Глава 10. Мэн Яо. Прошлое
19 ноября 2024 г., 08:21
С госпожой Цзинь поладить тоже не выходит. Поначалу Цзинь Гуаншань пытался сблизить ее с Гуанъяо, но, невзирая на все его усилия, женщина оставалась непреклонна.
Цзинь Гуаншань приводил Гуанъяо на семейные трапезы, и всякий раз, когда они садились за стол, в воздухе начинало струиться почти осязаемое напряжение, и даже светские беседы не могли его разрядить. Братья, сидевшие подле Гуанъяо, чувствовали себя скованно в его обществе, но силились прятать свою неприязнь, чтобы не огорчать Цзинь Гуаншаня.
В отличие от них, госпожу Цзинь мало заботили чьи-либо чувства, кроме ее собственных, и потому, выждав совсем немного, она демонстративно покидала малый зал, уводя с собой Цзинь Цзысюаня и Цзинь Цзысюня, которым не оставалось ничего иного, как покориться её воле.
Рано или поздно ее терпение должно было лопнуть, и когда это наконец случилось, она, не стесняясь присутствия сына и племянника, а также дерзкого тона в обращении к мужу, в сердцах высказала, что не потерпит общества оборванца с улицы, который одним своим видом бесчестит ее перед всем светом. После этого Цзинь Гуаншань сдался и перестал брать Гуанъяо с собой, чтобы не обострять отношений с разгневанной супругой.
Гуанъяо было обидно. Его ненавидели лишь потому, что само его существование напоминало, что Цзинь Гуаншань в юности развлекся с какой-то девицей из веселого дома и та понесла от него. Если бы только госпожа Цзинь знала, кто теперь занимает место той самой девицы…
В твердом намерении смириться с противоестественной связью с родным отцом и с постыдным положением едва ли не наложника, Гуанъяо учится отключать чувства и не поддаваться несвоевременным мыслям. Он хотел бы просто приходить, исполнять то, что от него требуют, и удаляться, не задаваясь вопросом о правильности происходящего, однако это удается ему далеко не всегда. Разум, в отличие от тела, не столь покладист.
Физически подчиняться не так уж и сложно, особенно если убедить себя, что справиться с насильником все равно не выйдет. Гуанъяо не намерен испытывать пределы чужого терпения своей нерасторопностью — слишком уж отчетливо в памяти запечатлелась боль, которую переживать более не хотелось, и потому Цзинь Гуаншань говорит, а он послушно исполняет его указания, сопровождая свое подчинение возбужденными вздохами и нетерпеливыми движениями бедер. Искусство притворства, как оказалось, постигается быстрее, чем искусство владения мечом.
В моменты сомнений, когда разум напоминает, что Цзинь Гуаншань — ублюдок и садист, одержимый изощренной идей сделать из Гуанъяо свою шлюху, тот говорит себе, что сидеть на его коленях куда лучше, чем стоять на своих собственных перед каким-нибудь купцом, заглянувшим в весенний дом скоротать вечер, и получить за это горсть серебра. Так утешает он себя, и это помогает ровно настолько, чтобы не сойти с ума.
У него отобрали все, что можно было беречь. Кроме своей жизни, Гуанъяо нечего терять, зато приобрел он немало. Он носит наряды из дорогих тканей, живет не просто в отдельной комнате, а в отдельном доме, получает образование, о котором прежде не смел и мечтать. А то, что происходит в Благоуханном дворце… Что ж, могло быть и хуже. Намного хуже.
Поэты называют близость альфы и омеги «битвой на шелковых простынях». В их случае она больше похожа на истязание побежденного, потому как Гуанъяо обычно долго не дают подняться с кровати. Огромный опыт и крепкое золотое ядро наделяют Цзинь Гуаншаня выносливостью, позволяя ему отсрочить разрядку. Он терзает Гуанъяо добрую часть ночи, и всякий раз после этого тот с трудом переставляет ноги, пока Пао Тай провожает его обратно в его покои.
