Оставить детство в прошлом

Когда за окном начинает заниматься бледно-розовый рассвет, тишину разрывает резкий звон колокольчика, висящего у дверей. Гуанъяо, спавший до того беспокойным сном, вздрагивает и открывает глаза. Дыхание замирает у него в груди. Он лежит неподвижно, прислушиваясь к звукам снаружи, уже зная: ничего хорошего они не сулят.        «За мной, — осознает он. — Цзинь Гуаншань все узнал. Конечно. Конечно, узнал! Цзинь Цзысюань слишком честен, чтобы утаить такое. Он же предупреждал: еще один проступок — и он меня уничтожит!»        Гуанъяо зажмуривается. В случившемся нет его вины, но для Цзинь Гуаншаня это не имеет значения. Тот выставит все так, будто это он заманил главу клана Бао в сад и позволил тому распустить руки, надеясь впоследствии обеспечить себе теплое местечко в его клане.        Звон повторяется уже настойчивее, следом доносится голос:        — Третий молодой господин, осмеливаюсь просить дозволения войти.        Гуанъяо распахивает глаза.        Пао Тай.        Гуанъяо сжимается под одеялом, инстинктивно пытаясь стать меньше, невидимей. Словно если не пошевелиться, не отозваться, это поможет остаться незамеченным. Но сам же почти сразу понимает, как это глупо. Выдохнув, он рывком сбрасывает одеяло, чтобы не дать себе времени передумать, и спускает ноги на пол. Пальцы поджимаются от холода, но это меньшее из зол. Он идет к дверям на негнущихся ногах, едва переставляя их.        На пороге четверо: Пао Тай и трое слуг из тех, кто прислуживает лично Цзинь Гуаншаню.        «Трое, — отмечает про себя Гуанъяо, настороженно переводя взгляд с одного на другого. Пальцы впиваются в косяк, ища опору. — Чтобы вели силой, если откажусь идти?»        Четверо мужчин синхронно склоняются перед ним в низком поклоне, но первым, по праву должности, выпрямляется Пао Тай.        — Глава ордена будет ожидать третьего молодого господина в Зале Несравненной Изящности на исходе часа дракона, — глаза его, по обыкновению, опущены, а голос ровен. — Мне поручено помочь вам подготовиться.        Подготовиться?        Гуанъяо непонимающе смотрит на него, потом снова на слуг и только теперь замечает у каждого в руках лаковый ларец. По черной поверхности, распустив великолепные сине-зеленые хвосты, прогуливаются павлины.        Это не для наказания?        — Да… — выдыхает он, все еще не до конца понимая, в чем дело, и, спеша взять себя в руки, пытается говорить уверенно: — Да, конечно, управляющий Пао. Входите.        Он отступает, позволяя Пао Таю и слугам войти. Пальцы все еще холодны от липкого страха, сковавшего его тело, и он сжимает их в кулаки, чтобы унять дрожь.        Пао Тай делает знак рукой, и слуги опускают ларцы на низкий столик и открывают первый — самый большой. Внутри, на шелке цвета киновари, лежит бережно сложенное ханьфу. Золотая вышивка переливается даже в скупом утреннем свете.        — Глава ордена изволил лично выбрать ткань и фасон, — поясняет Пао Тай и велит открыть следующий ларец. В нем — золотая заколка в форме нераспустившегося бутона и круглая подвеска на пояс из белого нефрита.        — Украшения изготовлены по высочайшему повелению мастером Ху Гэ. Он трудился над ними три дня и три ночи, без сна и отдыха, чтобы они были достойны главы ордена и его семьи.        Тревога понемногу утихает, постепенно сменяясь осторожным пониманием. Окончательно она рассеивается, когда открывают третий ларец и Гуанъяо видит флаконы с благовониями. Чуткий нос улавливает сладковатый аромат сливы и пряный — сандала.        «Смотрины! — догадывается он и едва сдерживает улыбку от облегчения. — Цзинь Гуаншань устраивает смотрины. Не убивать меня звал, а продавать. Ну что ж, это больше на него похоже».        Он оборачивается к Пао Таю.        — Это очень щедрые дары, — голос уже не дрожит. — Отец устраивает смотрины?        Пао Тай почти незаметно склоняет голову, подтверждая догадку. Гуанъяо отводит взгляд, задумавшись.        «Лишь бы не глава клана Бао просил моей руки».        Некстати ему вспоминается испепеляющий взгляд Не Минцзюэ, от которого вчера хотелось раствориться в толпе, лишь бы не ощущать его на себе.        «И не Не Минцзюэ. Хотя с чего бы Не Минцзюэ свататься ко мне? Я же сын шлюхи, а мой отец — человек, напрочь лишенный совести. Куда уж мне до него? Он-то благородного происхождения, не то что я».        — Третий молодой господин, — голос Пао Тая возвращает его к действительности. — Позвольте начать приготовления.        Гуанъяо поднимает глаза. Пао Тай стоит перед ним, терпеливо ожидая ответа.        — Конечно, — Гуанъяо выдавливает из себя смущенную улыбку.        Слуги уносят ларцы в смежную комнату. Его давно перестало удивлять, что им занимаются не те, кого к нему изначально приставили, а личная прислуга Цзинь Гуаншаня. С тех пор, как Гуанъяо впервые вывели в свет, они делали это каждый раз, когда Цзинь Гуаншань хотел привлечь к нему внимание, поэтому он без колебаний идет за ними в купальню.        Один из слуг приближается, чтобы помочь раздеться, и Гуанъяо без неловкости принимает его прикосновения. Эти самые руки уже касались его: обтирали влажной тканью бедра, по которым стекало семя их господина, смывали с кожи пот и масло, помогали одеться, когда собственные пальцы не слушались.        Слуга, избавляющий Гуанъяо от нижнего белья, молод. Наверное, всего лет на пять старше него. Тонкие, почти девичьи черты, длинные ресницы, темные глаза. Волосы убраны в аккуратный пучок, ни одна прядь не выбивается из скромной прически.        «Слишком красивый для слуги, — мысль приходит не вовремя, но Гуанъяо не отмахивается от нее. — Или как раз достаточно красивый, чтобы служить в Благоуханном дворце».        Окинув быстрым взглядом остальных, он замечает закономерность: все они хороши собой. Один, с чувственными, нежно-розовыми губами, раскладывает на подносе флаконы с маслами. Другой, с изящным изгибом бровей и фарфоровой кожей, стоит неподалеку, готовый подать чистую ткань.        «Как из весеннего дома».        Сравнение бьет под дых своей внезапностью. Гуанъяо вырос в таком месте. Мальчики, которых там отбирали для утех, всегда были миловидные, почти женственные. Эти тоже как на подбор.        Спал ли Цзинь Гуаншань и с ними?        Мысль кажется абсурдной. Помимо слухов о слабости Цзинь Гуаншаня к женщинам, у Гуанъяо был конкретный пример перед глазами, когда он застал того в беседке с женой его вассала. К тому же, будучи наблюдательным, он не замечал, чтобы тот поглядывал на мужчин-омег. Только Гуанъяо выбивался из этой картины. Почему бы и этим не выбиваться?        Внутренний голос вторит ему, желчно нашептывая:        «Спал, конечно. Почему бы ему не спать? Они привлекательны, всегда под рукой и не посмеют отказать. Цзинь Гуаншань никогда не отличался постоянством. Ни для кого не секрет, что твой возлюбленный отец — развратник, каких свет не видывал».        Но это знание всегда оставалось снаружи, за стенами Благоуханного дворца. Когда Цзинь Гуаншань брал его — на кровати, на столе, на циновке у окна, — Гуанъяо, находившийся в полузабытьи между стыдом и привычкой, чувствовал себя особенным. Единственным. Единственным юношей в его постели. Единственным сыном, которого он трахал. Единственным любовником, чье присутствие в своей спальне он скрывал с особой тщательностью.        Слуга ловко стягивает с Гуанъяо штаны. Тот перешагивает через них, и слуга откладывает их к остальной одежде.        «Интересно, — гадает Гуанъяо, глядя на него с холодным любопытством, — ты приходил к нему в те же дни, что и я? Или только тогда, когда я был в отъезде? Он зовет вас по определённой очередности или тащит к себе первого, кто под руку попадется?»        Губы кривятся при мысли, что он всего лишь один из многих. Должно быть, для Цзинь Гуаншаня действительно нет существенной разницы между ним и этим омегой, да и всеми остальными, кто когда-либо бывал в его объятиях. Может, именно он и согреет ему постель, когда Гуанъяо перейдет в другие руки.        