Hotel

      В последнее время Субин предпочитает быть рядом с Ёнджуном всё чаще, с ним его обволакивает необъяснимое спокойствие, да и не только в этом дело — с ним интересно, его непредсказуемость не даёт устать и в какой-то степени Субину нравится поддаваться его влиянию и учить себя. Каждый день что-то новое: будь то интересные, порой пугающие факты, например, что домашние животные могут съесть труп своего хозяина; или обучение разным страстям на примере собственного тела, и каждый раз что-то действительно непредсказуемое, имеющее схожесть с предыдущим совместным опытом времяпровождения, но каждый раз изобретательность Ёнджуна заставляла Субина резко поменять своё решение, когда, казалось бы, куда лучше, слаще, приятнее.       Ёнджун озвучивает то, о чём Субин не мог бы даже подумать, делает то, что сложно представить неискушенному уму, и это не может не привлекать.       Субин снова тихо стучится в его кабинет, желая и в этот раз переключить его внимание на себя, забирая себе ценный кусочек его времени. Он думает что не расслышал его привычное «входи», поэтому дёргает ручку двери.       Это так странно, думает Субин, его кабинет открыт, но Ёнджуна на месте нет. Затем мысленно стучит себе по голове, тут же думая, что у него могут быть свои дела, а Субин просто мелкий эгоист. Но решает подождать его в кабинете, прикрыв за собой дверь, и оглядывается, рассматривая педантично убранный и обставленный кабинет. Даже лишней бумажки нет на рабочем столе, всё идеально, перфекционизм этого места можно почувствовать физически.       Конечно, Субин не будет здесь ничего трогать, уж тем более рыться в чужих вещах, но потратить минуты ожидания необходимо, поэтому он, сунув руки в карманы кофты на замке, чтобы ненароком не нарушить здешний порядок, подходит к книжному шкафу. Наверное это единственное, что ему доступно сейчас, так или иначе здесь не может храниться конфиденциальная информация — здесь самая обычная литература, но Субин не вчитывается в названия на корешках, его внимание цепляет самая ветхая на вид книга, довольно тонкая для привычного размера романа, поэтому он поддевает её корешок. На обложке также отсутствует название и автор. Субин открывает первую страницу и тут же видит графитные зарисовки, сделанные на скорую руку.       Субин переворачивает страницу и подмечает ещё одну особенность этой книги — вернее это даже не книга — желтоватые и мятые страницы, от них веет какой-то сыростью, хотя нет ни намёка на влагу. Почерк каллиграфический, аккуратно выведена каждая буква, нетрудно догадаться, что это сделано чернилами, судя по особенностям в некоторых выведенных местах и небольшим следам на полях. Несмотря на то, что поля не очерчены, они были строго соблюдены автором, равно как и ровная невидимая строчка текста. Очевидно что это дневник.       Какие-то заметки о том, что нужно сделать, упоминание каких-то лиц, порядок определённых действий для осуществления какого-то неупомянутого вначале плана. Встречаются и повседневные записи, по крайней мере на время заполнения этой страницы. Точных дат нет, нет и имени повествующего, но по грамоте и языку написания можно сделать вывод, что человек этот взрослый, грамотный и преследующий конкретную цель.       Чуть пролистав дальше, Субин видит на самой верхней строчке (на такой обычно пишется номер главы и её название в книгах) дату. Девятнадцатое мая тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Субин хмурится и, не прочитав эту страницу, переворачивает на следующую, затем ещё, и там на таком же месте уже другая, но того же года — двадцать третье мая. Субин снова возвращается на предыдущую страницу, где встретил первую дату, и принимается читать про себя.       Мысль сформирована чётко, текст структурирован, нет ни единой орфографической или пунктуационной ошибки — Субин чувствует себя учителем, проверяющим домашнее задание. Речь идёт о «плохой» земле — автор специально поставил кавычки, чтобы донести до читателя саркастичность этого слова. О том, что автор говорил с какими-то людьми (Субин пару раз перечитал их имена, чтобы понять, знает ли он что-нибудь о них, но тщетно), указаны договорённости о продаже, частном владении. Под двадцать третьим мая было расписано о саде, рассказах местных жителей о том, что в сгоревшем доме на момент составления записи некогда существовал какой-то культ, но автор не даёт пояснений по этому поводу. Здесь же говорится и о сносе сгоревшего дома и сравнении ненужного сада с землёй. И хоть информации здесь не так много, расписана она множеством эпитетов, сравнениями, скрытыми насмешками, но всё в вежливом тоне без намёка на грубость. Что, хоть автор и слышал все эти истории от людей, но напрямую над ними не смеялся, наоборот, сохранял серьёзность и трезвость, для того чтобы выложить в последующем сдерживаемые слова на бумагу.       