Гуанъяо не желает спать с Цзинь Гуаншанем и все же неизменно изливается от того, что тот с ним делает. Это приятно и даже очень, порой головокружительно настолько, что он на пару мгновений обманывается, будто близость случается по его согласию, пока блаженное забвение не развеивается дымом.
Тяжелее всего оказывается принять не пристрастия Цзинь Гуаншаня, а то, что о них известно не одному Пао Таю. Открытие это Гуанъяо сделал уже в третью ночь, когда Цзинь Гуаншань, утомленный и разомлевший, наконец слез с него. Едва он успел перевести дух, как в покоях раздался звук отворившихся дверей и чьи-то шаги, услышав которые он перепугался до полусмерти и метнулся к Цзинь Гуаншаню, даже не додумавшись прикрыться простыней. Сердце его зашлось в бешеной скачке, готовое, казалось, выпрыгнуть из груди.
В голове пронеслась паническая мысль, что госпожа Цзинь каким-то неведомым образом прознала о том, чем они с Цзинь Гуаншанем занимаются в его спальне, и явилась самолично удостовериться в том.
«Это конец! Конец!» — ужаснулся Гуанъяо, во все глаза следя за золотыми занавесями и ожидая, что они вот-вот распахнутся и на пороге возникнет госпожа Цзинь. Но вместо нее появились Пао Тай и трое слуг, несшие тазы с водой и чистые ткани.
Гуанъяо в замешательстве оглянулся на Цзинь Гуаншаня. Тот, нимало не стесняясь своей наготы, поднялся с постели и встал близ нее, чтобы слуги, смочив отрезы ткани в тазу, могли обтереть его покрытое потом тело и испачканный маслом член. Лицо его выражало совершенную безмятежность, какая бывает у человека, который давно позабыл, что такое стыд.
Кто-то коснулся руки Гуанъяо, и он встревоженно обернулся. Перед ним стоял еще один слуга, в чьих руках также была мокрая ткань. Гуанъяо растерянно перевел взгляд с белого отреза на слугу. Тот понимающе кивнул.
— Я помогу вам.
— Дай ему омыть тебя, Яо, — произнес Цзинь Гуаншань, не оборачиваясь. — Своим слугам я доверяю не меньше, чем Пао Таю. Доверяй и ты.
Гуанъяо не был уверен, что в подобные дела стоило посвящать столь многих, но вслух ничего не сказал.
Пока с него смывали пот, масло и семя, стекавшее по бедрам, Гуанъяо размышлял о том, что Башня Золотого Карпа — воистину ужасающее место, где отец может приказать своему сыну разделить с ним ложе, а слуги помогают скрыть это деяние от прочих членов семьи.
Вопреки страху быть обнаруженными, какая-то малая часть его души неистово жаждет, чтобы об этой связи стало известно госпоже Цзинь либо Цзинь Цзысюаню — или даже обоим одновременно, — чтобы кто-то из них нанес внезапный визит Цзинь Гуаншаню и застал его в постели с Гуанъяо.
Порой, лежа под Цзинь Гуаншанем или ублажая его ртом — за это тошнотворное дело пришлось взяться довольно скоро, — Гуанъяо молит Небеса о разоблачении. Но они, верно, покровительствуют Цзинь Гуаншаню, оберегая его от камней и плевков, что полетели бы ему в лицо, узнай кто-нибудь о том, что он спит с собственным сыном. В самых дерзких своих грезах Гуанъяо воображает, как Цзинь Гуаншань лишается положения, статуса и доброго имени. Как теряет все, а венчает это презрение в глазах его драгоценного А-Сюаня. Жаль, что такой исход едва ли возможен, хотя мысль о том, как вытянулось бы лицо Цзинь Цзысюаня, если бы правда когда-нибудь выплыла наружу, особенно греет Гуанъяо.
Да, каким бы страшным ударом это стало для всех, ведь ни для кого не секрет, что Цзинь Гуаншань и Цзинь Цзысюань души не чают друг в друге.