Слуга помогает ему забраться в купель. Горячая вода обволакивает тело, обдает лицо белым паром. Гуанъяо погружается в нее по плечи и подтягивает колени к груди. Слуга засучивает рукава и начинает омывать его волосы. Вода из ковша льется на затылок, стекает по спине. Гуанъяо сидит неподвижно, позволяя делать с собой все, что нужно.        Томительное ожидание располагает к размышлениям, и мысли сами сворачивают к Мо Сюаньюю, возрождая в памяти образ мальчика с затравленными глазами и обгрызенными ногтями.        «Я ему не понравлюсь», — с обреченной убежденностью сказал он, когда Гуанъяо вез его к Цзинь Гуаншаню.        «Да, ты бы ему не понравился, — запоздало соглашается с ним Гуанъяо. — Ты для этого был слишком странным, слишком неловким. Ты не был в его вкусе».        Но пристрастия Цзинь Гуаншаня сложнее. Иногда он берет не то, что ему нравится, а то, чего у него еще не было. Новизна порой интригует его сильнее симпатичной мордашки. Поэтому он в свое время раздвинул Гуанъяо ноги. Поэтому попросил называть себя отцом даже в постели.        «Но он бы взял тебя, братец Юй, потому что ты другой».        Гуанъяо представляет это ясно: Мо Сюаньюй, не понимающий, чего от него хотят, но покорно ложащийся на простыни, потому что мама велела слушаться отца; Цзинь Гуаншань, склонивший голову набок, разглядывающий его, как диковинную птичку в клетке; его вкрадчивый голос, убеждающий не бояться, ведь он не сделает ничего страшного.        А потом новизна приелась бы. Все приедается.        Что тогда стало бы с Мо Сюаньюем? Что он почувствовал бы, когда в один день за ним не послали бы? Спрашивал бы он себя, что сделал не так? Почему отец его больше не хочет? Скорее всего. Но он умер, не узнав, каково быть выброшенным. Не самый плохой конец.        Гуанъяо выныривает из раздумий. Пальцы слуги бережно массируют кожу головы, распутывают длинные пряди.        — У обладателя таких нежных рук, вероятно, и имя под стать, — предполагает Гуанъяо, щедро сдобрив голос вежливой мягкостью.        Человек позади него замирает, но ненадолго.        — Сяо Лань, — застенчиво отзывается он. — Меня зовут Сяо Лань, если третьему молодому господину будет угодно.        «Маленькая орхидея. Совсем уж в духе весеннего дома», — усмехается про себя Гуанъяо, но вслух говорит:        — Ваша служба достойна наивысших похвал, Сяо Лань.        В голосе слуги слышится улыбка:        — Для меня честь служить третьему молодому господину.        Пао Тай стоит поодаль, у входа в купальню. Гуанъяо ощущает его присутствие, даже не оборачиваясь. На язык ложится вопрос, но он не решается задать его.        «Если он скажет, что Не Минцзюэ будет на смотринах, что тогда? — он покусывает губу. — Шанс невелик, но он есть. Когда выгоды клана превосходят личное удобство, только глупец пойдет на поводу своих прихотей. Не Минцзюэ не глупец, иначе после смерти его отца клан Не перестал бы зваться великим».        — Управляющий Пао…        Сяо Лань на мгновение замирает с ковшом в руках, но почти сразу возобновляет свое занятие.        — Третий молодой господин? — доносится голос Пао Тая сквозь льющуюся воду.        — Позволительно ли мне узнать, кто оказал мне честь своим вниманием?        — Вами заинтересовались две влиятельные семьи, — отвечает Пао Тай. — Главы орденов Цинхэ Не и Яньтай Тан прошлым вечером направили своих представителей к главе ордена с вопросом о вас. Цинхэ Не и Яньтай Тан.        Вода в купели еще горяча, но кожа Гуанъяо покрывается мурашками.        Его предположение попало точно в цель. О Не Минцзюэ говорили как о человеке чести, который любую политическую беспринципность считает делом низким, недостойным настоящего альфы. За это он не особенно жалует Цзинь Гуаншаня. Выходит, его принципы не закаленное железо, а расплавленное, раз им можно придать любую форму в зависимости от обстоятельств.        