Hotel

«Нет ничего заразительнее порока». Маркиз де Сад «Сто двадцать дней Содома»

      Субин целует его в разомкнутые губы, но Ёнджун не отвечает на поцелуй. Его пустой взгляд устремлён в потолок, когда Субин хаотично целует его в уголок рта, мазнув губами по щеке, втягивает бледную кожу на шее. Как же Субин возбуждён, до невозможности, до самых животных инстинктов. Он кусает, следом целуя оставленный от зубов след, и снова кусает до выступающих красных капель цвета спелой красной смородины. Умертвительно-завораживающе.       Остановиться не представляется возможным, он снова примыкает к чужим губам, но ответа по-прежнему не следует. Субин толкается в его тело, придерживая за бёдра, давит пальцами на кожу, оставляя желтовато-фиолетовые следы.       Он в никуда шепчет признания в любви, целует в холодные губы, стонет от тесноты вокруг члена и сходит с ума от этого безжизненного взгляда. Субин тихо просит, так, чтобы услышал только Ёнджун, словно что-то или кто-то есть рядом, чтобы он сказал, что любит его тоже. Для него это предельно важно, он не сможет сделать следующий вдох, если Ёнджун ему не ответит. Но он не отвечает, он не делает вообще ничего. Его тело медленно остывает в объятиях Субина.       Субин вздрагивает, когда открывает глаза и, к своему счастью, понимает, что это всего лишь сон. Он прикрывает глаза, пытаясь восстановить сбитое из-за кошмара дыхание, кладёт ладонь на грудь, словно увиденное едва не напугало его до смерти. Пытаясь разглядеть в темноте время на настенных часах, Субин приподнимается на локтях, сосредотачивая плохое зрение на стрелках. Всего лишь полпервого, не зря же говорят, что кошмары настигают либо в начале сна, либо под утро.       Улегшись назад Субин поворачивается к спящему Ёнджуну и, кажется, не слышит его дыхания. Может это бред, вызванный неприятным сном, но Субин трясёт его обеими руками за плечи, тогда Ёнджун недовольно мычит и просит оставить его в покое, переворачиваясь на бок спиной к Субину. Это приносит Субину невероятное облегчение. Он прижимается к Ёнджуну со спины, оставляет смазанный поцелуй на его шее, и обнимает его одной рукой, надеясь спокойно заснуть и проснуться утром без кошмаров.       Вопреки всем ожиданиям утром его начинает трясти Ёнджун, то ли в наказание за то, что было ночью, то ли из вредности, хотя, наверное, всё сразу. Субин жалуется, спрашивает, к чему спешка, ему всё равно никуда не надо, но Ёнджун непреклонен, он настаивает, что ему нужно кое-что увидеть.       — Что ещё я не видел? — возмущается Субин, поднимаясь с постели, когда Ёнджун забирает из-под него подушку и бросает в лицо.       — Много чего, — Ёнджун по-свойски открывает шкаф, кидает в Субина первую попавшуюся футболку и поворачивается к нему. — Я подожду тебя здесь.       — А если я стесняюсь? — сонным голосом дерзит Субин, откладывая подушку в сторону и берясь обеими руками за брошенную футболку.       — Не говори ерунды, — Ёнджун подходит к нему, смотрит сверху вниз и кладёт ладонь на его спутанные от сна волосы. Субин очень хочет притянуть его к себе за галстук и поцеловать, но не делает это по многим причинам: он слишком устал и не выспался, он всё ещё помятый и разбитый из-за ночного кошмара, который он ещё не может забыть, а ещё он ранним утром не в лучшем виде, поэтому даёт заднюю и не позволяет себе такую вольность.       Субин искренне не понимает зачем Ёнджун поднял его так рано, ещё даже солнце не выглянуло. Нет, Ёнджун точно издевается, это по-другому не назвать. Он ведёт устало плетущегося Субина по коридору, придерживая под руку, будто в любое мгновение он может упасть и уснуть здесь на грязном ковре.       — Посмотри на эти картины и скажи, что ты видишь, — Ёнджун останавливает Субина за предплечье, заставляя его обратить внимание на то, что случайно, как кажется Субину, захватило его внимание. Несмотря на то что Ёнджуна привлекает абстракция подобного характера (Субин успел это выяснить во время их бесед об искусстве, тогда Ёнджун сказал что взгляд Субина на подобные вещи слишком тривиален и что ему следует расширять кругозор), сказал он это как-то небрежно, несмотря на уважение к авторам таких полотен.       