Робин Гуд и Сьюзен

У Сьюзен болела голова, спина и руки. Международный наблюдатель, как же! Если бы её обязанности действительно ограничивались теми, что налагает это громкое и в меру бессмысленное звание… На деле же получается собачья должность, и названия-то не имеющая. И успевать надо везде и всюду, да в какой ещё обстановке! Когда люди идут и идут, бегут, можно сказать, от погони, скрываются здесь, на избирательном участке Шервудского округа, с малыми детьми и немудрёными пожитками… Когда ходят слухи, что Фланелеграф вот-вот зажжёт пустеющий город… Когда из последних сил надеешься, что обойдётся без кровопролития и без повального бегства в Шервуд и из тех же последних сил пытаешься обеспечить что-то законно-приемлемое… Притом что ты со своими четырьмя классами образования плюс теми бессистемными знаниями, что нахваталась уже в Союзе, тут едва не самый грамотный человек! Ну и записывать ли как нарушение, когда древняя бабушка, щуря подслеповатые глаза, спрашивает: – Дочка, где здесь плохой шериф, покажи, чтоб я его, гадюку, зачеркнула… Вольные стрелки в полном составе проголосовали самым ранним утром, практически до официального открытия участка – тоже, вообще говоря, нарушение! – и встали кольцом вокруг «Последнего поворота». Пропускали каждого сторонника, каждого бедного и обездоленного, благо сами родом ноттингемцы и всех здесь знают если не по именам, то в лицо. И ощетинивались стрелами, как только к живой стене сторонников Робина подходили наёмники Фланелеграфа. Те, на счастье, как всегда трусили и на штурм не шли. Людская стена всё уплотнялась – мужчины из проголосовавших и даже их подрастающие сыновья тоже вставали на защиту своей свободы и своего города. Те, кого пропускали внутрь кольца, автоматически оказывались на попечении Сьюзен. Раздать листочки бюллетеней, подсказать, направить. Ещё найти для каждого улыбку и добрый взгляд… В лес или в кольцо провожать будут уже другие. Пометить у себя в списке, пусть не именном – но тут уж тоже пусть помогают местные. Робин Гуд, разумеется, стен «Последнего поворота» не покидал. Сам не голосовал. Но если мисс Нипер и Матильда не имели на это права, поскольку не были жителями Ноттингема, то кандидат от Шервуда говорил так: – За Фланелеграфа я голоса в страшном сне не отдам, а за самого себя – неловко как-то… Наружу, туда, где могла начаться свалка или битва, Робина не пускали. Он был знаменем, которое каждый здесь считал своим долгом защищать. Из-за этого стрелку как-то само собой вменялось в обязанность постоянно быть на глазах своих избирателей. Вселять в них надежду, говорить хорошие слова и даже чуть ли не с каждым чокаться стаканчиком доброго вина… Впоследствии Робин и Сьюзен так и не могли ответить на вопрос, кому из них двоих в тот день больше досталось. Да и неважно – кому в самом деле досталось, так это тем несчастным, кого людям Фланелеграфа удалось всё же загнать голосовать в ратушу…

* * *

Голосование закончилось в восемь вечера. Но до полуночи никто не расходился – все ждали подсчёта голосов. Считать пришлось одной Сьюзен, превозмогая дикую усталость и головную боль. Зато, как она и предсказывала, ничего не пришлось подделывать. В половине двенадцатого мисс Нипер сидела на столе и кричала в телефонную трубку: – Девушка, будьте любезны, соедините со счётной комиссией! Ну да, с ратушей! А, здравствуйте, с наступающим вас! Докладываю: Шервудский округ проголосовал, явка избирателей сто процентов, из них за Робин Гуда Локсли отдано девяносто девять целых, девяносто девять сотых процента голосов, за Фланелеграфа – ноль, против всех – ноль, воздержавшихся – один человек. Что значит – кто я?! Международный наблюдатель, город Краснополь, Советский Союз. Кстати, сообщаю, что голосование прошло без нарушений. Ну конечно, у вас не так, конечно, у вас-то с нарушениями! А, вы не о том, ну и что из этого? У вас сколько народу на участке? Вот то-то и есть, что сто пятьдесят человек! А у нас – тысяча триста с лишним! Ого! Я и не знала, миледи, что вы умеете так отборно ругаться! Не дьявол, а Шервудский округ! Запишите наши результаты и не пытайтесь их подтасовать, бесполезно! Бюллетеней мы вам не отдадим! С Новым годом! – Сьюзен повесила трубку и рассмеялась: – Знаешь, Робин, по-моему, это была Мэриан. Не удивлюсь. Я видела её в городе с табличкой типа моей: «Штаб по перевыборам Фланелеграфа на второй срок». Как думаешь, она меня узнала? – Понятия не имею, – сонным голосом отозвался Робин Гуд. – Неинтересно мне уже. Только бы этот гнидожаб не зажёг город – а остальное всё гори как раз таки огнём. …Ничего Фланелеграф не зажёг. И не мог зажечь. Ему ещё в середине дня, когда любовался на явку в ратушу, стало ясно: он выпустил на волю дракона, который лопает лягушек как семечки, даже не замечая. Ничего уже нельзя сделать. Или (если шериф-амфибия ещё попытается хоть что-то предпринять) город опустеет и некому будет работать, а в Шервуде возникнет мятежная республика – или она же самая уютно расположится прямо в Ноттингеме… И в полночь, после боя Биг Бена и наступления Нового года, местное радио вместо чрезвычайного положения объявило о смерти действующего, законно, впрочем, смещённого шерифа. По словам паникующего корреспондента, Фланелеграф просто-напросто лопнул. По радио на всякий случай, лениво и без всякого энтузиазма, прокричали: – Ура Робин Гуду Локсли! Зато как же рьяно подхватили это люди, что не уставали ждать внутри и снаружи «Последнего поворота»! Все прыгали и плясали, осознав, что могут спокойно возвращаться по домам и что теперь начнётся другая жизнь. Виль Статли на ходу сочинил частушку:

Лопнул злодей – ноттингемский шериф, Скоро отменят на мусор тариф!