Под следующей датой речь идёт о строительстве, много подробных записей об этом, так что Субин лишь наскоро пробегается взглядом по этой части, не зацикливая внимание на том, что автор посчитал квинтэссенцией этого сборника, поскольку эта часть о строительстве обладает наибольшим объёмом информации. Субин переворачивает страницу одну за другой, когда видит на каждой из них что-то об этом, следующие шесть дат, обозначающих начало новой главы, он также благополучно пропускает.       Субин на всякий случай прислушивается к любому шуму из коридора. Он доходит до второго декабря этого же года и видит внезапную перемену в подчерке автора, буквы выведены не так аккуратно, встречаются пренебрежения знаками препинания. Здесь идёт повествование о ком-то, кого именуют просто «она», о том, как эта загадочная «она», не имеющая предыстории, не даёт автору спокойно спать, как в уничтоженном саду, в котором при строительстве были вырваны все растения для того чтобы основать там что-то другое, прорастают «проклятые цветы». В начале записи автор думает, что «она» пробралась в его отель и живёт там тайно, но он никак не может выгнать её (судя по применяемым оборотам и стилю написания, думается, что автор сам в это слабо верил).       В начале следующей главы, именуемой пятнадцатое декабря того же года, автор в ещё более резком письме и всё меньше разбираемом подчерком повествует о церкви, священниках, затем вновь неразборчиво, об огне, а дальше подчерк стал нечитаемым. К концу записи того дня было что-то упомянуто о культе и о какой-то вещи, но из-за отсутствия контекста сложно разобрать что конкретно автор хотел донести.       Субин готовится перевернуть следующую страницу, но решает заглянуть под конец, чтобы посмотреть что же там дальше, и мельком замечает рисунки. Он удерживает пальцем то место, на котором он остановился, чтобы изучить наброски, но тут же слышит мужской голос из коридора. Субин закрывает дневник и ставит на то место, где он стоял ещё до его прихода. В панике он пробегается взглядом по небольшой коллекции литературы, не успевает прочитать вертикально пропечатанные названия книг и достаёт третью слева — ту, что находится немного дальше от дневника. Доставать книгу с самого края он не решается, потому что для него это показалось чересчур подозрительным, поэтому, не обращая внимание на название, открывает первую страницу с текстом, которую он благополучно принимает за предисловие.       Ёнджун открывает дверь в свой кабинет под звуки удаляющихся шагов — кто-то сопровождал его до этого момента. В одной руке он держит несколько скреплённых друг с другом листов бумаги. На его лице читаются явное пренебрежение и недовольство присутствием Субина в его кабинете без его ведома, но вслух он ничего не говорит. Вместо этого Ёнджун медленно, даже осторожно подходит к нему и, оказавшись рядом, бросает взгляд на книжную полку, с которой была взята книга, затем поддевает пальцами обложку книги в руках Субина, наклонив голову и рассматривая название, затем резюмирует вслух:       — «Сто двадцать дней Содома, или Школа разврата». Интересный выбор.       Сначала Субин думает, что такого идиота как он нужно ещё поискать, но после задумывается, зачем Ёнджуну вообще нужна такая литература? Сейчас он не имеет права отчитывать его, не в таком положении явно.       — Да, интересно, зачем тебе, — но Субин вопреки здравому смыслу начинает наступление, — это.       Ёнджун усмехается такой наглости и подходит к своему столу, обделяя Субина вниманием. Он кладёт документы на стол и устало опускается на кресло.       — Лучше спроси себя, зачем достал «это», — он нарочно делает акцент на последнем слове, передразнивая немного растерянного Субина. — Но раз уж выбрал, не хочешь почитать для меня?       Ёнджун откидывается на спинку кресла, заостряя внимание на плохо скрываемом удивлении на лице Субина. Ну а чего он ждал? Что Ёнджун погладит его по голове за то, что он влез в его кабинет, где может храниться то, чего ему не следует знать? С другой стороны, следовало закрыть дверь на ключ, раз уж тут есть что-то важное (а оно действительно есть). Нет, эта вина ложится именно на Субина, поддавшегося искушению, которое и привело его к тому, что он нервно улыбается Ёнджуну, стараясь не выдавать волнения, но, как назло, этим он только показывает обратное. Он направляется к подоконнику, на который любит забираться во время работы Ёнджуна и ловить минуты на совместные беседы. Субин ощущает себя плохо ведущим себя ребёнком, которому родители приказали встать в угол, чтобы подумать о своём поведении. Извиняться поздно, а их милость нужно будет ещё заслужить.       