С Тан Лимэй дело обстоит иначе. Она женщина. С ней должно быть безопаснее. Но репутация у нее, если верить слухам, едва ли не хуже, чем у самого Цзинь Гуаншаня. Распутная. Расчетливая. Не знающая меры ни своей похоти, ни своим амбициям. Однако перспектива оказаться у нее не пугает Гуанъяо. Скорее всего, ей и дела особого не будет до него — говорят, ее ложе никогда не пустует: сегодня один фаворит, завтра — другой. Гуанъяо станет неизменной фигурой в ее доме, а постоянство приводит к пресыщению. Он ненадолго задержит ее внимание своей новизной.        И лучше ублажать ее, чем Не Минцзюэ.        — А глава клана Бао? — спрашивает он Пао Тая. — Он обращался к моему отцу?        Пао Тай качает головой.        — Господин Бао покинул Башню Золотого Карпа еще затемно, не дождавшись официальной церемонии прощания.        — Покинул? — бессознательно повторяет Гуанъяо.        Значит, его не призовут к ответу? Хотя, скорее всего, Цзинь Гуаншань просто решил приберечь этот козырь для более подходящего случая.        А что с Цзинь Цзысюнем? Ему тоже ничего не будет за то, что он надоумил главу клана Бао полезть к нему? Видимо, только Гуанъяо можно наказывать.        Он спросил бы об этом, но он не уверен, что Пао Таю известно о вчерашнем происшествии и об участии племянника главы ордена в нем. Вопрос только породит новые вопросы, а, возможно, и новые проблемы.        Когда вода остывает, слуги помогают Гуанъяо подняться, обтирают тело мягкой тканью, надевают чистое нижнее белье. И тогда Сяо Лань жестом приглашает его пройти к низкому столу у окна.        — Третий молодой господин, прошу, присядьте здесь.        Гуанъяо безотчетно касается своих волос, тяжелых, мокрых. Садится на циноку, подобрав ноги, и тут же чувствует прикосновение к прядям: Сяо Лань, сев позади, бережно распутывает их гребнем. Остается только сидеть и ждать, наблюдая за тем, как встающее солнце золотит небо, и пытаясь хоть как-то подготовить себя к грядущему.        Гуанъяо никогда не был на подобных церемониях и не знает тонкостей, однако Пао Тай почему-то не спешит просветить его. Всерьез беспокоит, что из-за незнания он может попасть в неловкое положение. Если он ошибется, вряд ли ему дадут второй шанс.        И как это будет? В весеннем доме гости смотрели омег иногда прямо в общем зале, при всех, раздевая донага. Иногда — в отдельных комнатах, где после могли и использовать их. Но здесь такое невозможно. Или возможно? После вчерашнего Гуанъяо уже ни в чем не уверен.        От неизвестности все сжимается в тугой узел.        Что он должен делать, когда его представят? Кланяться? Молчать? Стоять с опущенными глазами или ему будет позволено взглянуть на будущего супруга? А если спросят о том, о чем говорить нельзя? О матери или о прошлом?        Птицы за окном щебечут, не умолкая. Солнце поднимается все выше.        Если он никому не понравится, как Цзинь Гуаншань поступит? Снизит требования и отдаст тому, кто согласится взять его, или оставит при себе, как и пугал?        Размеренные движения Сяо Ланя, расчесывающего ему волосы, успокаивают. Гуанъяо глубоко вздыхает.        Каким бы ни был исход — это конец власти Цзинь Гуаншаня над ним. Конец ночам в Благоуханном дворце. Конец годам мучений и унижений. Надо только пережить сегодня.        Сяо Лань откладывает гребень, проводит ладонью по волосам Гуанъяо, проверяя, достаточно ли они просохли.        — Можно начинать, третий молодой господин.        Гуанъяо встает и проходит к бронзовому зеркалу. Оттуда на него глядит бледный юноша с темными кругами под глазами: эту ночь он провел, ворочаясь с боку на бок и вздрагивая от фантомных прикосновений похотливых рук. Пао Тай тоже видит этот изъян.        — Начните с лица. Юэ Мин, займись.        Слуга, с губами, подобными лепесткам цветка вишни, бесшумно приближается, держа в руках фарфоровую чашечку и пуховку.        — Третий молодой господин, позвольте, — услужливо говорит он, склоняясь над Гуанъяо.        — Благодарю, Юэ Мин, — Гуанъяо приподнимает подбородок, чтобы тому было удобнее.        Юэ Мин окунает пуховку в чашечку, смахивает излишки, поднимая ароматное облачко, и начинает наносить пудру на лицо мягкими, похлопывающими движениями от лба к вискам, от носа к скулам. Пудра ложится ровно, скрывая бледность и тени под глазами под сияющей белизной.        — Прикройте глаза, третий молодой господин.        Гуанъяо послушно опускает веки. Пуховка порхает над кожей, как крыло бабочки, и чем плотнее слой пудры, тем менее ощутимыми становятся прикосновения, словно на него надевают маску.        — Вот так, — тянет Юэ Мин. — Теперь можно открыть.        Гуанъяо открывает глаза и поворачивается к зеркалу. Замученного дурными снами юноши больше нет — его заменил другой, без следов усталости и малейших намеков на волнение. Золотые глаза с четкими подвижными зрачками — единственное живое в безупречной кукольной личине. В завершение Юэ Мин легонько проводит пуховкой по шее и ключицам Гуанъяо.        — Еще одно, третий молодой господин.        Он достает из ларца баночку с алой краской и окунает в нее тонкую кисть. Гуанъяо замирает, когда ее кончик касается его лба. Юэ Мин выводит маленькую ровную точку между бровями и отступает, любуясь своей работой.        — Вот теперь готово, — удовлетворенно кивает он и отходит, уступая место Сяо Ланю. Тот снова заходит со спины, ловко подхватывает пряди, поднимая их к затылку, собирает в высокий хвост и скрепляет золотой заколкой.        Подходят еще двое. Руки тянутся к Гуанъяо со всех сторон, но действуют при этом слаженно, не создавая помех. Ткань ложится на него слоями, словно он тот нераспустившийся бутон у него в волосах. Слуги расправляют рукава, плотнее запахивают ворот верхнего халата, затягивают пояс. Сяо Лань закрепляет на поясе нефритовую подвеску.        — Пора, третий молодой господин, — говорит Пао Тай. — Я сопровожу вас.        «Как и всегда, — беззвучно хмыкает Гуанъяо. — Для тебя это привычное дело».        Он оборачивается к Пао Таю и смотрит ему прямо в лицо. Тот, к его удивлению, не отводит глаза, спокойно встречая его взгляд. Учтивая улыбка получается у Гуанъяо легко.        — Благодарю за труды, управляющий Пао.        Пао Тай отвечает не сразу, но понимание мелькает в глубине его зрачков. Кажется, даже губы его дрогнули, обозначив улыбку. Он явно разгадал, что на самом деле стоит за этими словами: «Благодарю за то, что подготовил меня для него. Снова».        Пао Тай низко кланяется.        — Я лишь исполняю свой долг, третий молодой господин.        Гуанъяо глядит на его макушку, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной злости.        «Сколько же тебе платят, что ты так старательно исполняешь этот долг?». Но он обрывает эту мысль.        Они выходят в галерею. Утренний ветерок гуляет по открытым галереям, шевелит полы ханьфу, играет с кисточкой подвески на поясе. Гуанъяо старается дышать ровно, но сердце стучит в горле, мешая делать глубокие вдохи. Сяо Лань идет у него за спиной, двигаясь бесшумно, как тень, — легко забыть о его присутствии. Вместе с Пао Таем, задающим темп их процессии, они походят на стражей, ведущих преступника. Одна часть души Гуанъяо истово верит, что с Не Минцзюэ ему не видать ничего хорошего, другая одергивает, убеждая, что брак с ним даст то, чего он хочет, — свободу от Цзинь Гуаншаня и власть. При таком раскладе какая разница, за кого идти?        Впереди виднеются высокие двери Зала Несравненной Изящности. Слуги успели убрать праздничные украшения как снаружи, так и внутри, вернув этому месту первозданный вид. Теперь зал не приглашает к веселью, а давит высокими сводами и огромным пространством. В центре подготовлены почетные места для хозяина резиденции и его гостей.        — Сюда, третий молодой господин, — Пао Тай указывает на узкую лестницу в углу зала, ведущую на второй ярус.        