Гуанъяо не завидовал этим отношениям. Даже в моменты, когда одиночество становилось невыносимым, у него не возникало желания, чтобы Цзинь Гуаншань вдобавок ко всему, что уже есть, вздумал относиться к нему как к сыну. Он хотел бы быть сыном, но лишь той, что навсегда покинула его. Однако Цзинь Гуаншаню не было дела до того, чье родство для Гуанъяо имело значение.
— Я хочу, чтобы ты звал меня отцом, — говорит он в один из вечеров.
Он сидит на краю постели, обнимая стоящего перед ним Гуанъяо за талию, и, запрокинув голову, всматривается в его глаза.
— В конце концов, мы не чужие друг другу. Ты один обращаешься ко мне как к главе ордена, а это выглядит неуместно. Называй меня отцом хотя бы на людях и в кругу семьи.
Дрожь пронзает Гуанъяо метко спущенной стрелой.
«И как только язык повернулся сказать такое?! — все внутри него вскипает от злости. — Как он себе это представляет? Быть может, вскоре и в постели потребует отцом называть?»
Перед глазами живо встает картина, как Гуанъяо, насаживаясь на член, выкрикивает это слово вновь и вновь, а Цзинь Гуаншань самозабвенно входит него и в ответ зовет сыном.
Какая мерзость. Какая дикая, возмутительная мерзость. От одной мысли об этом к горлу подступает тошнота.
К чему начинать этот бред, если они прекрасно и без него обходились? Госпожа Цзинь точно не поверит, что Цзинь Гуаншань воспылал родительской любовью к своему бастарду — слишком хорошо она знает своего мужа. Цзинь Цзысюаня и Цзинь Цзысюня такое равенство и вовсе может оскорбить. Как растолковать Цзинь Гуаншаню, что Гуанъяо не стремится стать ему ближе, чем есть, даже на словах?
Однако он помнит о своем обещании быть послушным и потому растягивает губы в улыбке, отзываясь без запинки:
— Я вас понял, отец.
Стоит этому слову сорваться с губ, как внутри что-то екает. Гуанъяо охватывает странное чувство, будто он перешагнул еще одну запретную границу.
«Пускай и мысли не допускает, что я верю его россказням», — думает при этом он и нарочно откидывает голову, обнажая бледную кожу, в притворном желании получить ласку. И Цзинь Гуаншань, разумеется, в ней не отказывает.
Руки, все еще лежащие на талии Гуанъяо, подтягивают его ближе, а губы касаются его шеи в том месте, где пульсирует жилка. Поцелуй этот нельзя назвать отеческим, потому как в нем нет ни нежности, ни тепла, что взрослые дарят детям. Впрочем, Гуанъяо другого и не ждал.
Холеные пальцы с идеально остриженными ногтями оттягивают ворот нижней рубашки. Ткань распахивается, открывая взгляду тонкие ключицы. Губы мягко прижимаются к ним: Цзинь Гуаншань целует медленно, словно смакуя вкус изысканного вина. Язык скользит по коже, оставляя влажный след, и от этого прикосновения по спине Гуанъяо пробегают мурашки, а внизу живота разливается тепло, заставляя член наливаться и твердеть под тканью штанов. Дыхание сбивается, становится частым, поверхностным. По щекам, окрашивая их нежно-розовым, разливается румянец.
В этом постыдном, животном возбуждении рождается истина, которую не опровергнуть фальшивыми речами: телу не ведомы родственные связи. Оно знает лишь то, что этот альфа сейчас ласкает этого омегу. И нет для него разницы, что этот альфа — отец, а этот омега — сын. Если бы Небеса соизволили обратить внимание на такие мелочи, они содрогнулись бы от столь вопиющего бесстыдства. Но телу и на это всё равно. Оно берёт своё без оглядки на стыд, совесть и законы, писанные людьми и богами.