Субин становится плечом к плечу к Ёнджуну, замирает, пытаясь найти в изображении перед собой хоть какой-нибудь смысл, кроме завуалированной под пейзаж обнажённой фигуры.       — Мне нужно, — он переводит взгляд на соседнюю картину, надеясь увидеть что-то высокое и непостижимое там, но хоть картина структурирована иначе, отвратительное изображение непристойностей имеется и там. И во всех других картинах на этом этаже, — пересказать то, что здесь…       Субин не знает, как правильно закончить предложение, но уверен, что Ёнджун его понял и без этого.       — Субин, — он вздыхает, и это с таким напускным видом, словно на всех картинах здесь изображён один символ, у которого только одно название, но Субин упрямо не хочет называть вещи своими именами. Наверное он даже похож на уставшего родителя, который делает домашнее задание с ребёнком после тяжёлого рабочего дня. — Это будет непросто, но постарайся отвлечься от всего что тебе навязывало окружение на протяжении всей твоей жизни. О том, что красота субъективна, например, — Ёнджун делает пару шагов и останавливается у Субина за спиной. — Чужие знания мне сейчас не нужны, — он кладёт ладони Субину на плечи, и тот вздрагивает, хотя и ожидал чего-то в этом духе. — Мне нужны твои чувства.       Искренне не понимая намерений Ёнджуна, Субин думает, что упускает в картинах важную деталь, но опять сталкивается с тем, что видел вначале. Может Ёнджун и не назовёт его идиотом, но Субину так хочется казаться таким же идеалом в его глазах, каким он сам видит Ёнджуна.       — Это должно быть что-то исключительное, специфичное, — пользуясь случаем, Ёнджун скользит ладонью по предплечью, не прерывая контакт с мигом покрывшейся мурашками кожей. — Что вызывает в тебе больше эмоций? — его рука замирает возле талии, а пальцы сжимают ткань футболки. — Представь или вспомни то, что считаешь самым прекрасным, — Ёнджун задирает футболку и касается разгоряченной кожи. Второй рукой он накрывает прикрытые веки Субина, не позволяя самовольно покинуть воображение.       И Субин представляет Ёнджуна. Боги, как же он прекрасен. Субин старается не думать о том, что кто-то настолько красивый не просто обратил внимание на такого как Субин — это настоящее совершенство во плоти испытывает к нему взаимные чувства, не пренебрегает беседовать с ним на самые различные темы, целует так страстно, желанно, что проще поверить в то, что это сон.       — Красота трогает лишь поверхностно, — Ёнджун резко прижимает его к себе, поглаживая пальцами под ребрами, и Субин в исступлении шумно выдыхает. — Уродство проникает глубже, — прикосновения перемещаются ниже, пальцы поддевают кромку брюк. — Что ещё способно вызвать такое потрясение?       В мнимой попытке взять ситуацию под контроль Субин кладёт руку на чужое предплечье, боясь, что они могут зайти далеко. Определённо сейчас не место для чего-то подобного, тем более кто угодно может появиться в любой момент.       Но Субин подчиняется ему — всегда, казалось, выполнял то, что Ёнджун ему говорил, и лучшего он не мог пожелать для себя, чем преклоняться перед ним. Представленный образ нехотя сменяется, Субин мысленно пытается изобразить то, что в его представлении является уродством, но ни одна иллюстрация надолго не задерживается. Сначала он представляет омерзительные пошлые картины, которые совсем недавно пытался изучить, но и они не вызывают бурных эмоций, только лёгкую неприязнь, но никак не желание отвернуться, чтобы не видеть этого.       Он вспоминает ту мерзкую книгу, в которой необычайно подробно описывались противные события — это уже вызывает трепет внутри, хотелось бы никогда не знать о том, что происходит на этих страницах и что может быть там дальше, не знать о существовании этой книги в целом, не знать о де Саде.       