Лошадь Матильда сделала Вилю замечание: – Тариф нельзя отменить, его можно только повысить или понизить. Отменяют сами налоги. – Хорош придираться! – обиделся Статли. – Я не виноват, что «налоги» и «шерифы» не рифмуются! Тем временем народ обступил Робин Гуда, поздравляя на разные лады. – Ребята, спасибо, – славный стрелок успел почти заснуть за столом, уронив голову на руки, и сейчас едва её поднял. – Только вы погодите радоваться – вдруг у меня ещё ничего не выйдет? – Такого не может быть! – вскричали разом все. – Посмотрим… Давайте уж доигрывать эту комедию, пока я окончательно не свалился! Ведите меня в город! Ноттингемская беднота подхватила своего героя на руки и понесла, не слушая, как Робин возмущается: – Ну что вы делаете?! Я, кажется, сказал «ведите», а не «несите»! Впрочем, учитывая, сколько в нём было на тот момент вина, возмущался он явно зря.

* * *

В Ноттингеме шествие встречали те немногие бедные, кто не попал сегодня в трактир «За последним поворотом». Богачи, разумеется, сидели по домам и с похоронными лицами смотрели на то, как их вчерашние рабы и слуги присягали на верность своему герою. Теперь им самим, «приличным людям этого города», как они привыкли себя называть, придётся работать! Если не удастся удрать. В доме графа Ромбилапа, например, рьяно готовились к отъезду, наверное, за границу. Правда, Мэриан пыталась закатить истерику и кричать, что никуда не поедет, женит Робина на себе и воспитает из него «приличного человека». Но никто не слушал недавнюю первую леди команды Фланелеграфа. Родители Мэриан надеялись, что Франция и Италия выветрят всю дурь из хорошенькой дочкиной головки… …Когда все присягнули, старый знакомый – кузнец вытащил из-за пазухи золотую цепь и надел её Робин Гуду на шею, сказав: – Носи, она твоя по праву! И не бойся – мы не подбирали этот символ власти на том месте, где лопнул Фланелеграф. Мы ещё вчера знали, что ты победишь, Робин, и сковали это для тебя лично! Новоиспечённый шериф криво усмехнулся, но возражать не стал. Вот дверь в казённую резиденцию перед Робин Гудом распахивали ногами. Он зашёл, но прежде выцепил из толпы Сьюзен. По-хозяйски обнял её за талию, потом переместил руку на бедро. Черноглазой было неудобно, больно и тревожно, но возражать она не стала. Склонила голову Робину на плечо, а рукой обняла за другое. Так, в обнимку, и появились они, по настойчивым просьбам трудящихся, на балконе шерифского дома. – С Новым годом, ноттингемцы! – прокричал стрелок в морозную ночь. – Любите девчонок, носите их на руках, хей-хо! Берегите их, и пусть они нарожают вам храбрецов и красавиц! Желаю каждому незамуж… о-о, неженатому ноттингемцу хоть на десятую долю такое сокровище, какова моя Сьюзен! И тогда мы с вами горы свернём! И нам тогда не страшен ни король, ни королева, ни даже сам Господь Бог! – Ноттингем будет объявлен вольным городом! – схулиганила и мисс Нипер. – Ура!!! – Ещё бы не ура, – согласился Робин. – Многая вам всем лета, ребята, а я пошёл любить Сьюзен и спать! С этими словами он утянул черноглазую с балкона. Они оказались вдвоём в полутёмной комнате. Вряд ли здесь могла быть шерифская опочивальня, но какое-то спальное место было. Парень не выпускал девушку, пытаясь развернуть лицом к себе. – Эх, – сказала мисс Нипер и дёрнула плечом. – Был бы ты трезвый, Робин, – я бы, пожалуй, ещё подумала. Ложись-ка ты в самом деле… избранник народа! Стрелок-шериф спорить не стал. Силы его были на исходе. Выпустил черноглазую и, в чём был, рухнул на кровать – только сапоги успел скинуть. – Ты удивительная девушка, Сьюзен… Только знаешь… птица-малиновка в клетке не поёт! Голова его склонилась набок, глаза закрылись, и Робин Гуд, хозяин Шервуда и Ноттингема, провалился в тяжёлый сон. «Мда уж, – с горечью подумала мисс Нипер, – не успел избраться – уже пьёт и развратничает!» Тоже не раздеваясь, она прилегла рядом с Робином. Попыталась пристроить голову у него на плече, но очень скоро девушке стало неудобно. Сьюзен повернулась спиной к любимому. По щекам потекли слёзы, смывая всё: усталость, переживания, послевкусие победы, разочарования и запоздалые сомнения в правильности содеянного…