Это вызывает у Гуанъяо неприкрытую усмешку, но он не боится, что Цзинь Гуаншань заметит ее. Куда там? Тот настолько увлечен тем, что делает, что не видит ничего, кроме собственного удовольствия, и потому самого важного он узреть не в силах: в этой игре только Гуанъяо сохраняет ясный рассудок. Ведь в отличие от Цзинь Гуаншаня, он не может позволить себе обмануться.
***
После того вечера их отношения претерпевают изменения. Постельные утехи чередуются с невинными отеческими ласками, столь убедительными, что и обмануться недолго. Да и как тут не залюбоваться преданными взглядами, словно мир Гуанъяо вращается вокруг Цзинь Гуаншаня, и подбадривающими хлопками по плечу от заботливого родителя? Вот Гуанъяо и не любуется. Его до глубины души изумляет естественность, с которой Цзинь Гуаншань исполняет свою роль. Лицедей из него отменный. Он балует Гуанъяо наравне с Цзинь Цзысюанем и Цзинь Цзысюнем, выкраивает время, чтобы провести его с ними, охотно выслушивает, когда они делятся своими успехами, и сам рассказывает много любопытного. И, что самое важное, никоим образом не выдает того, что Гуанъяо чем-то отличается от законного сына и племянника. Быть может, кто-то и принимает это за чистую монету. Гуанъяо доподлинно не знает. Когда Гуанъяо только осваивался в Башне Золотого Карпа, его общение с Цзинь Гуаншанем по большей части сводилось к постели, однако теперь тот часто оставляет его в Благоуханном дворце, пока сам разбирает прошения горожан и проверяет отчеты чиновников. Гуанъяо в свой черед устраивается неподалеку и либо читает книги, взятые из огромной библиотеки, либо просто наблюдает за тем, как Цзинь Гуаншань корпит над делами ордена. Его немало удивляет, что охочий до развлечений Цзинь Гуаншань столь ответственно подходит к своим обязанностям. Однажды Гуанъяо из любопытства заглядывает в бумаги, оставленные на столе, и долго рассматривает их, силясь отыскать смысл в знакомых иероглифах, но тот ускользает от него, словно верткая рыбка из рук. Зато он понимает, отчего у Цзинь Гуаншаня часто болит голова. Должно быть, именно потому он время от времени прибегает к различным курительным смесям, дымом от которых пропахли роскошные покои. Немалый интерес у Гуанъяо вызывают советы кланов, устраиваемые в Золотом павильоне, однако туда не пускают никого, кроме приглашенных заклинателей, так что о некоторых вещах он узнает уже после собрания, когда донельзя разгневанный Цзинь Гуаншань возвращается в Благоуханный дворец. — Порой завидую хватке Вэнь Жоханя, — раздраженно говорит тот, едва за ним затворяются двери. — Ни один вассальный клан не смеет ему перечить, иначе рискует быть сожженным дотла, а я должен с этими стервятниками любезничать и в ответ получаю лишь неблагодарность за свое покровительство. — Отец, простите, — осторожно вмешивается Гуанъяо. — Что произошло? Цзинь Гуаншань резко оборачивается к нему и пару мгновений глядит недоуменно, словно не заметил, что все это время был в покоях не один, а затем лицо его становится откровенно злым. — Ты здесь что забыл? — цедит он сквозь зубы. — Чего тебе надо?! Его слова застают Гуанъяо врасплох. Цзинь Гуаншань ведь сам велел ему до начала совета дожидаться неподалеку. Если его вывели из себя, то причем тут Гуанъяо? Хочет на ком-то отыграться, так делал бы это на виноватых. Но в обществе Цзинь Гуаншань должен вести себя пристойно, оттого он дает волю своему гневу лишь за закрытыми дверьми. В каждом человеке есть изъяны, и, помимо неуемной похоти, высокомерия и лицедейства в Цзинь Гуаншане есть еще и вспыльчивость. Малейшая оплошность способна