Тогда Ёнджун поступил с ним слишком жестоко. И хоть Субин до этого времени почти не вспоминал о том, что прочитал вслух в тот день, сейчас он уверен, что теперь это воспоминание укоренилось в нём.       Уродство.… Да, это точно оно. Но мысли невозможно подчинить полностью. Непроизвольно возникает образ Ёнджуна, такого невероятного, такого удивительного. Заставляющего Субина смотреть на эти картины, вынуждающего его прочесть «Сто двадцать дней Содома». Субин хмурится, пытается убрать нежелательные образы, потому что, нет, Ёнджун не может быть уродством, это не складывается в его представлении...       — Чем больше грязи и разврата в объекте, тем больше он влечёт, — без стеснения ёнджунова рука скользит под кромку белья, и Субин чувствует, как сам позволяет этому случиться, потому что невольно расслабляет свою хватку. Субин шёпотом просит прекратить, но звучит так неуверенно, что сам не знает хочет ли остановиться. Ёнджун и сам срывается на шёпот, говорит, что Субин настоящее произведение искусства, эти слова сладко бьют в солнечное сплетение. — Представь то, к чему обещал себе не прикасаться, — и это не представляется возможным, потому что Ёнджун оставляет поцелуй на его шее — это всё, о чём может думать Субин. И, может быть, был бы шанс переиграть в свою пользу, но Ёнджун обхватывает рукой член, Субин запрокидывает голову на ёнджуново плечо, захватывая ртом воздух. — Какой путь доставит тебе удовольствие: простой, не доставляющий тебе забот, или развилистый, полный трудностей, но по его окончании ты испытаешь наслаждение? — Ёнджун принимается двигать рукой под аккомпанемент вздохов.       Мысль о том, что их могут заметить, распаляет желание, доводит до сумасшествия, подавляет здравую — взять Ёнджуна за руку и вместе с ним дойти до номера, чтобы продолжить, но, кажется, Ёнджуна привлекает само их положение, чем процесс; он всегда добивается этого, любит расставлять позиции так, чтобы понаблюдать за становлением Субина на путь порока, и пусть это лишь временное удовольствие, от его редкости Ёнджун испытывает от него ещё большую экзальтацию.       — Лёгкий, — Субин отвечает на выдохе, поддаваясь воле страсти и укладывая ладонь на шею Ёнджуна так, чтобы он оставил еще несколько поцелуев на субиновой шее, — выберу лёгкий путь, — и он отвечает честно, потому что долго думать о таких вещах ему сейчас не прельщает.       — Хорошо, — Ёнджун оставляет мокрые поцелуи на шее, спускается к плечу, не отрываясь от кожи, и обжигает своим дыханием влажные следы. — Только это неправда, — он ускоряет движение руки на члене, а Субину хочется обессиленно повалиться назад, чтобы Ёнджун поймал его. Он не в состоянии стоически выдержать подобное, потому шепчет, словно в бреду, что говорит правду. Он по-прежнему ничего не видит, но сейчас это не так важно, Субин просто хочет, чтобы это быстрее закончилось. — Я лучше всех знаю, насколько тебя влечёт уродство, Субин.       Их могут заметить, нет, за ними могут подглядывать — в этом должно быть мало приятного, но именно от этих представлений Субин не может сдержать стона и следом поджимает губы. Почему они всё ещё продолжают?       Субин сжимает предплечье руки, которая быстро надрачивает ему, но это не возымело никакого эффекта — Ёнджун слишком силен, и от этого хочется подчиниться ему лишь сильнее. Субин мечтает в беспамятстве упасть перед ним на колени и сделать приятно прямо здесь, в этом коридоре, в окружении картин с бесстыдным содержанием.       Ёнджун отдаёт ему слишком много, это никак не может уместиться в неопытном теле Субина и скованном предрассудками уме. С губ срывается ещё один стон наслаждения, но теперь страх быть услышанным эволюционировал в похоть и предвкушение. Он подаётся навстречу движениям руки, толкается бёдрами и стонет на повышенной тональности. Этому чувству нет объяснения, так же как их действиям нет оправдания. Это проносится по телу мелкими взрывами, а перед глазами в кромешной темноте сияют зародившиеся огни фейерверков.       