Гуанъяо недоуменно смотрит на лестницу. Он ожидал увидеть циновку где-нибудь неподалеку, чтобы его могли рассматривать, но чтобы при этом он не мешал разговору.        — Но… разве я не должен быть внизу, чтобы главы орденов могли видеть меня?        Пао Тай качает головой.        — Нет, третий молодой господин. Омега не присутствует при обсуждении условий брачного союза. Таков обычай.        — А как же приготовления? — голос чуть дрожит, и Гуанъяо злится на себя за это. Для чего они тогда потратили добрую часть утра? Зачем этот наряд, украшения? Зачем ему, в конце концов, покрыли лицо пудрой, если никто этого не увидит?        Пао Тай смотрит на него спокойно, без насмешки или жалости, как на человека, задавшего глупый вопрос, на который он обязан ответить.        — Достопочтенные господа видели вас вчера, на празднике, — терпеливо объясняет он. — Этого достаточно, чтобы составить мнение о вашей наружности. Приготовления были нужны для главы ордена и для вас, чтобы вы знали, что вас представили достойно, — он делает короткую паузу, но когда вновь заговаривает, в его словах улавливается многозначительность: — К тому же, ваше неявное присутствие — это тоже часть переговоров. Альфы не любят казаться скупыми, когда речь заходит о выкупе, особенно зная, что омега все видит и слышит.        Гуанъяо слушает и невольно отмечает про себя, как ловко все придумано. Цзинь Гуаншань всегда знал, как извлечь выгоду из любой ситуации, и не теряет надежды получить сполна за безродного бастарда, выставив безделицу за сокровище. Лишь бы цену не загнул непомерно, иначе то, о чем Гуанъяо подумал, тому скажут прямо в лицо.        — Я понял, — кивает он. — Благодарю за объяснение, управляющий Пао.        Пао Тай склоняет голову и жестом приглашает следовать за ним.        Ступени узкие — стопа помещается лишь наполовину, приходится ставить ногу немного боком и внимательно следить за каждым шагом. Полы ханьфу норовят намотаться на лодыжки, и Гуанъяо придерживает их обеими руками, опасаясь наступить на них и кубарем покатиться вниз.        Наверху, вдоль стены, тянется узкая галерея. У парапета стоит резная деревянная ширма в человеческий рост. Ее узор мелок, но, если приглядеться, сквозь него можно разглядеть, что происходит внизу. За ширмой небольшое, но достаточное пространство — его хватило, чтобы разместить циновку и низкий столик. На столике — изящный глиняный чайник и такая же пиала. Из носика идет пар.        — Здесь вы будете ожидать, третий молодой господин, — негромко говорит Пао Тай. — Сяо Лань останется с вами. Если что-то понадобится, скажите ему. Он передаст мне.        Гуанъяо кивает. Пао Тай кланяется и уходит, оставляя их с Сяо Ланем одних. Слышны его быстрые шаги по лестнице, потом шорох открываемых дверей.        Гуанъяо опускается на циновку, подбирая под себя полы ханьфу, оправляет широкие рукава. Пальцы немного дрожат, и он прячет их в складках халата, сжимая в кулаки. Сяо Лань занимает место позади него. Гуанъяо не видит его, но слышит его ровное дыхание. Хоть одна живая душа рядом, пускай и безмолвная.        Время тянется медленно, как загустевший мед. Гуанъяо сидит неподвижно, боясь даже дышать слишком громко, и наблюдает сквозь узор ширмы. Зал отсюда виден почти весь — как на ладони. С высоты он не кажется таким огромным, скорее игрушечный. Колонны не стремятся пронзить небо, драпировки не спадают бесконечным золотым потоком. Слуги, расставляющие блюда, похожи на маленькие желтые фигурки.        — Третий молодой господин, — едва слышно шепчет Сяо Лань, — может быть, чаю?        Гуанъяо качает головой.        — Спасибо, Сяо Лань. Не хочется.        Сяо Лань не настаивает. Он снова замирает, превращаясь в тень Гуанъяо. Они продолжают ждать.        