вывести его из себя, и в большинстве случаев именно Гуанъяо становится свидетелем его гнева. Никто не видит Цзинь Гуаншаня таковым, кроме Гуанъяо и слуг, ведь на людях он сдерживается. Можно ли считать это знаком доверия? Пожалуй, да. У них с Цзинь Гуаншанем довольно тайн на двоих — что изменит еще одна? Главное, что Гуанъяо достается лишь словесно, ведь Цзинь Гуаншань не опускается до рукоприкладства, а если спрятаться от него в глубине просторных комнат, тогда и вовсе ничего не будет. Гуанъяо никогда не пытается его успокоить, опасаясь сделать себе лишь хуже, и всего единожды решает вмешаться.***
Присутствие Гуанъяо подле Цзинь Гуаншаня уже никого не удивляет, и потому обеспокоенное выражение лица вошедшего в Благоуханный дворец чиновника Жун Мо не меняется. Он почтительно кланяется сперва Цзинь Гуаншаню, затем Гуанъяо и замирает в ожидании разрешения говорить. В руках у него небольшая стопка конвертов и туба с клановой символикой. Цзинь Гуаншань откладывает в сторону бамбуковые свитки, которые изучал с полудня, и, подняв на чиновника глаза, кивает, готовый заслушать доклад. Гуанъяо, сидящий за соседним столом, также устремляет взгляд на говорившего. — Глава ордена, мы только что получили донесения от капитана судна «Цайде» Чан Цзю… — начинает Жун Мо, но Цзинь Гуаншань прерывает его. — Наши корабли уже достигли Даляня? Жун Мо стремительно бледнеет. — Они затонули, господин, — осторожно отвечает он, крепче стискивая в руках бумагу. — Сколько? — обманчиво ровным голосом уточняет Цзинь Гуаншань. «Он сдерживается, — понимает Гуанъяо. — Как затишье перед бурей. А я даже уйти не сумею и попаду в самое ее средоточие». Жун Мо мнется, подбирая слова, но, видя, что терпение Цзинь Гуаншаня на исходе, все же выдавливает из себя: — Все до единого. Три новых судна, построенных для плавания в дальние провинции, доверху груженных мешками с зерном на продажу, потерянные деньги, которые клан Цзинь должен был получить за поставку, — все это в одночасье свалилось на Цзинь Гуаншаня. Он судорожно вздыхает, крепко стиснув пальцами ткань клановой формы в месте, где вышит пион. Гуанъяо пугается не на шутку, тревожно наблюдая за тем, как Цзинь Гуаншань морщится, точно от боли. Это известие столь сильно потрясло его, или для боли были еще какие-то причины? За все вечера, что они проводили вместе, Гуанъяо ни разу не замечал, чтобы Цзинь Гуаншань испытывал какие-либо телесные недуги. — Есть еще кое-что, глава ордена. Цзинь Гуаншань вскидывает голову, в его глазах отчетливо читается мольба. Он вряд ли готов слушать дальше, но Жун Мо не может прервать свой доклад на половине. — Здесь, — чиновник подает конверты, которые Цзинь Гуаншань нехотя принимает из его рук, — послания от глав кланов, с которыми были заключены соглашения. Развернув первый конверт, Цзинь Гуаншань быстро пробегается взглядом по написанному. — Они уповали на зерно клана Цзинь, но из-за крушения возникла угроза голода на их землях. Прочие торговцы отказываются продавать свой товар, иначе у них самих ничего не останется… — Довольно, — останавливает его Цзинь Гуаншань и прикрывает глаза, выглядя при этом безмерно уставшим. Гуанъяо не может понять, что тот чувствует, и Жун Мо не может, да и никто не смог бы, ведь именно Цзинь Гуаншань несет ответственность за дела клана Цзинь, и теперь ему одному предстоит разбираться с последствиями. — Ты можешь идти, Жун Мо, — жестом отпускает чиновника Цзинь Гуаншань. Он откладывает конверт на низкое ложе и закрывает лицо ладонями. Судя по тому, с каким облегчением выдыхает Жун Мо, он явно рад возможности