В последний момент Ёнджун убирает руку, позволяя Субину открыть глаза, и опускает на шею. Колени подрагивают, поэтому Субин решает облокотиться на грудь Ёнджуна, отзываясь на каждое прикосновение стоном. Ёнджун что-то шепчет ему в изгиб шеи, нежно, ласково, но слова его грязные, Субин даже не пытается внять им, он замирает в чужих объятиях, буквально пребывая на грани, и кончает, зажмурившись до вспышек перед глазами.       Аккуратно помогая Субину опуститься на пол, Ёнджун присаживается рядом, так и не выпуская его из своих объятий. Он показательно вытирает испачканную в сперме ладонь о свою рубашку, совершенно не жалея об этом.       — Ты на удивление хорошо справился для «не ценителя», — Ёнджун по привычке склоняет голову на бок, чтобы запечатлеть нежный румянец на щеках Субина. — Мне нравится, когда ты такой.       Субин пытается восстановить сбившееся дыхание и старается не смотреть на Ёнджуна, вместо этого он замечает пресловутые картины, и ему хочется спрятаться и от них, и от этого невозможного Ёнджуна.       — Хватит, — на выдохе шепчет Бомгю, опираясь кончиками пальцев на грудь Тэхёна, — пожалуйста, — прикрывая глаза, он приподнимается на члене и резко опускается, судорожно выдыхая через рот. — Хватит с меня, — умоляюще просит Бомгю, зажмурившись, будто бы представляет что-то страшное.       — Давай прекратим, — предлагает Тэхён, приподнимаясь и коснувшись предплечья Бомгю. Тот снова начал бредить, чем вызывает у Тэхёна тревогу и нежелание продолжать.       — Нет, — кажется, что Бомгю всё ещё в своих жутких мечтаниях и что просьба Тэхёна просто совпала с его бредом. — Я хочу связать тебя, — он подталкивает ладонью Тэхёна на постель и вновь приподнимается. — Не надо, пожалуйста, — опускаясь, он стонет так жалобно, словно кто-то прямо сейчас сделал ему очень больно. Тэхёну невыносимо видеть Бомгю таким сломленным, он больше не хочет продолжать. — Ты ужасен, — его голос дрожит, тело пробивает болезненная дрожь. Бомгю устало укладывается на грудь Тэхёну, обеими руками обнимая его за плечи. — Я не хочу быть там, Тэхён, — осознанно произносит он, чем пробуждает у Тэхёна искреннее чувство сожаления от невозможности самостоятельно подкрутить нужные гайки у него в голове, чтобы привести этот сложный механизм в порядок.       Внутри терзает слепое желание позаботиться о Бомгю, как о младшем брате, завернуть его в одеяло и оставить отсыпаться до рассвета, надеясь, что когда он проснётся, ему станет лучше.       — Я постоянно вижу, — Бомгю вздыхает, когда Тэхён успокаивающе проводит ладонью по его волосам.       — Что ты видишь? — нежные прикосновения Тэхёна Бомгю ошибочно принимает за материнские. Он больше не может сдерживать слезы. — Прости, можешь ничего не говорить, — Тэхён всей душой ненавидит свою бестактность.       У Бомгю больше нет сил находиться в его объятиях. Он заставляет себя отпрянуть и выпрямиться, выпутываясь из нежных объятий. И вот он, с красными от слёз глазами, пустым взглядом и перманентной усталостью на лице, вновь опускается на члене, стонет будто бы даже не от удовольствия и в самом плохом смысле этого слова сводит Тэхёна с ума и доводит до отчаяния.       — Ударь меня, — просит он, глядя Тэхёну в глаза.       — Нет, — выдыхает Тэхён, перехватывая запястья Бомгю.       — Ударь меня, Тэхён, — настаивает Бомгю, не переставая двигать бёдрами. — Я прошу тебя.       Такая просьба оскорбляет Тэхёна. Он берёт Бомгю за талию и немного грубо бросает его на кровать, сам нависая сверху.       — Нет-нет-нет-нет… — плачет Бомгю, слабо и почти безвольно стучит ладонями Тэхёну в грудь. — Пусти меня, я не хочу.       Вместе со слезами в его глазах блестят страх и отвращение, будто бы перед ним не Тэхён, а кто-то или что-то ужасающее. Выпустить Бомгю из объятий он не может, тот может выкинуть что-то непредсказуемое в таком подавленном состоянии, поэтому, прижимая его к себе, слабого и почти не сопротивляющегося, Тэхён надеется лишь на одно временное средство спасения, чтобы Бомгю поскорее заснул, слёзы быстрее столкнут его в сонную безмолвную пропасть.