — Как назовешь свой? Гуанъяо замирает в растерянности. Имя? Он сам должен его выбрать? И каким оно должно быть? Какие имена вообще дают мечам? У людей ведь с этим иначе. Собственное имя, «Мэн Яо», ему дала мать. Цзинь Гуаншань обещал назвать его «Цзинь Цзыяо», но обманул и назвал «Цзинь Гуанъяо», отказав в статусе сына. Вспомнив об этом, Гуанъяо впервые позволяет себе не думать ни о прихотях Цзинь Гуаншаня, ни о возможных последствиях. Он думает о боли, что поселилась в груди в день, когда он понял, что матушка ушла безвозвратно. О ненависти. Не к Цзинь Гуаншаню — та слишком велика, чтобы её можно было вместить в одно слово, — а к собственной беспомощности. Что он не может сказать «нет». Что он лжёт, изображая удовольствие. Что его тело предаёт его, отвечая на чужие ласки дрожью, которую слишком легко принять за страсть. Он ненавидит жизнь, в которую его загнали. И имя приходит само, родившись, должно быть, в самой глубине души. — Хэньшен, — произносит Гуанъяо без сомнений и поднимает глаза на Цзинь Гуаншаня. Лицо того каменеет, точно Гуанъяо отвесил ему пощечину. — Неудачное имя, — нарочито ровно отзывается Цзинь Гуаншань. — Выбери что-нибудь другое. Он переводит взгляд с Гуанъяо на Цзу Чжигана, ожидая поддержки, однако наставник качает головой. — Глава ордена, имя мечу дается лишь раз. Теперь только от третьего юного господина Цзинь зависит, оправдает ли оно себя. Цзинь Гуаншань смеряет его долгим взглядом, а потом вдруг усмехается. — Что ж, — снисходительно говорит он. — Хэньшен так Хэньшен. Быть может, со временем ты поймёшь, что жизнь не такая уж плохая штука, и сменишь имя на что-нибудь более радостное. Гуанъяо опускает взгляд на клинок, лезвие которого поблёскивает на солнце. В нем Гуанъяо видит себя: одной половиной он улыбается и кланяется, называя Цзинь Гуаншаня «господином», другой же — кричит от боли и бессилия.

***

Необычность Хэньшена, как позже он узнает, заключалась не только в причудливой форме лезвия. — Это гибкий меч, — поясняет наставник. — Его преимущество в том, что его легко спрятать в отличие от обычного меча. Заклинатели оборачивают его вокруг талии на манер пояса или вокруг руки. — Разве это не опасно для самого владельца? — удивляется Гуанъяо. Цзу Чжиган кивает. — Так и есть. Лезвие необычайно острое, потому нельзя забывать, что меч на тебе, не то запросто рассечешь себя надвое, словно пирог. Гуанъяо задумчиво касается гладкой поверхности Хэньшена и поднимает на Цзу Чжигана глаза. — А как придать ему гибкость? Цзу Чжиган отходит от него на несколько шагов и, наполнив опасное оружие духовной энергией, производит череду показательных ударов, являя изгибающийся подобно змее клинок. Он движется столь стремительно, что за его перемещениями трудно уследить. Это вселяет в Гуанъяо сомнения, что он когда-либо сумеет достигнуть подобного мастерства. У него нет золотого ядра, и неизвестно, когда оно появится. — Рано тебе падать духом, — Цзу Чжиган ободряюще похлопывает его по плечу. — Большинство заклинателей уповают на грубую силу, но не всякого противника можно одолеть лишь ею. Если недостает силы, надобно прибегнуть к быстроте. Твой меч неспроста такой. По нему не скажешь, что он сдержит атакующий удар, но он непредсказуем из-за своей формы и оттого им легко можно достать врага. Ты станешь таким же. Нужно лишь время и терпение.