убраться прочь и потому без промедления покидает Благоуханный дворец, где воцаряется гнетущая тишина. Гуанъяо не решается двинуться с места. Оба молчат: Гуанъяо не знает, что сказать — да и нужны ли тут вообще какие-то слова? — Цзинь Гуаншаню же и вовсе не до разговоров. Он не велит убраться, а сам Гуанъяо не уверен, что имеет на это право. Внезапно раздается отчаянный вскрик, и со стола с грохотом валятся на пол вещи. От неожиданности Гуанъяо вздрагивает и крепко зажмуривается, страшась, что теперь достанется уже ему, но больше ничего не происходит. Он осторожно приоткрывает глаза и натыкается взглядом на сгорбленную фигуру с поникшей головой. Приглядевшись, он замечает, как по светлой коже, оставляя влажный след, скатывается слеза. Жалкий вид Цзинь Гуаншаня побуждает его действовать. Он медленно поднимается из-за стола, стараясь не совершать резких движений, однако Цзинь Гуаншань и без того не обращает ни на что внимание. «Надеюсь, я об этом не пожалею», — думает Гуанъяо, приближаясь к нему. Его рука слегка подрагивает: он готов в любое мгновение отдернуть ее. Боязливо опустив ладонь на голову Цзинь Гуаншаня, он проводит ею по его волосам в попытке утешить. Цзинь Гуаншань по-прежнему остается недвижим и лишь глухо произносит: — Продолжай. Уже смелее Гуанъяо принимается гладить его по голове и невольно ахает, когда руки обвиваются вокруг его талии. Цзинь Гуаншань прячет лицо у него на груди и крепче прижимает к себе. Это ничего не меняет. Гуанъяо сочувствует, но при этом не дает себе забыть, какие отношения связывают их на самом деле. Он никогда не забудет и никогда не простит Цзинь Гуаншаня за то, через что тот принудил его пройти. Их первый раз едва не сломал Гуанъяо, который, вернувшись в тот вечер в отведенные ему покои, не нашел в себе сил добраться до кровати и рухнул прямиком на пол. Он лежал в полной тишине, глядя перед собой, но из-за мутной пелены, исказившей очертания предметов в комнате, не видел ничего. По виску стекла слеза, за ней вторая, третья. Вместе с ними наружу излилось все: горечь от того, что отдал свою невинность тому, для кого она не представляла ни малейшей ценности; стыд за то, что оказался ничем не лучше омег из веселых домов; обида на то, что с ним, родным сыном, обошлись так жестоко. Ясное дело, Цзинь Гуаншань был иного мнения на этот счет, ведь он совсем не знал Гуанъяо и не испытывал к нему ничего похожего на родительскую любовь. Худшим чувством была обреченность от осознания, что им и дальше станут пользоваться столь унизительным образом, а он не сможет отказать. В тот миг Гуанъяо больше всего на свете желал умереть на полу в слезах и в небрежно наброшенной одежде, скрывшей следы его бесчестия. Спас пробудившийся в измученном сознании инстинкт самосохранения и отчетливое понимание, что если он умрет, никто даже бровью не поведет. По нему не прольют слез, как лили их «сестрички» и «братцы» по Пу Шэну, и не принесут на могилу цветов. Его попросту закопают, и все будет кончено. Возникшая в голове мысль получила справедливое возражение: раз никому не будет до него дела, то, быть может, и впрямь стоит исчезнуть? В этом мире у Гуанъяо не было ничего, за что можно было бы уцепиться. Если бы его матушка была жива, он бы держался за нее, но она ушла, оставив после себя лишь приносящие горечь воспоминания. Гуанъяо словно погружался в трясину уничтожающих чувств и мыслей, и лишь он сам мог себя спасти. «Это сделка, — убеждал он себя, ложась с Цзинь Гуаншанем в одну постель, — а мы попросту исполняем свои обязательства по ней. Он позволяет мне носить фамилию своего клана и зваться его сыном, содержит, нанимает учителей, чтобы дать достойное образование, защищает от угроз мира за стенами своего дворца, а я отдаю ему себя. Честный обмен». Они удобны друг для друга, только и всего. Иному тут нет места.***