Что ж, в самом начале произведений об ужасах обычно не упоминается то, что может напугать. Это оставляется на середину, ближе к концу, предоставляется читателю как десерт, который тот заслужил за прочтение больше половины книги, где на ужасы только имеются намёки. Само название книги в руках для Субина ужас, а уж читать её и вовсе нет желания, но по логике вышеописанных вещей вряд ли ужас настигнет его в самом начале. Субин снова открывает ту самую первую страницу, но Ёнджун перебивает его, прежде чем он приступает к чтению.       — Нет, начни с пятого дня.       Посмотреть на Ёнджуна сейчас будет означать признанием своей вины. И даже это не освободит Субина от ответственности — Ёнджун недоволен, но он прекрасно скрывает это.       Субин открывает содержание в конце книги и находит нужную главу под именно таким названием, каким его описал Ёнджун — «Пятый день». Он открывает номер страницы и принимается читать с названия главы — кажется это самое безобидное, что может быть в тексте. Перед прочтением первого абзаца он набирает в лёгкие больше воздуха, словно готовится к погружению, и, наконец, начинает читать.       Во время прочтения к середине первой страницы Субин думает об одном: насколько правдиво то, что происходит на страницах этой книги, а затем следующая мысль затмевает предыдущую — даже если это неправда, от этого не лучше, потому что такое изобилие мерзостей нужно ещё представить. Это произведение аморально, а его главные герои (Субин искренне рад, что пропустил их описание в самом начале, потому что их предыстория наверняка не менее противна, чем их описанные поступки) не вызывают ни малейшего проявления симпатии. Эта книга об откровенных издевательствах, как над собой, так и над другими.       К середине главы к горлу подкатывает тошнота, но Субин продолжает читать, перед этим сделав глубокий вдох. Весь следующий текст Субин упрямо не желает представлять, читая на абсолютном автоматизме. И всё же некоторые отвратительные описания преобразовывают в голове отталкивающие фрагменты воспроизведённых в главе событий.       Он читает то, о чём боится даже думать, не то чтобы представлять. Неужели Ёнджун прочитал это от начала до конца? Наверное, и не раз, поскольку упомянул один конкретный день из книги. В его списке прочитанной литературы вообще есть не травмирующая книга?       Субину кажется что ему не хватает воздуха, когда вслух цитирует фрагмент описания одного события, которое настолько чудовищно, что способно переплюнуть то, что он читал до этого. Если гнусные покушения на чужую неприкосновенность и невинность — то есть то, что Субин примерно представлял о книге, когда забирался на подоконник и морально готовился к чтению подобных сцен, то подробное описание наказания, нет, пытки, заставило Субина отвернуться и зажмуриться, пытаясь избавиться от представленных картинок в голове.       — Достаточно, — Ёнджун решает прекратить экзекуцию, потому что заметно побледневший Субин начинает втягивать воздух через рот, надеясь так немного успокоиться. Он берёт себя в руки быстро, закрывая книгу и спрыгивая с подоконника, чтобы быстрым шагом направиться к шкафу и положить этот ужас на место. — Таким образом, против меня только законы, но их я не боюсь: моё золото и моё положение ставят меня над этими вульгарными запорами, в которые стучатся одни плебеи, — Ёнджун цитирует фрагмент из начала книги, однако Субин на секунду ошибочно принимает его слова за правду.       Ёнджун удовлетворенно поднимается с кресла и подходит к Субину, который отчего-то делает шаг назад.       — Скажи, — начинает Ёнджун, — что бы ты сделал, если бы я оказался твоём номере? Без тебя. Просто потому что я так захотел, — оказавшись достаточно близко, чтобы прижать Субина к шкафу, он кладёт ладонь на его шею, поглаживая большим пальцем вдоль линии челюсти.       — Объяснил бы что это неправильно, — Субин отвечает как-то неуверенно.       — Что ты сделаешь если у меня нет совести? — Ёнджун подаётся ближе и оставляет поцелуй на чужих губах. — Лучше всего мы способны понять то, что можно почувствовать на себе, — он кладёт руки Субина на свои бёдра. — Я не хочу ругать тебя, объяснять что хорошо, а что плохо, — Ёнджун оставляет ещё один короткий поцелуй на разомкнутых губах. — Пора научиться расставлять приоритеты. Если ты понимаешь это только через наказания, то, поверь, если я спокойно читаю «это», наказания будут самыми изощрёнными, и это не то, что тебе понравится, — Субина сначала бросает в холод от его слов, но затем приятное тепло внезапно стало разливаться внизу живота. Он рвано выдыхает и кивает, лишь бы Ёнджун сбавил темп и не смотрел на него так, что хочется либо стыдливо спрятаться в страхе, либо раздеться.       Мелькнувшая искра не ускользает от Ёнджуна, он ещё мгновение удерживает его, пытается найти в этих глазах осознанность и понимание услышанного. И замечает их лишь на глубине. Ёнджун отпускает его руку и возвращается к своему рабочему месту, понимая, что выбрал верную тактику.       — Займи себя чем-нибудь другим. Я занят, — он придвигает к себе бумаги, больше не посмотрев в сторону Субина, который только рад удалиться, потому что с каких пор разозлившийся Ёнджун, намеревающийся наказать Субина, кажется таким сексуальным? Он был таким серьёзным в этот момент, и почему-то за страхом следом увязалось возбуждение.       От Ёнджуна с самого начала не скрылось то, как неровно стоял дневник. И пусть он не играет существенной роли, да и Субин вряд ли разобрал там что-то, он не мог не продемонстрировать последствия его проступка.       Покидая кабинет, Субин мысленно пытается заглушить нежелательные образы из одного дня из «Ста двадцати дней Содома» с участием себя и Ёнджуна, и думает как жалко выглядел тогда, когда Ёнджун прижал его к шкафу. Потому что больше читать подобное Субин не намерен, и он уверен, это «наказание» лишь верхушка айсберга, потому что совершенно точно можно сказать, Ёнджун из тех, кто способен на гораздо большее.       Всегда ли Субин был ненормальным или только с Ёнджуном он превращается в огромную нелепую массу из низменных чувств, легко поддающуюся его контролю?       Бомгю находит какую-то книжку с картинками, так сначала думает Тэхён. В баре было скучно по всей видимости, поэтому Бомгю, находясь в полном уединении, изучал эту самую книжку со сложным углублённым в психиатрию текстом и чернильными картинками. Одиночество очень быстро надоело ему. Взяв с собой книгу, перед этим согнув уголок страницы на первой трети от всей книги, Бомгю быстро покидает бар, не беспокоясь о его сохранности в его отсутствие.       Ближе всех находятся номера Жизель и Карины, поэтому он решает начать свою терапию именно с девушек. Постучавшись в номер Жизель, он прислушивается, но девушки в номере нет. Он дёргает ручку двери на всякий случай, чтобы убедиться. Заперто. Жизель сегодня очень повезло.       Бомгю не стучится в номер Карины — оттуда вдруг раздаются истошные крики, проклятия и всё в этом духе. Поэтому он спокойно открывает дверь, собираясь ставить на девушке свои психиатрические опыты, основываясь на знании из меньше половины прочитанной книги о каком-то тесте. Карина стоит на своей кровати, сминая голыми ступнями заправленные простыни, и держит руками стул, намереваясь отбиваться деревянными ножками, будто бы защищаясь от зверя. Она выглядит затравленной, напуганной и самое главное ненакрашенной. Она громко кричит, заявляет, что все вокруг считают её сумасшедшей и она больше так не может. Жизель пыталась её успокоить до этого момента, но сейчас просит замолчать.       Бомгю открывает страницу в книге, которую он больше всего запомнил, показывает Карине чёрно-белый рисунок на одной странице, на второй был текст, и спрашивает что на нём она видит. Карина заверяет, что она бросит в него стул, если он не уйдёт. Терапия не удалась, хотя пациентка в ней очевидно нуждается. Бомгю попытается применить свои знания на ком-то более уравновешенном.       Жизель просит его молчать и говорит, что уладит здесь. Бомгю совершенно всё равно что с ней будет, это далеко не его забота. Тем более здесь его «врачебные» навыки никто не ценит. Он спускается на первый этаж в вестибюль и мчится к Тэхёну сразу же.       — Что ты здесь видишь? — Бомгю открывает страницу с первым рисунком. Точнее, пятном.       — Ерунда какая-то, — Тэхён пожимает плечами, тогда Бомгю заставляет дать ему хотя бы ассоциацию. — Пусть будет летучая мышь.       — Ну теперь всё понятно, — Бомгю листает к другой странице и показывает пальцем на другое изображение. — А здесь?       — Что тебе понятно? — Тэхён присматривается к следующей картинке, пытаясь подобрать нужную ассоциацию.       — Ты агрессивный и злой, — делает своё экспертное заключение Бомгю. — Что ты тут видишь?       — Человечки странные, — Тэхён наклоняется чуть ближе к странице, чтобы присмотреться, — они как будто за руки держатся. Что это значит?       — Ты одержим сексом, кажется, — неуверенно произносит Бомгю, придвигая к себе книгу и начиная искать что-то в тексте. — Не уверен, это на тебя не похоже.       — Неужели тебе нужна книга, чтобы оскорбить меня? — беззлобно усмехается Тэхён, потому что сейчас во всей этой полутемноте, где свечи погасли чуть ли не все разом, Бомгю чувствует себя так комфортно, как если бы это было Рождество в кругу семьи. А все они его большая разношёрстная семья, в которой ему, как кажется, комфортнее, чем героям в семейных рождественских фильмах.       Тэхён задумчиво листает страницы, изредка вчитываясь в некоторые предложения, пока Бомгю, стоя рядом, вместе с ним перечитывает некоторые абзацы заново, пытаясь анализировать полученные результаты.