***

Месяцы проходят быстро, каждый день похож на предыдущий: утром уроки с учителями, в полдень совершенствование тела и духа с Цзу Чжиганом, затем пара часов свободного времени, а вечера Гуанъяо проводит в Благоуханном дворце, если Цзинь Гуаншань не выезжает в город, чтобы развлечься в борделе с женщинами. Так течет его жизнь — меж мечом и отцовским ложем. Цзу Чжиган доволен его успехами, и сам Гуанъяо преисполняется восторгом и радостью всякий раз, когда ему удается избежать ошибок. Хэньшен в руках ощущается столь привычно, будто они всегда были едины. Гуанъяо проворно уворачивается от ударов наставника, уходя вбок от стремительно приближающегося к нему меча. Еще один справа, второй пытается поддеть снизу — Гуанъяо обходит все. Его легкое стройное тело готово парить, уклоняясь от каждого выпада. Он знает, что Цзу Чжиган бьется с ним отнюдь не в полную мощь, давая прочувствовать вкус победы и воодушевление от продвижения. Внезапно возникшее чувство чужого взгляда вынуждает Гуанъяо сбиться. Один удар — и все кончено: он распростерт на деревянном настиле, неудачно рухнув на плечо, которое тотчас вспыхивает резкой болью. Хэньшен, звеня и подрагивая, отлетает далеко, а к шее прижимается острое лезвие, источающее холод. — Внимательней будь, — Цзу Чжиган убирает меч от беззащитного горла Гуанъяо и протягивает ему руку, помогая подняться на ноги. — Это был простой выпад. Я удивлен, что ты его проморгал. — Гуанъяо! — глумливый голос заставляет вздрогнуть от неожиданности. Одновременно с Цзу Чжиганом Гуанъяо оборачивается на говорившего. — С мечом ты выглядишь еще нелепее, чем обычно! Орден Ланьлин Цзинь еще не знал адепта никчемнее тебя! В тени под крышей, опираясь на свои мечи, стоят Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь. В их глазах — неприкрытая насмешка, унижение не только для Гуанъяо, лишь недавно приступившего к обучению, но и для Цзу Чжигана, ответственного за вверенного ему воспитанника. — Зачем дядя вообще подарил ему духовное оружие? — продолжает Цзинь Цзысюнь. — Он им воспользоваться сумеет лет через двадцать, когда сформирует золотое ядро. Или лучше сказать — если сформирует? Цзинь Цзысюань ничего не говорит — лишь посмеивается над словами кузена. Гнев стискивает горло сильными пальцами. За последние месяцы он привык к тому, что его осыпают оскорблениями и издевками, но он никогда не отвечает на них, потому как знает, что сделает этим лишь хуже. В обращении с другими адептами Цзинь Цзысюнь не упускает случая показать, какого он о них мнения, а если кто-то решается ответить ему, он тотчас же бежит жаловаться Цзинь Гуаншаню либо госпоже Цзинь. Единственный способ заставить Цзинь Цзысюня пожалеть о сказанном — сделать то же, что и он, а именно пойти к Цзинь Гуаншаню и просить его заступиться. Так поступают капризные наложницы, что спешат поплакаться своему господину на другую его фаворитку. Гуанъяо претит это сравнение, и потому он ничего не предпринимает. Цзинь Цзысюнь снова открывает рот, но желчные речи не успевают слететь с его языка, потому что раздается строгий окрик: — Цзысюнь! Цзысюань! Братья одновременно оборачиваются на Цзинь Гуаншаня, ступившего на тренировочную площадку. Рука его крепко сжимает сложенный веер. — Не пристало юным господам разбрасываться такими речами. Произнося их, вы унижаете не только себя, но и меня, и своих учителей, — мальчишки пристыженно опускают глаза, а Цзинь Гуаншань обращается к Цзу Чжигану: — Наставник Цзу, прошу прощения за поведение моего сына и племянника. Тот невозмутимо отвечает: — Глава ордена, не сочтите за дерзость, однако прощения следует просить не у меня, а у третьего юного господина Цзинь. — Слышали? — Цзинь Гуаншань кивком указывает на Гуанъяо. — Извинитесь перед братом. «Нет! Не надо!» — едва не вскрикивает Гуанъяо. С одной стороны, он рад, что Цзинь Гуаншань не спустил эту выходку с рук, а с другой он прекрасно понимает, что Цзинь Цзысюнь и Цзинь Цзысюань запомнят унижение, через которое им пришлось пройти из-за него. Цзинь Цзысюань первым следует воле отца. Он складывает перед собой руки и обозначает неглубокий поклон. — Прости, — его голос звучит ровно, без неудовольствия или обиды, будто он и сам понял, что был неправ. Цзинь Гуаншань одобрительно кивает. Цзинь Цзысюнь же и с места не трогается, а в его взгляде — чистейшая ненависть. Возможно, он посчитал, что извинений от Цзинь Цзысюаня будет довольно, но Цзинь Цзысюань извинялся за себя. Цзинь Цзысюнь продолжает молчать, и Цзинь Гуаншань поторапливает его: — Цзысюнь? Видно, что Цзинь Цзысюня переполняет злоба, подобная той, что обуревала Гуанъяо за пару мгновений до этого. Он стискивает зубы — линия его челюсти становится жесткой — и выдавливает из себя, упирая на имя: — Прости, Гуанъяо. Цзинь Гуаншань важно надувается в этот миг, гордясь тем, как ловко уладил зачинающийся раздор, а Гуанъяо всем своим существом чует враждебность, что клубится вокруг него черным дымом. Надежда на то, чтобы поправить отношения с братьями, и без того была ничтожна. Теперь же она и вовсе обратилась в ничто.