Благодаря наставничеству Цзу Чжигана и упорным тренировкам Гуанъяо удается сформировать золотое ядро за год. Пускай слабое, неустойчивое, но теперь оно есть, как и у прочих заклинателей. Радости Гуанъяо нет предела, хочется поделиться ею со всем миром, однако, кроме Цзинь Гуаншаня и Цзу Чжигана, у него никого нет. Последний был очевидцем того, как желтый огонек духовной энергии вспыхнул под кожей, и потому, закончив тренировку, Гуанъяо направляется в Благоуханный дворец. Цзинь Гуаншань обнаруживается за низким столом. Он подносит к губам длинную трубку и, затянувшись, выдыхает сизый дым, пока один из его слуг наполняет глиняную чашу горячим чаем. Когда Гуанъяо заходит в покои, лицо Цзинь Гуаншаня обращается к нему. — В чем дело, Яо? — спрашивает Цзинь Гуаншань, передавая слуге трубку и небрежным жестом отсылая его прочь. — У меня получилось, — робко произносит Гуанъяо, потупив взгляд. — Получилось сформировать золотое ядро. — Подойди. Внутренности скручиваются узлом, точно Гуанъяо пришел не с добрыми вестями, а чтобы солгать, глядя в глаза. Его рука безотчетно взметается к низу живота. В ответ на это прикосновение ядро едва ощутимо пульсирует, и Гуанъяо успокаивается. Это не сон. Он действительно стал заклинателем. Цзинь Гуаншань обхватывает пальцами протянутое запястье. Выражение его лица остается серьезным все то время, что он считывает энергию. На тонких губах проступает довольная улыбка. — Труды Цзу Чжигана не оказались напрасными, — о вкладе Гуанъяо в это дело он не упоминает. — Надобно отблагодарить его за службу. Восторженность долго не отпускает Гуанъяо, который наконец чувствует, что вправе находиться в клане Цзинь. Его знания не сильно уступают знаниям Цзинь Цзысюаня и Цзинь Цзысюня, манеры не выдают в нем простолюдина, а внешность отвечает образу господина из знатной семьи. Целый год ушел на то, чтобы устранить намеки на его низкое происхождение, так что его не стыдно показать обществу именитых заклинателей. Начинают с малого: первый выход в свет в честь дня рождения, который Гуанъяо делит с Цзинь Цзысюанем, что приводит в бешенство госпожу Цзинь. Гневные крики сотрясают Благоуханный дворец, терзают уши и вызывают непреодолимое желание зажать их ладонями. Кажется, даже стены содрогаются от её ярости. Цзинь Гуаншаня на удивление нисколько не трогает злость жены. Он молча выслушивает ее ругань, ожидая, когда она иссякнет, и тогда вкрадчиво спрашивает, должен ли он отменить торжество после того, как приглашения были разосланы. Их взгляды с госпожой Цзинь долго не отпускают друг друга, но в конце концов именно она разворачивается и уходит, так и не найдясь с ответом. Цзинь Цзысюнь вылавливает Гуанъяо в галерее, явно нарочно поджидая его там. Он отталкивается от стены и, скрестив руки на груди, неспешно надвигается на Гуанъяо, отчего у того по спине пробегает холодок. Гуанъяо внутренне подбирается, готовый к очередному потоку оскорблений. — Не обольщайся, что дядя устраивает празднование в твою честь, — ядовито произносит Цзинь Цзысюань, склонившись над ним. — В первую очередь будут поздравлять моего брата, а потом уже вдовесок тебя. Думаешь, кому-то есть дело до жалкого бастарда? Гости клана съедутся поглазеть на тебя, как на ярмарочную обезьянку, только и всего. Сидя на почетном месте подле Цзинь Цзысюаня, Гуанъяо вновь