Глаза начинают слипаться сами собой — сказались беспокойная ночь и ранний подъем. Веки тяжелеют, и Гуанъяо позволяет им сомкнуться. Всего на мгновение. Где-то внизу звякнула чаша, кто-то негромко кашлянул. Звуки почти убаюкивают, уносят куда-то далеко и оставляют на грани между сном и явью. Темнота под веками складывается в узор его подушки, теплой, удобной. Больше всего на свете хочется сейчас оказаться в постели и нежиться в ней…        — Третий молодой господин.        Гуанъяо вздрагивает, распахивая глаза. Сяо Лань стоит рядом на коленях с почтительно склоненной головой.        — Простите, что побеспокоил, но, кажется, гости начинают прибывать. Я слышал голоса у дверей.        Гуанъяо моргает, прогоняя остатки дремоты. Сердце колотится то ли от внезапного пробуждения, то ли в преддверии того, что вот-вот начнется.        — Спасибо, Сяо Лань.        Зал уже не пуст. В центре, на циновке, сидит Цзинь Гуаншань. Должно быть, он вошел и занял свое место, пока Гуанъяо дремал. По обе стороны от него — циновки для гостей, на столах — чай и засахаренные фрукты.        Гуанъяо сглатывает. Во рту сухо.        Снизу раздается голос Пао Тая, эхом расходящийся под сводами:        — Глава ордена Цинхэ Не!        Двери распахиваются. В проеме появляется высокая фигура в белом. Гуанъяо замечает, что сегодня Не Минцзюэ еще более хмурый, чем обычно. На его лице, и без того жестком, ни тени улыбки, ни намека на доброжелательность. Он выглядит так, будто пришел не о помолвке договариваться, а убивать.        Не Минцзюэ проходит к циновке по правую руку от Цзинь Гуаншаня и уверенно усаживается на нее. Слуга спешит наполнить его пиалу чаем.        При взгляде на него у Гуанъяо холодеет в животе и внутренности закручиваются узлом. Хорошо, что между ними ширма и Не Минцзюэ не видит его. Если один вид этого человека вводит в ужас, что испытывают те, кто вынужден с ним говорить? Хвала Небесам, Гуанъяо лишь единожды выпало столкнуться с ним лицом к лицу.        Передернув плечами, Гуанъяо переводит взгляд на двери.        — Глава ордена Яньтай Тан! Тан Лимэй ступает в зал, и внимание Гуанъяо невольно задерживается на ней. Глядя на нее, не скажешь, что она молоденькая девушка, которой еще нужно утверждать свою власть, и увядшей старухой, цепляющейся на уходящие годы, ее не назовешь. Это женщина в самом расцвете, определенно знающая себе цену. Ханьфу на ней насыщенного фиолетового цвета. Рядом с бледно-золотыми одеждами Цзинь Гуаншаня и строгими белыми Не Минцзюэ наряд Тан Лимэй как кричащее пятно, но ей, судя по всему, нравится привлекать к себе внимание.        В руках у нее длинный веер. Значительно длиннее того, что носит с собой Цзинь Гуаншань. Тот сложил свой и положил рядом, словно напоминая о серьезности события. Тан Лимэй же поигрывает веером, покачивая им в такт шагам, и в этом движении чувствуется ленивая, уверенная грация хищницы.        Откуда-то из глубин памяти всплывают слова. Гуанъяо не помнит, кому они принадлежали — то ли одной из сестричек, то ли братцу, то ли одному из постоянных гостей их весеннего дома, — но суть врезалась намертво.        «Думаешь, почему уважаемые господа так любят хвастаться своими веерами? — спросили у него однажды. — Если веер невелик, значит, и остальным Небеса не наградили. А если велик…»        К щекам приливает жар, но глаза сами собой скользят вниз, сравнивая.        Веер Цзинь Гуаншаня — образец умеренности и хорошего вкуса. В нем нет ничего лишнего, вызывающего. Веер Тан Лимэй — длинный, внушительный, с массивными ребрами из темного дерева. Она держит его так, будто хочет, чтобы все заметили разницу. Не Минцзюэ вряд ли распознает эту шпильку — он слишком прямолинеен. А вот Цзинь Гуаншань… Цзинь Гуаншань не сможет отмахнуться от такого.        Гуанъяо закусывает губу, сдерживая смешок, но мысль, глупая и неуместная, уже засела в голове, согревая там, где только что было холодно от тревоги.        Он поднимает глаза вновь, ненамеренно устремляя их к Не Минцзюэ, и чувствует, как что-то неожиданно ударяет его под дых.        Сквозь узоры ширмы Не Минцзюэ глядит прямо на него.