ощущает себя лишним, однако он не позволяет переживаниям отразиться на его лице и с преувеличенным любопытством разглядывает пышно украшенный зал. Среди взрослых мужчин и женщин попадаются красивые, пышущие молодостью и самодовольством лица юных аристократов. Они похожи на павлинов, горделиво распускающих яркие перья друг перед другом. Гнусное сборище лицедеев, но теперь Гуанъяо — его часть, как бы тошно ему от этого ни было. В отличие от него, Цзинь Цзысюань явно ощущает себя в своей стихии. Он взирает на гостей свысока и упивается превосходством, которое дает ему рождение в знатной семье, а Гуанъяо собирает по крупицам все свое терпение, чтобы суметь дождаться окончания празднества. День обещает быть долгим. Бесконечно долгим.***
Прежде чем взять Гуанъяо на более значимые приемы, Цзинь Гуаншань принимает решение отправить его на обучение в орден Гусу Лань к старейшине Лань Цижэню. — Это хорошая возможность расширить кругозор, — говорит он, — и шанс завести полезные знакомства. У Лань Цижэня двое племянников. Обрати внимание на старшего: выдающийся юноша. Будет очень славно, если ты сумеешь ему понравиться. Гуанъяо кивает, хотя ему невдомек, к чему стараться впечатлить очередного напыщенного юнца, если его все равно никто не примет в качестве товарища или друга. Первый самостоятельный полет на мече на столь далекое расстояние — дело волнительное, и Гуанъяо с сомнением поглядывает на Хэньшен, не уверенный, что сумеет долго удерживать над ним контроль. Цзинь Гуаншань, заметив тень сомнения на его лице, предлагает для подстраховки лететь вместе с одним из адептов ордена, но Гуанъяо воспринимает это как проверку и решительно отвергает помощь. По пути из Ланьлина он видит простирающие на многие ли поля, покрытые жухлой травой, тянущийся змейкой тракт, по которому движутся повозки и пешие путники. Когда пейзаж не превращается в сплошную череду деревьев, всякий интерес иссякает. Долгий полет сказывается на всех: никто из заклинателей рта не раскрывает, словно на них напало сонное оцепенение. Даже Цзинь Гуаншань молчит и сосредоточенно вглядывается в горизонт. Что до самого Гуанъяо, то единственное, что поднимает ему настроение, — это предвкушение от посещения нового места, которое по рассказам Цзинь Гуаншаня поражает видами горных вершин, окутанных туманом, и бессчетных водопадов, издали напоминающих развешенные белые драпировки. Всматриваясь в еще далекие строения, Гуанъяо замечает фигуры адептов ордена Гусу Лань. Неторопливо бредущие средь клубящегося тумана они походят скорее на призраков, чем на живых людей. Белые одеяния их сливаются с белёсой мглой, и чудится, будто они парят над землей. Гостей из Ланьлина встречают лично Лань Цижэнь, высокий мужчина с прямой осанкой и янтарными глазами на строгом лице, и его племянники. Оба похожи на него, особенно тот, что помладше. При первом, да и при втором взгляде на него складывается впечатление, будто он не испытывает никаких чувств, а если и испытывает, то не умеет их выказывать. Однако внимание Гуанъяо привлекает не он, а другой. Тот, что стоит по правую руку от старейшины. Когда Гуанъяо сталкивается с ним взглядом, сердце его пускается вскачь, точно вознамерившись пробить грудь насквозь и прыгнуть в руки обаятельного незнакомца. — Сичэнь, — обращается к племяннику Лань Цижэнь, — проводи третьего юного господина Цзинь в его покои и помоги ему разместиться. «Си-чэнь, — по слогам произносит Гуанъяо, словно пробуя это имя на вкус, — Лань Сичэнь. Стало быть, это тебя Цзинь Гуаншань назвал «выдающимся юношей». К тебе я должен присмотреться».
